Глава шестая
Столица Франции праздновала скорую свадьбу Наполеона и австрийской эрцгерцогини Марии-Луизы. Над бульварами и площадями колыхались трехцветные флаги, с портиков дворцов смотрели позолоченные римские орлы, а у ворот Сен-Дени рабочие спешно возводили деревянные триумфальные арки, обтягивая их расписным холстом.
Трое путников, выбравшихся из пыльного почтового дилижанса на заставе Ла-Виллет, остановились на краю шумной площади, словно моряки, выброшенные штормом на незнакомый, сверкающий берег.
Фриц Штайнер задрал голову, сдвинув на затылок свой потертый дорожный картуз, и восхищенно присвистнул:
— Вот это размах, баварец! После нашего сонного Гамбурга здесь кажется, будто весь мир сошел с ума и пошел плясать! Смотри, сколько вина, шелка и медных труб! Здесь даже нищие поют так, словно завтра их произведут в маршалы!
Лоренц молча оглядывался по сторонам. После долгих месяцев скитаний по размытым дорогам Германии и мрачных, сырых переулков заблокированного порта Париж показался ему огромным, ослепительным театром. Воздух здесь пах не речной тиной и пороховым дымом, а жареными каштанами, дорогими духами, свежей типографской краской и влажным весенним ветром с Сены. Но за всем этим праздничным блеском юноша чутким ухом музыканта улавливал тревожную, лихорадочную ноту — словно огромный оркестр играл слишком громко и слишком быстро, боясь остановиться и услышать собственную усталость.
Рядом с ними неподвижно стоял отец Маттиас. Его осунувшееся лицо оставалось суровым, но в глазах, устремленных на суетливую толпу, читалась глубокая, настороженная задумчивость. Для человека, выросшего в строгих католических традициях старой Баварии, этот город был новым Вавилоном — столицей гордыни, разума, отринувшего небеса, и императора, который возомнил себя равным Богу.
— Не теряйте головы, дети, — негромко произнес священник, поправляя потертый дорожный саквояж. — Этот блеск обманчив. В городах, где слишком много золота и славы, душа засыпает быстрее всего. Пойдемте, нам нужно найти улицу Сент-Оноре, пока не стемнело.
Нотариус Жак-Филипп де Курсель, двоюродный брат Анри, жил в старинном, солидном доме неподалеку от Пале-Рояля. Увидев золотой перстень с сердоликом и прочитав короткую записку, переданную из Гамбурга, пожилой, сухопарый француз с безупречными манерами старого режима не задал ни одного лишнего вопроса.
— Мой кузен Анри редко просит об одолжениях, господа, — сказал нотариус, приглашая их в обшитый дубовыми панелями кабинет. — Но если он прислал вас ко мне, значит, у него были на то веские причины. Париж велик, здесь легко затеряться. Я помогу вам легализовать ваши бумаги как уроженцев Эльзаса — там все говорят по-немецки, и ваш акцент ни у кого не вызовет подозрений. А завтра утром я лично провожу вас в торговый дом господина Лафона.
На следующее утро Лоренц и отец Маттиас убедились, что покойный Генрих Хартман не зря славился своей дальновидностью. Банкир Лафон, седой, невозмутимый человек с лицом римского сенатора, принял аккредитивы из Гамбурга с тем спокойным почтением, какое в мире больших денег вызывают только безупречная репутация и чистое золото.
— Состояние вашего батюшки в полной сохранности, молодой человек, — произнес Лафон, закрывая тяжелую бухгалтерскую книгу. — Вы можете получать ренту ежемесячно. Ее хватит на достойную, безбедную жизнь в любом квартале Парижа.
Когда они вышли из конторы банка на залитую весенним солнцем улицу Риволи, отец Маттиас впервые за целый год позволил себе слабо улыбнуться. Он остановился у каменной аркады, посмотрел на племянника и тихо сказал:
— Ну вот, Лоренц. Первую половину моей клятвы я выполнил. Ты жив, ты в безопасности, и над тобой больше не висит призрак нищеты. Теперь у тебя есть свобода. Распорядись ею так, чтобы твой отец мог гордиться тобой, а я… чтобы я не пожалел о том, что привез тебя в этот город.
Они сняли просторную, светлую квартиру на четвертом этаже старого дома на левом берегу Сены, в Латинском квартале, на тихой улице Сен-Жак. Из высоких окон открывался вид на крыши Сорбонны и купол Пантеона, а по утрам в комнаты доносился перезвон колоколов старинной церкви Сент-Этьен-дю-Мон.
Отец Маттиас занял угловую комнату с окном во двор. Он по-прежнему не носил сутаны, но в его комнате сразу появились простой деревянный стол, стопка старых книг по истории и философии и небольшое распятие из темного дуба, купленное у старьевщика на набережной. Днями старый священник бродил по парижским библиотекам или подолгу сидел на скамьях Люксембургского сада, наблюдая за людьми и молча ведя свой долгий, невидимый спор с Богом, которого он потерял, но так и не смог забыть.
А для Лоренца и Фрица началась пора жадного, упоительного открытия мира.
Париж того времени был музыкальной столицей Европы. В Опере гремели героические трагедии Спонтини, в салонах блистали виртуозы-скрипачи Пьер Роде и Родольф Крейцер, в консерватории спорили о новых симфониях загадочного венского бунтаря Людвига ван Бетховена. Лоренц, впервые в жизни избавленный от страха за завтрашний день, с головой окунулся в эту кипящую стихию.
Он купил себе великолепный старый рояль, обставил свою комнату нотными шкафами и целыми днями работал — сначала над партитурами старых мастеров, а потом все смелее записывая собственные темы. По вечерам они с Фрицем отправлялись на галерку Оперы или бродили по набережным Сены, споря об искусстве до хрипоты.
— Послушай, Лоренц, — горячился Фриц, размахивая длинными руками так, что прохожие шарахались в сторону, — эти парижские композиторы пишут музыку для шелковых платьев и золотых эполет! В ней полно фейерверков, маршей и сладких вздохов, но в ней нет земли, нет пота, нет живой человеческой тоски! Вчера я слушал их новую кантату в честь императора — господи, да в нашем гамбургском трактире пьяный боцман пел честнее!
Лоренц слушал друга и улыбался, чувствуя, как правота Фрица отзывается в его собственной душе.
За два месяца в Париже юноша написал несколько скрипичных пьес и один струнный квартет, которые нотариус де Курсель показал знакомому музыкальному издателю. Пьесы были приняты с восторгом; о «молодом эльзасском композиторе Лоренце Хартмане» заговорили в музыкальных кругах, его стали приглашать в модные аристократические салоны предместья Сен-Жермен.
Именно там, в блеске хрустальных люстр, среди дам в открытых платьях с высокой талией и офицеров в расшитых золотом мундирах, Лоренц столкнулся с новым, куда более тонким искушением, чем страх или нищета.
Его хвалили. Им восхищались. Графини с томным взором просили сыграть «что-нибудь грустное, в немецком духе», а старые меценаты похлопывали его по плечу, предрекая блестящую карьеру при дворе.
Однажды ночью, вернувшись с такого приема, Лоренц подошел к открытому окну своей комнаты. Над спящим Парижем висела холодная, серебряная луна. В груди еще кружилась голова от шампанского, похвал и восторженных взглядов. Он взял со стола нотную тетрадь — ту самую, которую вынес из огня Регенсбурга, — и попытался продолжить главную тему своей симфонии.
Но перо замерло над чистым листом. В голове звенели чужие, салонные мелодии, красивые, гладкие и пустые, как фарфоровые статуэтки на каминной полке. Ни одной живой ноты. Ни одного удара сердца.
Лоренц вдруг вспомнил слова дяди Маттиаса, сказанные в день приезда: «В городах, где слишком много золота и славы, душа засыпает быстрее всего».
Юноша медленно отложил перо и закрыл лицо руками. Он понял, что стоит на краю новой пропасти: в Регенсбурге его душу пытались задушить мертвым страхом и сухим обрядом, а здесь, в Париже, ее готовы убаюкать сладкой лестью и пустым успехом. Чтобы написать настоящую музыку, ему нужно было нечто большее, чем аплодисменты салонов — ему нужно было встретить живую душу, способную разделить с ним его жажду правды.
И он еще не знал, что эта встреча произойдет через три дня — в самом неожиданном месте, вдали от хрустальных люстр и золотых орлов.
Свидетельство о публикации №226111601931