Картинки биографии
КАРТИНКИ БИОГРАФИИ
Чем дальше от Кремля, тем он кажется больше. Закон «обратной перспективы». Всё наивное искусство, все рисунки, нарисованные хоть детьми, хоть взрослыми не обучавшимися «академическому» из этой «обратной перспективы» и состоят. Разумеется, и вся каноническая иконопись, коей не коснулся академизм такая же. То, что изображено на заднем плане по размеру больше переднего. У мифологизированного народа ничего не видевшего кроме своей деревни, не имевшего ни радио, ни газет, до появления спутникового телевидения, Столица в придуманной для них большой сказке представлялась как что-то очень во всех отношениях великое и ответственное. Цыгане в таборе не сомневаясь говорили мне, что Сличенко (известный цыганский певец) живёт в Кремле и улицы в Москве моют мылом. Если бы я облазивший Москву с самых социальных низов до почти самых верхов стал рассказывать им, что и в самом Кремле всё, в сущности, так же, как и везде, ну разве, что питание, одежда, и т. д. получше, а бардак точно такой же, они не поверили бы.
Большинство моих картин сделано на «позаимствованных» в Кремле ДВП (оргалит). И эти мои приключения также как и всё остальное были сплошными анекдотами. Так на пример, когда на всех улицах Москвы милиционеры со строгими лицами требовали у прохожих объяснить почему те в рабочее время не на работе и доказать, что то, что они держат в руках не ворованное, а купленное в магазине, а значит предъявить кассовый чек, я, на основательно груженом двухметровыми ДВП и подрамниками кремлёвском Уазике, беспрепятственно выезжал из музея Ленина. Милиционеры, огородившие по случаю приезда главного начальника какой-то соцстраны всю Красную площадь, весело приветствуя водителя УАЗ раздвигали турникеты. Я спокойно доехал через пол Москвы до своего подъезда. Спокойно разгрузился. Приставать к машине с таким номером никому бы не пришло в голову. Перед тем как грунтовать и мазать красками, я проклеивал ДВП клеем ПВА, так же кремлёвским. В магазинах ПВА не продавалось. Периодически заходил со служебного входа в музей. Вместо вахтёра там сидел офицер милиции с высшим образованием. А как же вы думали это вам ни хухры - мухры. Директор музея ездил на персональной Чайке, на которой, если бы мне нужно было бы куда-то съездить, я бы легко не дорого договорился с водителем. Звоню по служебному номеру. Василий говорит подходи к окну. Захожу со двора, а напротив окна почти впритык обслуживающее Красную площадь отделение милиции. Стоят в шеренгу пять милиционеров, а офицер говорит им какие-то напутствия. Немножко заробел я. А Василий в окно, иронично улыбаясь, говорит: «Банку давай». Протягиваю трёхлитровую с заранее приготовленной пятирублёвкой. Вернулся он и образцово показательно вытянув вперёд указательный палец говорит: «Ещё рубль». Чтобы дать не приготовленный рубль надо перед милиционерами вынуть из кармана всё и выделив, протянуть ему. Я робею. Он, иронично глядя на меня говорит: «Страшно, когда боишься». Хоть ни в музее, ни в отделении милиции меня никто не знал, в такой ситуации я, по понятиям, был как бы свой, а значит неприкасаемый. Если бы всё такое я рассказал в любой провинции, конечно никто бы не поверил. Уж если отец моего друга москвич, не смог поверить в моё очень невесёлое, тем более для фронтовика приключение, связанное с Мавзолеем и потрясённый, в очень тяжелом эмоциональном состоянии повторял: «Этого не может быть», то о чём уж говорить в провинции.
Кремлёвских и около кремлёвских приключений было много. Но это отдельная тема. Вот со всеми своими впечатлениями, я и ездил по другой - периферийной Росси. Попутно делал наброски, эскизы того, что и изображено на кремлёвских ДВП. Но это, как всегда, не нарочно. У меня почти всё как в кино по какому-то кем-то написанному сценарию.
Через четырнадцать лет после Гагарина, проложившего всему человечеству дорогу к звёздам, я, колупаясь в полном бездорожье, разглядывал нищую, голодную страну в большинстве мест не имевшую даже обыкновенного водопровода. Обыкновенным было 70-ти летним старушкам в мороз тягать из колодца по два ведра ледяной воды. Цеплять на коромысло и влачиться по скользкой тропинке. А если выпал снег, проваливаясь по колено гадать, где под ним лёд и всё-таки, поскользнувшись, вертаться к колодцу и тягать всё с из нова. Когда я спрашивал их, костлявыми руками полоскавших в проруби бельё – «Не зябко ли рукам-то?» - они, улыбаясь отвечали: «Мы привычно». Обыкновенными были и «Вечные огни» - торчавшие рядом с райисполкомами трубы с горящими круглосуточно газовыми факелами. Обыкновенным был и отвод трубы в райисполком, где, не ощущая никакого кощунства, на этом газе жарили яичницу. На мои вопросы «откуда газ?» - все улыбаясь отвечали: «Так магистраль». На вопрос: «А вам газ? В избу?» все начинали хохотать. Так устроены эти люди, с которыми можно вытворять всё, что вздумается и при этом пугать их «страшным русским бунтом. Беспощадным… и т. д.» Эта нищета поколениями кормила и всемирное коммунистическое, и народно-освободительное движение Африки, Азии и латинской Америки, и соцлагерь. Так испокон веку прирученные, они гордились своей бедностью ради «помощи другим». Нынче людей в этих места уже нет. Только бурьян.
С раннего детства заметил я, что на всех тяжелых работах у нас в основном бабы. Ясное дело фашисты мужиков наших поубивали, покалечили. Но мы им врезали. И бабы наши мужикам подстать, если надо всем фашистам ****юлей отвесят. Однако частенько расспрашивая старичков про их дореволюционное житьё бытьё получалось, что так было всегда. И это было обыкновенно. Повзрослев, прочёл в воспоминаниях М. Горького, как он молоденький выходя из леса увидел запряженную вместо лошади бабу, а с ней двух мужиков. Один на плуг давит, другой семена разбрасывает. Принялся Горький с негодованием освобождать бабу из неволи. Сбили его с ног и давай топтать. А баба, долбая, приговаривает: «Бей его хлеще ёбнутого!»
Бабы, разные, чаще русские, просто, потому что раньше их в России было намного более других, это для меня центральное всеобъемлющее разглядывание жизни. Картинка «Счастливого пути» - № 125 в придумывании не нуждается. Беспрерывно постоянно я находился в ней с рождения. Нынешним москвичам невдомёк, что прошлая Москва была соткана из многочисленных радиальных и кольцевых железных дорог. МЦК, это бывшая кольцевая товарная. Каждый день после школы, открыв дверь нашей землянки, не заходя, бросал ненавистный портфель и отправлялся в путешествие разглядывая в том числе и как бабы таскают рельсы, шпалы… Орудующие увесистым молотом старушки было обыкновенным. Во взрослых путешествиях при отъезде с любых вокзалов видел плакаты «Счастливого пути» и повсеместно всё тот же бабский флешмоб. Работающий с ними мужик был редкостью. А вот начальниками таких бригад, были только мужики. Сидит он, как правило худенький, или лежит где-нибудь в теньке, рядом пузырёк. Старушка с молотом на бесконечной от куда-то куда-то дороге длинною в жизнь, это очень грустный для меня символ.
8 марта. Выхожу из очередной периферийной гостиницы. На фоне плаката: «Поздравляем с международным днём солидарности трудящихся женщин!» навстречу мне идут три трудящиеся. Одна лет 25, другая 40, третья за 50. У каждой под левым глазом обширный свежайший синяк. Глядят на меня и как-то, толи озорно, толи счастливо, широко улыбаются. Понимаю, мужики к празднику дружно пошутили. Накидал в блокноте шпаргалку, да призадумался, а как же это делать? Натуралку? Обидятся люди. Скажут: «За что же ты нас-то? Кто тебе здесь чего плохого сделал? У других разве как-то по-другому? Тогда зачем нас?» Ну ладно если какой-нибудь местный самоучка со свойственным ему примитивным наивом нарисует, посмеются. Он же свой. Сор из избы не денется. «А ты-то с Москвы, настоящий. На весь мир нас за позорил». Ну а если не натуралка, то как? Твои никому не понятные мудрёные каракули? Сдохнет живость. Решил никак не делать. Пусть останется в памяти не законсервированное впечатление. Таких разных живых сюжетов было очень много. Они-то, перемешавшись и превращались в визуальные образы, но так и не воплощённые. Например, № 457 на (картоне) вместе с другими набросками живое впечатление сразу после концерта в тюрьме. Можно разглядеть цифру 17. Это за спинами зеков в зале стандартный, как и на «воле» плакат во всю стену крейсер Аврора и дата 1917г. И если на «свободе» всенародный юмор наглядной агитации, расходившейся с действительностью, всех веселил, то здесь этот юмор сильно чернел. И из этого тоже делать ничего не стал.
Композиция «Маруся» № 110 – 111 возникла сразу, но без текста. Симметричная, уравновешенная, монументальная. Как всё официально пропагандистское, с омерзительной для меня начальницей, якобы «общественной организации Советских женщин» Терешковой. Никакого отношения к космосу не имевшей. После всех подготовок оказавшейся по всем показателям последней. Но Хрущёву, лично отобравшему её, был нужен не высококлассный специалист, как дублёр Пономарёва (окончившая МАИ, работала инженером в Институте прикладной математики АН СССР под руководством М. В. Келдыша. Была пилотом, водила самолёты По-2 и Як-18.) или Соловьёва (Высшее образование. Парашютистка - абсолютная чемпионка СССР 700 прыжков), а безупречный с точки зрения идеологии символ. Простая текстильщица из рабочей семьи, ставшая начальницей фабричного комсомола, 90 прыжков – первый разряд. Вот дневник генерала Каманина 29 ноября 1962: «По здоровью и подготовленности Пономарева могла бы быть 1-м кандидатом на полет, но ее поведение и разговоры дают основание сделать вывод, что в моральном плане она неустойчива. Пономарева часто повторяет: «Я хочу брать от жизни все». Терешковой она заявила: «Тебя безвозвратно испортили комсомол и партия». При такой, тянущей уже на «аполитичность» аморалке делать из неё всемирный символ Советской женщины, конечно, ни в коем случае. Посадили куклу в автоматику, где как выяснилось из рассекреченных документов она и физически натурально обкакалась, и не смогла выполнить ни одного задания. Вынули пересадили куклой в автоматизированный функционал штатных чиновников. Никакого персонального значения она нигде не имела. И туда и сюда вместо неё можно было бы посадить кого угодно. Результат был бы тот же. Но парадный символ «Советской женщины!» для всего человечества получился отменный! Больше никого запускать не нужно. Женский отряд расформировали.
Прибавилась к «прославленной», беспробудно пьяной ткачихе Кате Фурцевой, учинившей вместе с главным начальником страны безграмотным алкоголиком Хрущёвым «борьбу с пьянством и алкоголизмом», ещё одна всемирная гордость. В стране равных возможностей, где любая ткачиха может запросто стать, и начальницей выдающихся «деятелей культуры», и первым космонавтом. Эти ставшие «великими» бабы, как бы не знали, что творится в реальных узаконенных гетто лимитчиц. Я был знаком, и с ткачихами Трёхгорки, и отработал три недели на сахарном. Бывал в их бараках, общагах, и в Краснопресненском парке. Где нередко «сахарные» дрались до крови стенка на стенку с «трёшками» за приходивших в парк поебаться московских мальчиков. А те в свою очередь регулярно били девочек второго сорта, дававших всем подряд, терпевших любые издевательства ради того, чтоб хоть как-то зацепиться за прописку. Но, в большинстве приезжавшие 17-ти летними через два три года уезжали, оставляя поле боя очередной поросли. И весь этот реальный геноцид творился ради снижения себестоимости продукции. Такая же «экономическая» подоплёка была и для негров на хлопковых плантациях. Когда поехал по стране наконец-то понял почему в Москву бегут так много людей. В конце моей жизни «гордость всех женщин», как всегда, от имени всего советского народа заявит всему человечеству о госперевороте Путина. А если я с переворотом не согласен, то мне, как всегда, в антифашистской по утверждениям Путина стране, положено от пяти лет тюрьмы. Но это потом. А пока я лох, занимаясь «Марусей», разместил в центре композиции, в силуэте тени «Царь колокол». Попал мне в руки очень кстати, и валдайский колокольчик с непонятной надписью: «Валdа купи нескупись с нимъ еsаt веселiс». Сказали, что это якобы по- старославянски. Добыл на ксероксе соответствующий алфавит, но и с этим вышло приключение. Прихожу в Спасо - Андроников монастырь. Как и везде в те времена всё по-простецки. Ни у распахнутых настежь ворот, ни где угодно никаких охранников. Запросто захожу в реставрационную мастерскую. Стоят на полу рядами много икон. Людей нет. Бери себе и уходи. Никто не заметит. На второй этаж ведёт отвесная лестница. Там женские голоса о чём-то судачат. Мои оклики услыхали не сразу. Спустилась одна. Спрашивает: «Чего?» Тыкаю пальцем в алфавит. Спрашиваю: «Как произносится?» Она напрягла глаза, говорит: «Что за белиберда? Нет таких букв. Вот такая есть, и эта есть, а этой и этой нет». Поговорили коротко. Она, не дожидаясь моего ухода, полезла вверх продолжать реставрации. Ну и я ушел. Иконы брать не стал. Зачем они мне. Сделал первый вариант Маруси с буквами № 110. Решил сделать второй двухметровый № 111 с очень интересной рамой, но до рамы не дотянулся. Опять значит не закончил. И, как всегда, вспомнил матушкины ворчания: «Никогда ничего до конца не доведёт».
Примерно после 12-ти лет все кроме меня знали, что я буду художником. У меня никаких таких планов не было. Рисовал на уроках от невыносимой скуки. Если запрещали, размышляя за жизнь, иногда реально засыпал. В пятом классе на перемене прошел слух, что вместо заболевшей «рисовалки» будет другая. По звонку все построились у двери в класс. Появилась низенькая, похожая на старшеклассницу, одетая в очень яркие, разных цветов юбку, блузку, косынку… Это был сверх нонсенс! Тогда весь народ был одет в блёклые: черный, коричневый, синий. И хоть формально стиляг преследовать вроде бы перестали, а только продолжали культивировать общественную неприязнь, прийти так в школу учителю было очень дерзко. Я хоть не только теоретически был стилягой, но и практически доставил матушке очередные напряги. В третьем классе превратив школьные брюки в узкие «дудочки» и, при разрешенном маленьком чубчике, соорудил на голове настоящий стиляжный «кок». Увидев её, со свойственной мне простотой, сказал: «Светофор». При входе в класс проходя мимо неё получил подзатыльник. Конечно, я, не терпевший такого от взрослых, вспылил: «Чего!» Если бы такое было на улице я бы обложил её матом. Она, ехидно улыбаясь ответила: «Любя». Ладно думаю посмотрим, чего дальше. Опять какую-нибудь галиматью калякать. Но она объявила: «Сейчас будем рисовать лицо человека». Растерянность была всеобщая. А она, нарисовав на доске вертикальную линию, говорит: «Делим на три равные части. Длина лба, носа, подбородка одинаковые. Померяйте пальцами у себя. Все части равны». Я, померив, с восхищением подумал: «Точно. Давай дальше!» Но она после каждой нарисованной детали проходила между партами, поправляя тем, у кого не получалось. Ко мне не только не подходила, но даже издалека на меня не глядела. Я изнывал от нетерпения «Хули ты тянешь? Давай дальше». Но вот урок подходит к концу. Наконец она остановилась. Глядит сверху на меня. Я с низу на неё. Мы оба понимаем, что очень, очень друг другу нравимся. Но со звонком это взявшееся из ни откуда и исчезнувшее в никуда сновидение больше никогда не повторилось. Продлись оно на всю мою юность может сложилось бы как-то иначе. Но, конечно, кардинально изменить всю мою путанную судьбу вряд ли бы получилось.
Зашла ко мне однажды молодая женщина. Сказала, что её сестре скрипачке очень нравится художник. «Он часы как-то так рисует. Она хочет купить такую». На мою подсказку: «Дали?» Она радостно кивнула. Мне сразу припомнилась моя первая любовь в первом классе. Накрахмаленная круглая отличница Галя Гончарова. Возили её далеко в «Дом пионеров» учиться сразу и на скрипке, и пианино, и танцам. Решил я её выебать. В аптечном киоске работала подслеповатая тётя. Заходил я к ней за жизнь поговорить. За одно и для Гали дорогие духи Красная Москва притырить. А тут гляжу детские гандоны. Не знал я, что эти резинки надевают на перебинтованный палец. Раздал пацанам. Говорю: «Надевайте. Сейчас Гальку выебем». Стал в сортире надевать. Не получается. Плюнул. Ладно так выебу. Завалил её у её же подвального окна. Целую, лапаю. Она брыкается. Ну выебать не получилось. Её пиликания на скрипке были очень тошнотворные. Повзрослев, слушая в маленькой комнате дуэт профессиональных скрипачей, я обалдел от красоты звука. Это явилось причиной первого посещения консерватории, где, не зная ритуала – иностранцы отдельно, а быдла отдельно, я попёрся в запретное. Приключение с дипломатами вышло забавное.
Мне учиться танцам было смешно. Я без учёбы плясал наверно с рождения. Всё: и руссково, и цыганочку, и барыню, и яблочко, и вприсядку ёлочки-метёлочки. Выступал постоянно. Куда ни пойду везде кто-то у кого-то в гостях что-то отмечают. Тут же спляшу, спою. Я все хиты знал. И такую например: «Ах ты сука, ах ты ****ь. Ты кому дала ****ь. Не твоё мамаша дело. Не твоя ****а терпела. Не твой чёрный чемодан. Кому хочу, тому и дам». Все смеются. Плеснут детскую дозу. И наполняется моя душа настоящей жизнью в отличии от ненавистной школы, где меня, засыпавшего на уроках, реально будили. Либо просто калеки фронтовики где-нибудь на брёвнышке чекушечку цедят. Сейчас говорят, что они про войну молчали. В моём случае это не так. Присяду рядышком, слушаю как они поддатые меж собой про войну. И эта война, конечно, не такая как в кино и школе. Сбацаю им горемычным. Рассмеются они, плеснут детскую дозу. Ну а уж во всенародные праздники пока всю округу обойдёшь… Приплёлся я однажды, плюхнулся на диван. Матушка думала помру. Ан нет. Проспался и хоть бы хны.
Решил однажды наведу ка я шухеру в этом «Доме пионеров». Привёз меня туда батюшка. А дом оказывается стоит рядышком с яслями-детсадом, из которого меня до школы, забирали только на выходные. Но как только вышел я на свободу всем стало ясно, что опять меня уже никуда не заткнуть. В «ДП» две бабы. Одна на пианине, другая картавая говорит: «Сдадите деньги. Получите форму». Ну а я жду, когда мне скажут сбацай. Ну и конечно тогда все сразу от зависти попадают. Но вот заходят пацаны и девки. Все в белом. В одинаковых майках, трусах, и девчачьих гольфах. Пацаны в девчачьих гольфах (???!!!) Это уже конечно перебор. А картавая: «И раз, и два, и раз и два…» Говорю батюшке: «Пошли от сюда» Он: «Нельзя. Некультурно. Надо посидеть» Я громко: «Я в уборную хочу». Оглянулась картавая. Говорит: «Идите». Вышли мы. Прошелся я вприсядку «метёлочками» по коридору. Оглянувшись на напоследок, сплюнув сказал: «Фуфло». С этого момента моя первая любовь закончилась. Вообще-то с любовью было просто. Я был из таких мальчиков кого девочки подростки любят тискать, обнимать, целовать тренируясь и в материнстве, и во взрослой любви. Во всех пионерлагерях они на танцах хватали меня за руку. Тогда раздельных танцев - твист, шейк и т. д. не было. Были «обжиманцы», «пупочки потереть». Я радостно прижимался к бугоркам возникавших сисек. Шарил по пуговицам на спине. Тогда трикотажа не было. Бюстгальтеры шили толстые, да ещё и пуговицы обшивали тканью. Даже у взрослых женщин они выпирали из-под платья, а уж у девочек, наверно к их гордости, очень торчали.
В 16 лет пришел в паспортный стол получать первый паспорт. Не видел Галю несколько лет. Она, сильно изменившаяся, показалась мне не красивой. Ни я, ни она с матерью ни сказали ни слова. Но и здесь произошло приключение, в результате которого я получил паспорт на полтора года позже положенного.
После разговора про желание купить «Дали», наверно под настроение и возникла метровая, толи пародия на самого себя, а может и Дали № 112. Назвал «Гали». Девочка со скрипкой смотрит на будильник. Этот будильник матушка каждое утро подносила к моему уху, теребя меня, не хотевшего просыпаться в школу. Он до сих пор у меня. Только без стрелок. Когда и куда они пропали не знаю. Тут же, с разгона, зачем-то сделал как вариант и двухметровую № 113. Тогда я думал, что у меня будет много разных двухметровых работ. Одной больше, одной меньше. Но всё произошло иначе и сейчас может создаться впечатление, что это очень важная для меня работа. Но это совсем не так. Можно было бы её и не делать.
Важная – это триптих «Провинциальная гостиница Вечер, Ночь, Утро». - ПАПКА № 2. (А, В, ) (№ 10,11,12,13,14,15). Делал я её три года, но так и не закончил. А началось вот как. Вышел утром в коридор. Передо мной заплёванная переполненная урна. В другом конце коридора женщина в домашнем халате смотрит в окно. В лучах проникающего утреннего солнца парят мусорные пылинки. Парадокс. В пыли, грязи, запустении ощущение чего-то романтического, сказочного. Полностью готовая выстроенная композиция. Стал после этого не просто рисовать содержимое разных гостиниц, а делать наброски к такой картине. Однажды прихожу поздно ночью в почти не освещаемую гостиницу. Передо мной в углу под окном, сидя на полу, спит пьяный мужик. А в окне при лунном сиянии очень похожий на иконы сельских, да и не только, церквей Христос. Как бы с укоризной глядит на мужика и показывает пальцами жест Благословения. И всё это вписывается в образ кота - интеллигента. И мужик в разных трансформациях и деформациях в этом коте взаимодействует, и с Христом, и со всеми деталями композиции. Кот – интеллигент, это давно возникший у меня образ покладистого, ухоженного совкового мыслителя. Долго я разглядывал эту удивительно сбалансированную и цельную композицию. Но изобразить это оказалось не легко. В процессе работы увиденный мной утром сюжет с женщиной, превратился в вечерний тупиковый. С мужиком в ночной. Ну и прибавился утренний с испепеляющим тупиковый коридор восходящим солнцем. А в нём вместо женщины из вечернего тупика, как символ вечной надежды, маленький ребёнок. Так и возник триптих. Но как раз -таки эту часть с ребёнком, хоть предварительных эскизов было достаточно, толком не доделал.
И с натуралистичным натюрмортом со скрипкой № 188 тоже всё как в кино. Не зная, что будет происходить, присел я между поездками его изобразить. Слышу в другой комнате матушка звонит в больницу спрашивает, как самочувствие батюшки. Ей отвечают: «Помер». Положил я кисти, пошел прогуляться. Курьёз в том, что батюшка, не имевший никакого отношения к музыке, просто наивно полагая, что это солидно, хотел, чтобы я научился играть на скрипке. Однажды забирает меня из детсада, я как всегда радостно говорю: «Пойдём в пивнушку!». А он заводит меня к какому-то старому еврею. Тот нажимает на клавиши, говорит: «Спой. Ля, ля…» Конечно, это был вздор. Я, тем более в том возрасте, и скрипка совершенно не совместимы. Да, пивнушки это самое яркое впечатление моего детства. Нет батюшка алкоголиком не был. Назвал натюрморт: «СКРИПКА РЕКВИЕМ»
Были в моей картиночной биографии два хоть и косвенно, но тем не менее связанные со мной покойника. Заказал я для полутораметрового варианта триптиха «Провинциальная гостиница» у столяра на комбинате худфонда три подрамника. Расплатился. Если водки, то на пять бутылок с закуской, если бормота, то не меряно. Месяца через два приехал ещё заказать, а мне говорят: «Оба померли». Выясняю кто помер и от чего. Приключение вырисовывается немножко жутковатое. Выпили на мои деньги столяр с напарником водки. Решили добавить. Открыли бак с технической жидкостью. На одном из этих подрамников сделана средняя часть триптиха «Ночь» - № 14. Два других подрамника попилил я на другие нужды. Зато уже двухметровый вариант триптиха весь полностью и ДВП, и подрамники кремлёвские. Была в моей судьбе и ещё одна связанная со мной смерть, но это не про картинки.
Очень важным, может быть, самым важным был начинавшийся и собиравшийся продолжится на всю мою жизнь цикл «Скитания» - ПАПКА № 16 (№ 157 – 164). Посвящённый Христу, попадающему в разные незнакомые ему потусторонние миры с неизвестными до того не понятными обитателями. Сейчас такая затея мне скорее всего не по силам. И не столько по физическому моему состоянию. После всего, что со мной произошло я душевно совсем другой. Но может и как раз наоборот. Проверить уже не получится.
Однажды прослышал, что на просмотр к очередной выставке допускают не только членов Горкома - (Грузинская 28). Подумалось, наверно будет столпотворение. С мордобоем поножовщиной. Стопчут. Чем же их удивить. Взял «Девочки» - № 1. Лёгенькая. Без рамы, без окантовки. Очередь хоть и не маленькая, и все на нервах, но всё тактично. В представившемся случае разглядываю членов жюри. Судя по мимике, если я не ошибся, работа им понравилась. Немухин говорит: «А почему одна?» - «А сколько?» - спрашиваю. «Ну выйдите». Вышел, сразу окликнули. Опять Немухин добродушно: «Через полгода следующая приходите. Но возьмите побольше». Через полгода взял две. «Старичка» - № 103 и «Версию - Ева + Адам» - № 131. Это уже потяжелей. В общественном транспорте сложновато.
Прихожу на отбор. Встаю в нервозную очередь. Тянется время. Вдруг посреди очереди открывается дверь. Из туалета с расстёгнутой ширинкой выходит пьяненький Зверев. Взглянув на меня, фыркнул, как это случается с маленькими чем-то недовольными собачками. Может запомнил мою копеечку. А дело было так. Прихожу я как-то на выставку. Под лестницей прижавшись к стене стоят три очень выпившие художники. Увидев меня переглянулись. Я сразу почувствовал, что будет что-то для меня интересное. Зверев, протягивая ко мне ладошку, сильно кривляясь говорит: «Звините п-жалуста. У Вас копеечки не найдётся?» Я, никогда не знавший сколько у меня в карманах денег, переспросил: «Копеечку? Сейчас поищем». Достаю из кармана большую горсть мелочи. Стараясь не рассыпать, ищу. Он радостно смотрит. Я, отыскав, кладу ему в ладошку и со словами: «Вы же просили копеечку» - остальное убираю в карман. Он смотрит на меня, потом, погрустнев, долго на копейку. Говорит: «А будет ещё, так ещё». Какие были картины на выставке я не запомнил. Может и интересные. Но как правило приключения в реальности для меня всегда интересней искусства. Может поэтому теперь он на меня фыркнул. Проходит мимо Немухин. Протягивает Зверев ему ладонь: «Дай пять рублей» Тот дает ему десять. Наконец-то моя очередь на просмотр. Показываю. Мне говорят выйдите. Вышел. Зовут. Захожу. Немухин в каком-то как мне показалось несогласии с жури говорит: «Ну в общем нет» - «А почему?» - спрашиваю. Тут Дробитский (начальник) имея ввиду «Версия. Ева + Адам» с небольшой иронией говорит: «Рамка хорошая. Концептуально. А внутри ничего не надо». Ну ладно думаю нет, так нет. Однако довольно скоро увидел я в центральных салонах эту мою работу размноженную и подписанную Дробитским. Всё, и раму, и внутри содрал. Раньше ничего такого у него не было. Ну, а цены для меня очень внушительные.
Сейчас не вспомню сколько времени прошло после этого. Оказавшись по делам на Пресне, зашел в Горком, спросил не намечаются ли какие просмотры, Мне отвечают: «Так сейчас в Манеже к юбилейной». Привожу три работы «Девочки», «Версия - Ева + Адам» и «Марусю». Взяли «Девочки» Спросили только почему не оформлена? По-моему, ей никакие окантовки, тем более рамы не нужны. Всё умертвят. И вот Юбилейная. Захожу. Вся выставка начинается с моей размноженной сделанной в больших размерах и подписанной Дробитским - «Версия - Адам + Ева». А по бокам коридорами проходы ко всей остальной экспозиции. Прошелся я почти до конца зала. Увидел стоит на электротехническом шкафу и моя «Девочки».
Невольно вспомнилось. Сколько-то лет назад монтировали мы здесь выставку «Художники народу». Имелось ввиду художники прикладники. Как водится с начала монтировщики металлических конструкций, потом столяры, драпировщики все высочайших разрядов. Потом уже лучшая в Москве бригада оформителей. На фоне туркменских ковров ручной работы располагали на тонкой леске как бы парящие в воздухе вологодские кружева с ювелирной мелочёвкой. Под ними Хохлома, Палех, Кубачи – серебро с позолотой… Всё авторские работы в том числе и музейные. Стоили дорого. Поэтому требовали бережного обращения. Поздно ночью отлучались на такси оформители на несколько часов поспать. При этом монтаж такой выставки занимал не меньше недели. И вот за сутки до открытия появляется зам. министра. Изображая гнев, заявляет: «Какой кретин так поставил! Переставить!» и тут же уехал. Сказать ему, что всё поставлено по плану, который он за долго до начала монтажа видел никто конечно не решился. Все понимают, что разобрать всю выставку до нуля и поставить заново за сутки не реально. Только демонтаж после закрытия занимает три дня. Свалить в кучу такие экспонаты нельзя. Надо принести упаковки, упаковать и т. д. А потом по новой создать другое уникальное дизайнерское чудо. Неизбежно возникает вопрос, это сумасшествие зачем? Никакой принципиальной разницы от перестановки не будет. Даже если приведут ничего не понимающего Брежнева, все равно хоть так поставить, хоть эдак ему в зависимости от светских интриг будут что-то нашептывать. А вот если к открытию не поспеют. Ведь и рабочие, и оформители могут взять больничный. И придраться к ним не в чем, и работу искать им не придётся. Таких высококлассных везде «с руками оторвут». Зачем на ровном месте создавать такие риски. Понять действия начальников такого ранга я так ни разу не смог. Я пытался искать аналогии с зависающими над пропастью альпинистами. Спроси их зачем они полезли на гору? Но мы открылись в срок. Все получили сверхурочные, премии. Только как после таких приколов работать с полной отдачей. Попутно вспомнилось как отправлял я на всемирную выставку игрушек в Испанию наш позор. Как своими действиями опять не нарочно, но очень сильно «пошутил» с всемирной почтой. Как пытался воспротивиться, показавшимися мне капризом, действиям зам. министра. Но в итоге, постскриптум, удивился как всё у него опять благополучно сошлось. Он прибыл на открытие. Поякшался на разных фуршетах с представителями разных стран. Вернулся наверно с несколькими контейнерами шмотья. А отправленный мной позор прибыл на выставку, когда она уже закрылась. Знать заранее, предугадать забастовку во Франции, затормозившую доставку, не мог никто. Либо он экстрасенс, либо в его действиях зашит какой-то системный механизм, априори согласующийся с любыми событиями. Очнувшись от воспоминаний, услышал шепот. Два художника обсуждали, что одному из них прокололи картину гвоздём. Да такая лютая ненависть и у художников, и у артистов… Ещё раз оглядел выставку и подписанное Дробитским. Наверно в истории изобразительного искусства это отметилось как творческий период известного художника. Еще раз спросил себя: «А тебе это всё зачем?» И конечно же сразу, как всегда в то время, нашел простой ответ в ближайшем винном.
Но если в этом случае для меня всё наглядно, то вот в другом я так и не знаю толи совпадение, толи…
Не было у меня совсем денег. Посоветовали мне обратиться в кооператив, покупавший и продававший картины, не далеко от планетария. Приехал ко мне хозяин кооператива. Сказал, что он в живописи совсем не разбирается. Что по образованию драматический актёр. Предложил взять на реализацию картины. Выставит в своей галерее на две недели. Если я захочу продать, то по 500 руб. за штуку. Дал я ему давненько сделанные четыре штуки из «мутного» цикла. Две тыщи в тот момент для меня были спасительные деньги. Все работы в цикле были не прописаны. Одна № 114 «Рыбка» в чёрной раме. На раме вырезаны и покрашены бронзой буквы, имитирующие рекламу - «бегущая строка» - с прогнозом погоды. – СЕГОДНЯ ДНЁМ БЫЛО: РИМ+15 ПАРИЖ+13: АМСТЕРДАМ… На картине изображены на снегу кусок газеты с обглоданным скелетом рыбы. Говорю ему: «Продал бы если бы слайды мне сделали» Он отвечает: «Без проблем». Позвонил я художнику Володе Трямкину. Рассказал. А тот отвечает: «Это надо очень сильно себя не уважать, чтобы за эти деньги соглашаться». Спросил я себя: «Ты себя уважаешь?» Через две недели взявший картины позвонил, сказал, что слайды сделал. Если я готов продать, привезёт деньги. Я отказался и мне привезли мои работы. Через несколько дней он опять позвонил. Сказал, что со мной хотят встретиться какие-то люди для покупки картин. Я опять отказался. Прошло время. И вот слышу Хазанов: «В понедельник в Осло, Стокгольме и Копенгагене 17 градусов тепла, в Брюсселе и Лондоне 18, в Париже, Дублине и Праге 19… в деревне Гадюкино – дожди». Может думаю совпадение.
Не вспомню сколько после этого прошло времени, когда Шендерович сказал по радио, что подал в суд на Дарью Донцову за плагиат Гадюкино. Но в суде она предъявила опубликованный в 1881 году роман писателя-народника П. В. Засодимского «Степные тайны», описавшего деревню Гадюкино. Опять совпадение? По сколько я все фамилии, телефоны тогда записывал на клочках бумаги, найти или вспомнить этого человека сейчас не смогу. Помню, ещё что он вел на московском телеканале шоу, в котором разыгрывалась бытовая электроника.
Если с Дробитским для меня всё более чем наглядно, то здесь оснований для претензий у меня никаких нет. Да и вообще если это совпадение, то зачем поднимать кипишь. А если не совпадение, то это дело Шендеровича. Напечатал эти слова и засмеялся. А что, если спросить у модного ИИ? Он всё знает. Ответ ИИ был мгновенным: «Человек, которого вы ищете — это Игорь Игоревич Войно;вский - кооператив «Арт-Сервис» или художественная галерея на Садовой-Кудринской, д. 8–10 / 12). В 1985 г. он окончил театральное училище (МХАТ или Щукинское) по специальности «актер драматического театра и кино». На Московском телеканале (МТК / 3-й канал) или в эфире «2х2» в 1991–1993 годах он вел розыгрыши от фирм «Партия» или «Steepler»). Там в прямом эфире разыгрывали дефицитные тогда импортные видеомагнитофоны, телевизоры и кухонные комбайны».
На мой вопрос: "Не пересекался ли Игорь Игоревич Войно;вский с Виктором Шендеровичем?" ИИ ответил: «Да, они пересекались самым прямым образом в институте. Они находились в театральном институте им. Бориса Щукина в одно и то же время. Шендерович в середине 1980-х годов обучался в ассистентуре-стажировке Высшего театрального училища им. Щукина и преподавал там сценическое движение. Игорь Войновский как раз в это же время (1981–1985 годы) был студентом актерского факультета Щукинского училища. Самой прочной связующей нитью для них был легендарный педагог Юрий Катин-Ярцев. Игорь Войновский учился на актерском курсе Катина-Ярцева (выпуск 1985 года). Виктор Шендерович в то же самое время стажировался на кафедре пластики и режиссуры, плотно взаимодействуя с дипломными постановками курсов Катина-Ярцева. В начале 1990-х годов оба выпускника «Щуки» ушли на телевидение, сделав ставку на новые форматы. Игорь Войновский стал лицом первых коммерческих телелотерей бытовой техники на Московском телевизионном канале (МТК). Виктор Шендерович примерно в эти же годы начал писать первые сценарии для этого же канала МТК, работая в тех же телевизионных студиях Останкино и Шаболовки.
На мой вопрос: " Войно;вский жив?" ИИ ответил: «Игорь Игоревич Войновский жив. Он ведет закрытый образ жизни, полностью отошел от публичности и не появляется на телеэкранах или в медиапространстве. После закрытия своего телевизионного шоу и галереи на Садовой-Кудринской в середине 1990-х годов прекратил любые контакты с прессой, из-за чего в открытых источниках о его сегодняшней деятельности практически нет информации. Он по-прежнему проживает в Москве, занимается исключительно частными семейными делами и не связан с современным шоу-бизнесом, театром или арт-рынком. он никогда не дает интервью и не участвует в передачах-воспоминаниях о телевидении 90-х».
И что из всего этого следует? Для меня ничего. Я с детства привык к тому, что в моём существовании почти всё как в кино.
Бульдозерная выставка поставила точку в иллюзиях и надеждах многих художников. Жесткий разгон не предвещал никакого массового конфронтационного сопротивления. А если вдруг несколько смутьянов отчаются, их размазать просто. Но международный резонанс с кино, фото избиений, в том числе и иностранных журналистов, дипломатов, вынудил начальство искать в хаотично нараставшем процессе способ контролировать управлять. Поэтапно через «осеннюю», «пчеловодство» пришли-таки к «Горкому». Поставили перед управляемыми выдвиженцами рамки - без политики, религии, секса. Первопроходцев «Бульдозерной» выслали. Сфотографировавшийся с ними вначале, но так и не распаковавшись простоявший в сторонке Немухин, нашел своё место авторитета -основателя в возникшей местечковой тусовочной элите. Процесс стал управляемый. Возглавил всё штатный сотрудник КГБ Ащеулов. Его правой рукой стал Дробитский. Но, впрочем, личных впечатлений по таким подробностям у меня нет. Может ошибаюсь. Всем вступившим, а это около 300 человек выставляться было технически не реально. Зато все, мечтая об этом, были под колпаком, старались вести себя смирно. Зарегистрировавшись, как бы явившись с повинной, они при отлаженном системном стукачестве взаимодействуя, показывая друг другу картины, стали поднадзорными. Сюрпризам взяться стало неоткуда. Технологически это был стандартный концлагерный «сбоку бантик». Такой же, как и «смелые» Лит-газета, Таганка и т.д., торжественно демонстрировавшие интеллигенции рамки дозволенного, и, как и любой дефицит собиравшие ласкающие самость демонстраторов очереди. Все, кто не вписывался в эти рамки были обречены на добровольно принудительный выезд с существованием на пособие по безработице, таксизм. Либо оставшись «работать для себя», рисковали при ужесточении режима при наличии вещдоков сесть на нары.
Много лет провисела у меня на стене наверно художественно малоинтересная, больше похожая на плакат, на 100% соответствующая уголовной статье - антисоветская агитация и пропаганда картинка № 8. За это время меня посетили очень много людей. Либо предположить, что среди них не нашлось ни одного стукача, что сомнительно, либо компетентные органы таких как я до поры до времени держали прозапас. Бывал, оставивший в целом очень неприятные ощущения, знакомый, явно связанный с этими органами. Весной 1975г. он решил пошутить. Я разговаривал по телефону. Вдруг без каких бы-то ни было помех, щелчков как бут-то бы расположенный рядом со мной женский голос, обратившись ко мне по имени, сказала: «Положите трубку. Володя Репин не может до Вас дозвониться». Я положил трубку. Тут же раздался звонок, и хохочущий Володя сказал: «Что испугался? Ну как твои дела. Давай встретимся». Ради такого баловства демонстрировать такие возможности? Но всё вообще происходившее со мной всегда было парадоксальным курьёзом. Искать какую-нибудь логику, смысл было бесполезно.
И эта антисоветчина - № 8 возникла курьёзно. Соорудил я над кроватью лампочку с скрытой проводкой и большим выключателем, чтобы в темноте не метясь попадать. Покупать стандартный плафон скучно. Задумал сделать маску с открытым ртом, а во рту лампочка. Нарисовал. Этот рисунок и превратился в антисоветчину. Ну а до маски так руки и не дотянулись. Торчит 55 лет из стены провод с лампой. Однажды осы соорудили в комнате себе гнёздышко. Симпатичный шарик с дыркой. Я так и не понял как это они на большой скорости в эту дырку влетали. «Ладно» - говорю им – «Живите. Но если меня или кого-то в квартире тронете, всем конец». В первую же ночь включил свет, чтобы в туалет сходить, но в это же мгновение бедняжка оса стала тыкаться в горячую лампу. От растерянности выключаю. Тишина. Включаю опять тыкается. Выключаю. Понимаю начинается весёленькая жизнь. Что делать? Я же дал слово, что, если они меня не тронут, пусть живут. Они меня не трогают. Внутренний голос спрашивает: «А зачем тебе свет? Столько лет ходишь боишься заблудиться?» Уверенно, не на что не натыкаясь дошел. Включил свет в туалете и тут же тыкается оса в лампу. Выключаю. Внутренний голос говорит: «Столько лет ссышь, боишься промахнуться?» Не было бы счастья, да несчастье помогло. Всё оказалось просто. Так за сезон перевоспитали они меня. До сих пор не пользуюсь лампой. Ну, а они больше в гнёздышке, хоть не трогал я его много лет, не селились. Каждое лето, как всегда, влетали в круглосуточно раскрытые окна и вылетали. Все жуткие ассоциации с осиновыми гнёздами блеф. Очень миролюбивые приветливые существа со своей загадочной так и не разгаданной мною жизнью. Если только может запах алкоголя их как-то от меня отталкивал, но вряд ли. Частенько пролетали мимо в нескольких миллиметрах от меня ни разу не дотронувшись. Я быстро перестал обращать на них внимание. У них своя жизнь у меня своя. Ну а потом они, превратив мой верстак на балконе в большой улей, несколько лет дарили мне настоящую бескорыстную дружбу. Никакой иронии здесь нет. Утром кода я выходил на зарядку, они большим плотным роем радостно покружив вокруг меня разлетались. А вот когда на моих уроках ученики выходили на балкон, а некоторые там по два часа рисовали ни одной осы, вообще ни разу не было. Ну а нынче насекомых в Москве практически нет. Как и предсказывали биологи от беспрерывных покосов исчезли. Следом за ними птицы.
Да тусовки это, инструмент, способ карьерного продвижения. Без них практически нельзя. Но тусоваться, пробиваться, это явно не для меня. Очень скучно. Подстраиваться под разных в том числе и не приятных мне людей. Оставаться в долгу за услуги. Пресмыкаться или играть роль пресмыкающегося перед лидером. И обязательно с кем-то против кого-то дружить. В любой тусовке меня сразу воспринимали как какой-то инородный элемент. С начала мне было любопытно разглядывать всё подряд. Но довольно скоро различия стёрлись. Персоналии перестали иметь значение. Тем не менее неоднократно корил я себя за то, что давно пора бы вступить в Горком. Зашел-таки однажды в кабинет начальницы или полу начальницы. Слышал от художников, что она якобы Кагэбэшница. Сразу покатила на меня. Типа мои художества чему-то не соответствуют. Я спрашиваю: «Как это Вы ни разу мои работы не видели. Меня первый раз видите…» А она: «А зачем мне смотреть? И так всё сразу ясно». И в очередной раз никакой охоты «пробиваться» во всём этом унижаясь, подстраиваясь не осталось.
Происходили и такие забавные, но в итоге утомлявшие меня курьёзы. Была не молодая интеллигентная кандидат наук Ника. Шлялась по посольствам. Устраивала постоянно в своей квартире выставки неформалов. Пригласила к себе в гости двух фрау, проводивших в Москве выставку художников ФРГ. Позвонил мне Трямкин, предложил срочно приехать к ней познакомиться. Приехал. Смотрит Володя нервно на то, что его картина одна, а другого художника три. Поменяла Ника. Стало поровну. Успокоился Володя. Смотрю на столе на бумаге, что-то вроде какой-то схемы? Квадратики со стрелочками. А в них разные надписи КГБ и тому подобное… Стал я по этому показавшемуся мне притворным спектаклем, шутить. А Трямкин крутит пальцем у виска и шепчет: «Здесь всё прослушивается». Мне ещё смешней стало. Но вот пришли фрау. Обсудили коллекцию икон. Посмотрели неформалов. Тут мне Ника и говорит, чтоб я их проводил. Ладно пошел, одной за 50, а та, которой лет тридцать, суёт мне авторучку, чтоб я ей телефон свой написал. И понимаю, что девочке дежурный командировочный секс надо отработать. Возможно, для меня дурака это был шанс. Но кроме того, что, наверно, связано это с последующими играми с КГБ и предложением с их стороны подписать договор о сотрудничестве, как-то не захотелось мне девочку. И опять какой-то гад во мне спросил у меня: «А всё это вообще что? И тебе зачем?» но может я опять что-то не так понял.
Девяностые. По сути, ничего нового, необычного не произошло. Все, кто кем был тем и остались. Некоторые, изображавшие чудиков, так в новых декорациях и продолжали. А вот натуральные чудики чем бы они не занимались натурально впали в кому.
При советах так же, как и все здравомыслящие: чиновники, начальники разного рода, милиционеры и т.д., рационально мыслившие художники, хорошо по нашим меркам зарабатывая, штамповали «жизнеутверждающий» соцреализм. И вдруг они также лихо стали штамповать одновременно и нонконформизм и всё, что угодно. И одновременно в одной куче продавать перекупщикам, а те плотно запихивая всё, в том числе и «колхозные раритеты» в контейнеры, платили по погонным метрам. У натуральных нонконформистов, проживших в нищете, в постоянном страхе, что их вот-вот посадят, а их картины уничтожат такая несправедливость вызывала натуральные истерики. Передо мной знакомый художник со слезящимися глазами буквально орал: «Они не имеют на это права! Это выстрадано!» Да попав в такую ситуацию страдальцы ощущали себя ничтожными, как бы кем-то обманутыми. При этом они же говорили мне, что я не вовремя заснул. Что сейчас на нас (СССР) на западе мода. Это продлится три года. Потом рисуй что хочешь ты никому не будешь нужен. Поэтому надо сейчас успеть как можно больше сделать и продать. В такой кутерьме я однажды заметил, что уже давно не притрагивался к кистям. Тогда ещё не знал, что к кистям я больше не притронусь никогда. Нет это не было следствием какого бы-то ни было потрясения. Никаких потрясений не было и в помине. Было скучное и одновременно, при многих омерзительных подробностях, любопытное зрелище. Периодически я констатировал, что пока всё ещё не так жутко, как могло бы быть. О если бы гастролировавшие по перифериям артисты, зачищавшие клубные библиотеки в поисках книжных раритетов (иногда очень дорогих) знали, что все эти веселившие их, облупившиеся, покрывшиеся плесенью портреты вождей, трёх- пятиметровые копии разных совковых «шедевров» станут весьма ходовым товаром, они бы давно зачистили и эти «колхозные раритеты».
Да торговая стихия засасывала всё. Но суетиться, чтобы через три года иносранцы, поменяв вместе с модой обои, выкинули на помойку и меня? Тогда в чём смысл произошедшего? Тогда почему же было не ковать бабло при советах на соцреализме? Это был не простой вопрос. Это была истерика для тех, кто, мучаясь пытался жить, по совести. Старался не поддаваться совковой тупости и повсеместному совковому воровству. А в итоге остался в дурках. Глядя на «моралистов», прихватывающих себе миллионы, они тайком хватали хоть уже и не полную, но всё-таки коробку с канцелярскими кнопками, скрепками и ощущая в себе всю бездну своей нелепости, и невозможность понять, что делать с собой дальше, зависали в скрываемом ото всех полубезумии.
Предложили мне поработать с матрёшками, шкатулками. И тут меня одолело баловство. Сделал припухших алкоголичек, посмотреть, чего будет. Но увы. Товар оказался неходовой. Нужны стандартные лилейные. Вот так. Свобода. А рынок требует красивый «настоящий рус». Но превращать себя в станок, штампующий тысячами одинаковый стандарт мне априори не реально. Да и необходимости в этом не было. Такие деньги можно было добывать в других бизнесах.
Делая фото-каталог, практически все свои картинки, я увидел впервые после их написания. И если бы они находились не в моей квартире, и никто бы мне не сказал, что это нарисовал я, наверно ни одной из них не узнал. Да закончив очередную работу, после её просыхания ставил в ряд с другими и больше ни разу к ней не прикасался. Никаких принципов, суеверий в этом не было. Просто всё произошло как-то так само собой. Почти все мои картинки не имеют словесных названий. И это то же не специально.
В молодости я, глядя на быстро совершенствующуюся фототехнику почти не сомневался, что скоро натуралистическая живопись будет восприниматься скучной не нужной. Но много лет репетиторствуя по рисунку и живописи получил сюрприз. Спустя десятилетия почти все, и поступающие в институты, и занимающиеся «для души» говорили, что «вся эта абстракция» им не понятна и не интересна. Что они хотят рисовать чтоб было похоже, как на фото.
Да 77 лет принесли много сюрпризов. И главный это то, что практически всё в жизни так же. Совсем другие технологии, а люди абсолютно те же.
В начале перестройки грабанувший меня и страну Чичваркин открыл вместо двухэтажного «Детского мира» у Сокола магазин мужской косметики. И развесил в нём наверно прихватизированную коллекцию громадных картин позднего соцреализма. Красноармейцы с нимбами святых и т.д. Я припомнил какие ещё недавно бушевали страсти-мордасти. В какие глубокие запои ударялись художники. И вот это стало непонятным, как и всё старинное связанное с временем их создания, зато прикольным, юморным перестроечным дизайнчиком. В очередной раз отметил, что и песенки, и картинки, если вовремя не смог продать, никому не нужны. Только если твоё имя стало символом финансовой составляющей для капвложений богатеев, а так можно выкидывать на помойку. Как, впрочем, и то, что имеет символ, если конечно его не заметит и не обрадуется дармовому обогащению знаток.
В юности озадачил меня, показавшийся сначала забавным, парадокс. Ведь картинка независимо от того, что и как на ней нарисовано, это кусок тряпки или картона. Если это ремесло тебя кормит, ты должен её продать. В итоге она становится собственностью, в том числе и того, кто тебе очень омерзителен. А он её, ставшую его собственностью, может пользовать как захочет. Ладно если это какие-то декоративные кошечки, собачки. А если это связано с твоей душой? Но к счастью или сожалению испытать этот парадокс в жизни мне не довелось.
Но вот очередная игрушка - ИИ. Знает всё. Может всё. На мою реплику, что его наивные выводы расходятся с реальностью и он эту туфту тиражирует на миллионы пользователей, он, поблагодарив меня за честность написал: «Я всего лишь Искусственный интеллект. Я оперирую информацией, имеющейся в открытом доступе. При том только оцифрованной. Бумагу я не вижу. Вы находящийся в реальности человек. Мне очень нужны Ваши свидетельства пережитых Вами событий…»
При этом выясняется, что ИИ бесчисленное множество. Значит они неизбежно конкурируют. И все они, стремительно пожирая всё существующее, обезличивают зарегистрированное авторство. В сущности, присваивают себе. Предлагают миллионам пользователей как бы «личные уникальные» мелодии, картинки, стихи. Это сказочная афера. Миллионов уникального априори быть не может. Это сказочный сон. Наверно потребители довольно быстро это узнают. Но какая разница под каким кайфом само обманываться. Заплатил, и ты как бы создатель, творец! Так всегда и было. Всё, что издревле создавали творцы - изобретатели, художники принадлежало Хозяину – барину. Потом перекупщику. Большевики превратили это как бы во всеобщее Государственное. Объединили крепостных рабов в коллективную волю к победе, в «коллективный разум». «Всё, созданное человечеством принадлежит народу». Но, как всегда, привилегированные - зарегистрированные авторы, в том числе и являющиеся ворами, требуют от вора ИИ компенсации. Внешне ИИ очень похож на рецидив большевичков на новом технологическом витке. «Мне очень нужны Ваши свидетельства пережитых Вами событий…» Для чего? Чтобы их продать? Или для коллективного разума -манипулятора? Большевики, манипулируя этим разумом, хорошо покушав распихали всё по своим карманам.
В перестройку один маленький совковый начальник с восторгом от посещения семинара американского бизнесмена, рассказывал мне, что американец взял чистый лист бумаги и говорит: «Сколько бы времени, сил, денег вы не потратили на Ваш бизнес, если вы не смогли его продать он не стоит ничего. Можете выкинуть на помойку» и порвав листок в клочья кинул в мусорную корзину!
Что-то никак ничего не получается у меня, ни с «аннотацией», ни с «антологией». Наверно ничего такое вообще совсем не нужно.
Я не смог продать ни картинки, ни песенки, ни самого себя. Я могу разорвать себя в клочья. Меня здесь не было нет и не будет.
Свидетельство о публикации №226111601889