Дорога вечности

   Яик река широкая, мутная как степная кобылица. По берегам тальник, тополь, да камыш, да дымок под куренями. Яицкий городок – деревянный, с частоколом, с церквами с колоколами и без . Колокол маленький, а звон как у большого.

   На площади сход. Казаки в чекменях, кто в папахах, саблями на боку, пищали за плечами. Лица загорелые, обветренные, как кора старой ветлы. Тут  старики, что видели калмыков, и молодые, что только-только из похода.

   Выходит атаман Никита Бородин. Высокий, плечи как у кузнеца, борода черная с проседью, глаза синие, как сам Яик в ясную погоду. Голос как труба.

   - Казаки! – крикнул он. – Слушай!

   Тишина. Только Яик шумит, да голуби курлычут.

   - Государь Петр Алексеевич кличет нас в Хиву! Князь Бекович идёт реку Амударью поворачивать, да дорогу в Индию искать. Нам – с ним! Кто пойдет, выходь в круг!

   Никто не шевельнулся сразу. Старый казак Фрол, что под Полтавой был, сплюнул в пыль, почесал бороду.

   - Никита, - говорит, - мы под Полтавой шведа били, думали, ну все домой. А тут, что опять? Хива это ж, брат, не Полтава. Там пески. Там жара, как в печи. Там вода как золото.

   Бородин усмехнулся, как волк.

   - А ты, Фрол, никак испужался? Ты ж под Полтавой не боялся, когда шведские пушки как гром гремели! А тут, что пески! Пески, они не стреляют!

   Смех пошёл по кругу. Фрол тоже засмеялся, махнул рукой.
   - Эх, Никита! Не боюсь я! Боюсь, что баба моя без меня кур продаст! А так я пойду! Куда Яик туда и я!
   И пошли. Один за другим казаки в круг. Молодой Егорка Замарёнов он же Рыжичка, только женился, тоже вышел в круг, а жена Ефимия вцепилась ему в рукав.

   - Егорушка, не ходи! – плачет. – Там же смерть!

   Егорка обнял её, поцеловал в  лоб, как сестру.

   - Ефимочка, говорит тихо, - казак без похода, как конь без степи. Жди. Я вернусь. С Хивы шёлку тебе привезу, да серебра.

   А она стоит, плачет, а платок в руках мнет. Так и стояли бабы на берегу Яика, когда казаки садились на коней, как березы в ветер, и махали вслед, пока пыль не закрыла всё.

   Яик шумел. Как будто плакал.


   Долг оказывается сильнее рассудка, а степь начинает дышать зноем.

   В феврале 1716 года в Либаве царь подписал знаменитый указ, превративший разведывательную партию в полноценную военную экспедицию.
К лету того же года в Астрахани закипела работа. Старый купеческий город, пропахший вяленой воблой, солью и арбузами, превратился в огромный военный лагерь. Природа здесь была суровой и контрастной: бескрайние камышовые плавни волжской дельты сменялись выжженной солнцем солончаковой степью, где летом воздух дрожал от зноя, а тучи мошкары сводили с ума непривычных к югу солдат.

   Войско собиралось пестрое, под стать самой империи:

   Регулярная пехота и драгуны — закаленные в боях со шведами солдаты в зеленых и синих кафтанах, непривычных к палящему азиатскому солнцу.

   Яицкие и гребенские казаки — вольные, обветренные степняки на низкорослых выносливых конях, с пиками и саблями, знавшие повадки кочевников.

   Ногайские и татарские всадники, привлеченные из астраханских улусов.

   Морские офицеры, штурманы, инженеры и рудознатцы, вооруженные теодолитами и плавильными тиглями.

   Всего под началом Бековича собралось более шести тысяч шестьсот человек и около ста судов разного калибра.

   Май 1717 года в Астрахани выдался удушливым, предвещающим великую сушь.

   Князь Александр Бекович-Черкасский, капитан-поручик гвардии и кавалер, сидел в окнах своего временного штаба, задумчиво разглядывая карту Каспийского моря. Карта была хороша, черчена по последнему слову навигацкой науки, но пространства, лежащие к востоку, от синей воды, тонули в зловещей, неизведанной желтизне.

   В дверь коротко, по-военному постучали. Вошел верный ординарец, держа в руках запечатанный сургучом пакет.

   — От калмыцкого хана Аюки верный курьер, ваше сиятельство. Так мчался, что загнал коней.

   Вскрыв пакет, Бекович помрачнел. Старый лис Аюка, знавший степь как свои пять пальцев, слал вести чернее грозовой тучи. «Бухарцы, хивинцы, каракалпаки, кайсаки и балаки заключили тайный союз, — писал хан. — Колодцы на твоем пути засыпаны землей и отравлены. Ждут тебя с мечами. А на отряд твой в Красных Водах уже точат ножи. Посланники твои, Воронин и Святов, в Хиве сидят как в мышеловке. Хан хивинский ласков снаружи, да лют умом, постройкой крепостей твоих напуган и думает, что русские под видом посольства идут отнять его престол».

   Едва князь отложил калмыцкое письмо, как прискакал почтарь от самих Воронина и Святова. Строки, писанные наспех, подтверждали худшее: Хива бурлила, как потревоженный улей. Воздух пах большой кровью.

   Все разумные доводы, вся человеческая логика кричали: Остановись. Поход этой весной — чистое безумие.

   Но была и еще одна беда — внутренняя, разъедающая отряд пуще степной ржавчины. Поручик Кожин, человек нрава дерзкого и к Черкасскому питавший застарелую, желчную злобу, уже настрочил донос в Санкт-Петербург. Бекович знал об этом. Кожин прямо обвинял его перед Государем в тайном умысле: дескать, князь, будучи сам родом из черкесов, замышляет «изменнически предать русское войско в руки варваров» и от похода уклоняется.

   Александр Бекович горько усмехнулся. Ему, доверенному лицу Петра, приходилось выбирать между верной гибелью в песках и позорным обвинением в измене здесь, на берегу. А указ Государя — дойти до Хивы, склонить хана в подданство и разведать путь в сказочную Индию — лежал на столе тяжелым, нерушимым свинцом. Медлить было нельзя.

   — Собирать совет, — тихо, но отчетливо приказал князь. — Мы выступаем.

   Государственный маховик, запущенный железной волей царя Петра, повернулся.

   Уже в конце апреля тысяча пятьсот яицких казаков пылили сухим путем к Гурьеву. Там, уныло глядя на серые воды, их дожидались пять сотен гребенских казаков, пришедших еще до зимы и вконец ошалевших от вынужденного бездействия и казенных сухарей.

   Отпраздновав Святую Пасху и испросив благословения у господа, Бекович вывел основную силу из устья Волги. Почти сто сорок мелких судов, стругов и лодок, подняв паруса, двинулись по Каспию. На их бортах теснились солдаты, высились бочки с солониной и кули с мукой — провианта взяли с запасом, без малого на год.

   Но, как говаривал покойный генералиссимус Шейн, «на бумаге гладко, да в поход идти — ноги сотрешь». Предприятие, рассчитанное на недели, из-за капризов моря и ветров растянулось на месяцы.

   Лишь в июне, когда солнце уже не грело, а нещадно выжигало все живое, сводный отряд наконец оставил позади сырые стены Гурьева городка и повернул на восток, в раскаленное марево азиатской степи.

   Это была внушительная, пестрая и, увы, слишком громоздкая колонна. Песок скрипел на зубах у шести тысяч человек. Впереди и по флангам, всматриваясь в дрожащий горизонт, шли казаки: пятнадцать сотен яицких под командой атаманов Ивана Котельникова, Зиновия Михайлова и Никиты Бородина, да пять сотен гребенцов атамана Басманова. За ними, тяжело печатая шаг в неудобных мундирах, тянулись три пехотных полка — три тысячи семьсот двадцать семь душ, и полк драгун — еще шестьсот семнадцать сабель.

   В середине этого живого океана двигался «мозг» и «кошелек» экспедиции: двадцать шесть военных инженеров с астролябиями и циркулями, тридцать один угрюмый матрос морской команды, лекари со своими страшными пилами, чиновники, строчившие рапорты на коленях, и дворяне. Среди последних Бекович держал при себе двоих родных братьев и двадцать верных черкесских узденей — личную гвардию, готовую лечь за князя костьми.

   Замыкали шествие астраханские алтынники, расторопные разночинцы, русские, татары и до двухсот бухарских купцов, шедших под защитой штыков со своими тюками, в надежде на скорую и выгодную торговлю. Шесть тысяч шестьсот пятьдесят пять человек. И всего семь медных орудий, чьи жерла казались крошечными против бескрайнего, враждебного пространства.

   Шли медленно. Вода в кожаных бурдюках закипала к полудню. Люди падали от ударов, лошади хрипели. Менее половины отряда была послана в авангард для разведки путей, но и они едва справлялись с удушающей ширью.

   Бекович-Черкасский ехал верхом, затянув ворот мундира. Он смотрел вперед, туда, где небо сходилось с раскаленной землей, и чувствовал, как невидимая петля, сплетенная из хивинского коварства, петербургских доносов и степного зноя, медленно, но неотвратимо затягивается на шее его войска.


   После потери жена с детьми, Бекович словно потерял прежнюю осторожность. Он вел экспедицию из Гурьева по суше — через безводные плато Устюрта и раскаленные пески Каракумов прямо к Хиве.

   Впереди лежала пустыня, где температура днем поднималась выше сорока градусов, колодцы приходилось рыть вручную каждые несколько верст, а за барханами уже ждал коварный хивинский хан Ширгази, поклявшийся любой ценой не пустить русских в свои владения. Поход в сказочную страну золота превращался в дорогу вечности.


Рецензии