Глава пятая

  Следующий день в Гамбурге тянулся мучительно медленно. Небо затянуло тяжелой свинцовой пеленой, с утра моросил мелкий, ледяной дождь, и город казался вымершим.
Когда Лоренц вернулся на мансарду за церковью Святого Николая и рассказал дяде о ночной встрече с шевалье де Курселем, отец Маттиас долго стоял у окна, сжав за спиной сухие, узловатые пальцы. Его строгое, аскетичное лицо оставалось непроницаемым, но в глубоко посаженных глазах зажглась тревожная, острая мысль.

   — Агент тайной полиции, который отпускает добычу ради игры на скрипке… — глухо произнес священник, оборачиваясь к племяннику. — Это похоже на ловушку, Лоренц. Он может схватить нас прямо на пристани, с бумагами в руках, чтобы иметь неопровержимую улику для трибунала.

   — Нет, дядя, — твердо ответил Лоренц, и в его голосе впервые зазвучала не юношеская горячность, а спокойная, зрелая уверенность человека, который научился видеть души насквозь. — Я слышал, как он говорил. Так не лгут. В нем есть та же боль, что и в тебе… он слишком долго служил делу, в которое перестал верить. И потом, я обещал ему, что мы уйдем. Если мы останемся — нас завтра же арестует инспектор из Вены.

Отец Маттиас пристально посмотрел на племянника. За эти четыре месяца в Гамбурге робкий, тепличный регенсбургский мальчик неуловимо изменился: в его взгляде появилась твердость, в голосе — глубина, а в осанке — то спокойное достоинство, которое рождается только тогда, когда человек сам зарабатывает свой хлеб и сам отвечает за свою судьбу.

   — Хорошо, — коротко кивнул священник. — Я дал слово твоему отцу, что уберегу тебя, и если для этого нужно довериться врагу — я доверюсь. Собирай вещи. В сумерках я схожу к ван дер Бергу.

В семь часов вечера, когда над каналами опустилась густая осенняя тьма, отец Маттиас вернулся с небольшим кожаным саквояжем. Старый банкир не подвел: вместо тяжелого золота, которое невозможно провезти через границы, ван дер Берг перевел все средства в тончайшие, исписанные мельчайшим почерком аккредитивы на имя парижского торгового дома «Лафон и сыновья», зашив их в подкладку старого дорожного плаща священника.

   — Старик плакал, когда прощался, — тихо сказал Маттиас, присаживаясь на край узкой кровати, чтобы перевести дух. — Сказал, что твой отец был последним честным купцом в Германии, и просил передать тебе вот это.
Священник протянул Лоренцу небольшой потертый футляр из тисненой кожи. Внутри, на выцветшем синем бархате, лежал старинный камертон из вороненой стали с выгравированным на рукоятке крошечным крестом. — Ван дер Берг сказал, что этот камертон принадлежал еще органисту церкви Святого Фомы в Лейпциге, — добавил отец Маттиас, с странным, задумчивым выражением глядя на тусклый металл. — Чтобы ты никогда не терял верный тон, Лоренц. Даже когда весь мир вокруг фальшивит.

Ровно в полночь трое путников вышли из темного переулка к старому рыбному причалу. Фриц Штайнер, навьюченный огромным футляром виолончели и туго набитым вещевым мешком, шагал впереди, тихо насвистывая веселую матросскую песенку, словно отправлялся не в опасный побег, а на загородную прогулку.

   — Не вешай нос, баварец! — шепнул он Лоренцу, подмигнув в темноте. — В Париже мы покажем этим французам, как звучит настоящая немецкая душа! А если в пути кончатся деньги — у меня есть пара фокусов, которыми я в Любеке целые трактиры кормил.

У самой воды, среди штабелей мокрых бочек, их ждала невысокая фигура в широком плаще с поднятым воротником. Шевалье де Курсель молча протянул отцу Маттиасу запечатанный пакет с гербовыми подорожными на имя «господина Антуана де Лакруа с племянником и слугой».

   — Лодочник перевезет вас через рукав Эльбы в Альтону, — быстро и тихо проговорил шевалье. — Там патрули не так строги, а утром отходит дилижанс на Бремен и дальше, через Рейн, на Францию. В Париже, на улице Сент-Оноре, дом четырнадцать, живет мой двоюродный брат, нотариус. Если возникнут трудности с бумагами или полицией — назовете мое имя и покажете это кольцо.
Де Курсель снял с пальца золотой перстень с темным сердоликом и вложил его в ладонь Лоренца.

   — Храни вас Бог, Анри, — тихо сказал юноша, крепко пожимая его руку. — Я никогда не забуду того, что вы сделали.

Француз горько улыбнулся в темноте:

   — Если Он действительно существует, Лоренц, попросите Его, чтобы у меня всё сложилось удачно. А теперь — в лодку. Через четверть часа здесь пройдет ночной дозор.

Тяжелая деревянная плоскодонка бесшумно оттолкнулась от свай и скользнула в густой, молочный туман, застилавший широкую, холодную Эльбу. Впереди, в белой мгле, не видно было ни берега, ни огней — только мерно скрипели уключины да глухо плескалась черная вода о смоленые борта.
Лоренц сидел на корме, прижимая к коленям футляр со скрипкой, а в кармане его сюртука лежали камертон старого банкира и перстень французского шпиона. Рядом Фриц тихо напевал что-то себе под нос, кутаясь в плащ от речной сырости, а на носу лодки неподвижно сидел отец Маттиас, вглядываясь в туман.
И вдруг священник негромко, словно разговаривая сам с собой, произнес:

   — Знаешь, Лоренц… я всю жизнь читал в Писании притчу о добром самарянине — чужаке и еретике, который один остановился помочь раненому, когда мимо прошли и священник, и левит. Я повторял ее сотни раз, но только сегодня ночью впервые понял, что она значит.

Лоренц посмотрел на дядю. В тусклом свете ночного фонаря на носу лодки строгое лицо отца Маттиаса казалось просветленным и по-настоящему спокойным. Впервые за долгие годы ледяная стена в душе старого священника дала трещину — не от богословских споров и не от церковного ладана, а от простого, бескорыстного милосердия человека, которого он считал безбожником и врагом.
Сквозь редеющий туман показались тусклые огни берега. Старая Германия оставалась позади. Впереди была долгая дорога в Париж, где молодого музыканта и композитора ждали слава, испытания, первая настоящая любовь и музыка, которой суждено будет звучать вечно.


Рецензии