Олимпиада -80 Личное дело...
Глава первая. Город в белом
Вика шла по проспекту Мира к метро и видела, как город меняется на глазах. Фасады нарядили в новое: покрашенные колонны, вымытые окна, козырьки подъездов, до которых годами не доходили руки. На перекрёстках поднялись олимпийские кольца — пять кругов, слегка качающихся на ветру, и от этого качания казалось, что они живые, что они дышат. Вдоль тротуаров сажали липы: ямы копали с утра, к обеду деревья уже стояли, присыпанные чёрной жирной землёй, и пахло этой землёй, эмалевой краской и весенней пылью, поднятой автобусами с олимпийскими «кольцами» на бортах.
— Девушка, вы с оргкомитета? — окликнул её старик с метлой у входа в гастроном. — Скажите им там, что у нас во дворе мусор не убрали. Иностранцы же будут ходить. Какая-то труха.
— Запишу, дядя Ваня, — сказала Вика и действительно записала — в блокнот, в котором у неё уже было полтора десятка таких мелких просьб. Дядя Ваня удовлетворённо кивнул и продолжил подметать, а Вика пошла дальше, и блокнот оттягивал карман пальто, как маленькая совесть.
Ей двадцать четыре года. Лицо тихое, с прямым носом и серыми глазами, которые, если не смотреть внимательно, кажутся бесцветными. Волосы она заплетает в тугую косу — так быстрее, а выглядит, как ей кажется, «нормально». Рост невысокий, движения собранные: она никогда не идёт вразвалку, не сутулится, в троллейбусе не сидит, если рядом старушка. Люди оценивают её за секунду — скромная, ответственная, — и дальше почти никогда не смотрят. Это её устраивало. Так ей тогда казалось.
На работе — в оргкомитете Олимпиады, в отделе размещения гостей — её ценили за то, что она не забывала ни одного звонка. Начальница отдела, Марья Ивановна, грузная женщина с навсегда уставшим лицом и голосом, которым командуют и жалеют одновременно, говорила: «Со Скворцовой я спокойна». Это было высшей наградой того времени и того места.
Город жил в предлихорадке. В киосках — значки с Мишкой, талоны на журналы, лотерейные билеты «Спортлото-Олимпиада-80»: угадай исходы соревнований, выиграй автомобиль. Возле гостиницы «Интурист» — милицейский пост, и постовой смотрит не столько на иностранцев, сколько на тех, кто к ним подходит. На фасаде дома на Ленинградском — полотно с медведем в матросской рубашке, и улыбка у него такая, что даже сердитые люди невольно улыбаются в ответ, а потом удивляются собственной улыбке.
Иностранцев на улицах становится больше. Они идут группами, в джинсах, с камерами, и советские люди смотрят на них с любопытством — не робким, как раньше, а уверенным, гостеприимным: сейчас всё правильно, сейчас всё блестит. Дворники в накидках, серые милицейские «бобики» чаще обычного, у метро — дружинники с красными повязками, вежливые и слегка растерянные от собственной значимости.
Вика замечала всё это краем глаза — не как проблему, как фон. В апреле ей не приходило в голову, что через полгода этот фон войдёт в её жизнь, поставит прочерк в графе «отец» и уйдёт с ней навсегда.
А пока — апрель. Липы. Мишка. Кольца на ветру.
Глава вторая. Дом на Полянке
Их квартира — две комнаты в старом доме на Полянке, с высокими потолками, с паркетом, который скрипит всегда в одном и том же месте, у окна, где бабушка стоит по утрам. Из окон — тополя, и в мае пух летит хлопьями в открытые форточки, и бабушка ворчит: «Опять снег в мае, фельдмаршал переспал» — старая шутка, которую никто в доме не понимал, но все терпели, потому что она была старше всех.
Бабушка — Анна Тимофеевна, семьдесят два года, худая, спина прямая, волосы собраны в низкий пучок. Руки — как у человека, который всю жизнь что-то делал руками: стирала, шила, варила варенье, перебирала крупу. Она не просто старая — она старая ироничная, это редкость. Когда отец с матерью начинали спорить о чём-то важном, бабушка садилась в углу, брала чулок и вязала, а через двадцать минут вставала и говорила что-то, что все сразу понимали как верное.
Отец — Пётр Сергеевич, шестьдесят один год, фронтовик, бывший бухгалтер треста. Невысокий, крепкий, с рукой, которая в холод ноет — осколок под лопаткой, от которого не избавишься и который он не упоминает никогда, но по которому вся семья читает погоду: ноет — к дождю, молчит — к теплу. Дома он молчалив. Его гордость — тихая: он не хвастается ранением, не говорит «мы в войну», он просто каждый год восьмого мая надевает китель и стоит у памятника с цветами, не улыбаясь и не плача. Раз в год, в апреле, сажает на балконе помидоры — и весь май выходит их поливать в старой гимнастёрке, хотя дома есть и халат, и пиджак.
Мать — Ольга Андреевна, учительница литературы в средней школе на Покровке. Худая, быстрая, с очками, которые она снимает, когда нервничает, и надевает, когда не знает, что сказать. Любит свою работу до самозабвения и боится всего, что может её уронить: скандала, сплетни, «что скажут в учительской». В детстве Вика слышала от неё одну фразу чаще всего: «Не высовывайся». Она выросла с этим правилом, как со вторым именем.
Вечером в апреле за ужином — щи, ржаной хлеб, чай в стаканах с подстаканниками — мать сказала:
— Семён звонил. Говорит, очередь на автомобиль двигается. Говорит, через его институт можно — не пять лет ждать, а два.
— Ага, — сказала Вика и смотрела в тарелку.
— Что — «ага»? Вика, тебе двадцать четыре. Работа работой, но семью когда строить будешь?
— Мама, у меня Олимпиада начнётся через три месяца. Аккредитации, гостиницы, делегации. Мне сейчас не до машин.
— А когда будешь? Когда сорок исполнится?
Мать сняла очки, потёрла переносицу — жест, означавший конец терпения. Вика смотрела в тарелку и ждала, кто вступит первым.
— Оля, — тихо сказала бабушка, не поднимая головы от чулка, — девочке двадцать четыре года. Она сама разберётся.
— Она не разбирается, мама. Она ждёт, что всё само.
— Всё никогда само не бывает, — согласилась бабушка. — Но и через крик тоже не выходит. Ты ей лучше не «когда», а «как». Она тебе тогда же и ответит.
Мать надела очки, посмотрела на свекровь — той власти над свекровью у неё не было никогда — и замолчала. Отец ел щи, и по тому, как он ел, было ясно: он в этом разбираться не будет, но если разбираться всё-таки придётся, то на его стороне будет не мнение, а дочь.
Семён — инженер в проектном институте, тридцать один год, спокойный, правильный. У него есть квартира от института — одна, но своя, — мать в Подмосковье, перспектива машины через очередь. Он не красив, но приятен: чисто выбрит, аккуратен, со вкусом — по меркам того времени. Они познакомились три года назад у общих знакомых, на дне рождения. Он позвонил через два дня. Это было правильное знакомство: с продолжением, с планами, с рассуждением о том, что «лет через пять можно на "Волгу" выйти». Мать Вики вздохнула с облегчением. Бабушка, когда Вика привела Семёна знакомиться, посмотрела на него, потом на Вику и сказала при прощании: «Хорошая партия, дочка». Вика услышала в слове «партия» что-то от товара — и промолчала, потому что бабушкины слова вообще не разбирали сразу, их откладывали, как деньги в тумбочку, и доставали потом, когда прижимало.
— Вика, — сказал тогда отец, когда Семён ушёл. — Он человек надёжный?
— Надёжный.
— Это важно. Надёжность дороже красивых глаз.
— Да, папа.
Она действительно думала, что он надёжный. Она думала, что это и есть любовь — когда тебя не подводят, когда ты можешь планировать, когда не страшно. Это была не любовь. Это была привычка к тому, что правильно.
Глава третья. Вера
Вера работала в соседнем отделе, на этаж выше. Они дружили с первого курса института: вместе сдавали сессии, вместе ходили в театр на Таганку, вместе плакали на «Матвеевской» в «Современнике». Вера — шумная, живая, с растрёпанными волосами и громким смехом, она всегда знала, что происходит в городе раньше других. Её лицо было подвижное: смеялась губами раньше глаз, расстраивалась плечами раньше слов. Вика любила её за то, что рядом с Верой можно было не быть ответственной.
— Ну что, олимпийская ты наша, — говорила Вера, забегая пообедать. — Сколько делегаций сегодня расчертили?
— Двадцать три. Потом начальство передвинуло два блока в «Украинскую», придётся перечерчивать.
— Боже, какая жизнь. Пойдём после работы, у меня что-то есть.
— Есть? — Вика подняла брови. — У тебя что-то есть?
— У меня есть достоверные данные, — Вера понизила голос до заговорщицкого шёпота, — что в «Берёзку» завезли югославский трикотаж. Мне нужен свитер. Ты со мной?
В «Берёзку» пускали по чекам Внешпосылторга — и по аккредитации: сотрудникам оргкомитета, отвечавшим за приём гостей, полагался пропуск, и Вика иногда брала Веру под «деловое сопровождение». Магазин казался нереальным: полированный пол, мягкий свет, продавщицы в костюмах, а не в халатах. Югославский свитер — двенадцать рублей, и Вика покупала его Вере, а Вера — Вике, по очереди, как ритуал дружбы. Свитер пах пахучей шерстью, чего у наших не пахло никогда.
Семён и Вера знали друг друга — ну, как обычно знают: через Вику, на её дне рождения, в компании. Вика не замечала, что Семён смотрит на Веру дольше, чем положено, и что Вера, когда Семён говорит, смотрит на него внимательно, не перебивая, — а Вику перебивает всегда, потому что перебивание — это признак близости. Вика не думала об этом. Ей не приходило в голову.
Это случилось в мае, до всей олимпийской горячки, в сухой солнечный день, когда Вика отпросилась с работы на час — надо было заехать в дом моделей за тканью для матери. Она шла по Никольской, увидела знакомую фигуру у ларька — Семён, — и хотела крикнуть, потому что он не должен был знать, что она тут, — а потом увидела вторую фигуру. Веру.
Они стояли близко. Слишком близко. Вера держала его за рукав, и Вика видела, как её рука сжимает ткань, — и по тому, как Вера говорила, было ясно: это разговор не первый. Семён смотрел в сторону. Он был бледен.
Вика не подошла. Она развернулась и пошла в обратную сторону — быстрым шагом, потом почти бегом, и она не помнила, как доехала домой. Мать была на работе, бабушка у соседки. Вика села на кухне и стала пить воду — стакан за стаканом, как будто вода могла что-то смыть.
Вечером позвонила Вера. Голос бодрый: «Вика, привет! Слушай, я в субботу не смогу к тебе, у меня дела». Вика слушала и молчала. Через минуту Вера осеклась:
— Что?
— Я тебя видела. Сегодня. С Семёном. На Никольской.
Тишина такая, что было слышно, как в трубке тикают часы.
— Вика… — начала Вера.
— Я не буду тебя спрашивать, почему. Я просто хочу знать одну вещь: давно?
— Вика…
— Давно? — повторила Вика.
— С зимы, — тихо сказала Вера. — С зимы, Вика. Я не хотела. Так вышло.
«Так вышло» — Вика запомнила эту фразу на всю жизнь. Это была не ложь, а хуже: самообман, произнесённый вслух. Вера не злодейка. Вера просто жила в мире, где, если долго хотеть чего-то, оно «само выходит», и виноватых нет.
— Я не хочу тебя больше слышать, — сказала Вика. — Не звони.
— Вика, побудь со мной, не надо так сразу…
— Не звони, — повторила Вика и положила трубку, и руки у неё дрожали так, что она не могла держать чашку.
Она не плакала. Она сидела на кухне и смотрела на табуретку — на самую обычную табуретку с облупившейся краской, и эта табуретка вдруг показалась ей самым настоящим предметом на свете, единственным, что не врёт. Ночью пришла бабушка, посмотрела на неё, ничего не спросила, села рядом и взяла за руку.
— Что, дочка? Мужик?
— И подруга.
— Двоих сразу? — Бабушка кивнула. — Богатый улов. Значит, они друг друга стоили. А ты — нет.
— Я не хочу никого видеть, — сказала Вика.
— Правильно. Неделю не хочешь, потом месяц не хочешь, потом встанешь и пойдёшь дальше. Дай себе неделю.
В течение недели Семён звонил пять раз. Вика не брала трубку. На шестой день он пришёл к подъезду и стоял внизу, и Вика смотрела на него из окна — на смятую куртку, на то, как он перекладывает портфель из руки в руку.
— Вика, — сказал он. — Поговори. Я тебе всё объясню.
— Мне не нужно объяснений, Семён.
— Я хочу объяснить. Это не то, что ты думаешь.
— Что ты хочешь объяснить? Что ты долго выбирал? Что ты наконец решился? — Она говорила ровно, без злости, и это её саму пугало. — Семён, я не сержусь. Я просто больше тебя не знаю.
Он стоял внизу минут десять и ушёл. Вика смотрела, как он идёт по Полянке, маленький, в пальто, и думала: как легко было думать, что это моя жизнь. Как легко это планировалось. Пять лет, «Волга», детская, дача. Всё это можно было записать в тетрадку — и всё это теперь пустая тетрадка.
Часть II. Олимпийская суета
Глава четвёртая. Ошибка
В июне в отделе случилась беда.
Из гостиницы «Юность» пришёл рапорт: номера для монгольской делегации не готовы, приезд через сорок восемь часов, а в плане размещения стоит «распределено». Вика, которая готовила этот блок, не смогла найти причину — папка лежала на её столе, в ней было всё правильно, и она не понимала, как это могло «распределиться» в пустоту.
На планёрке Нина Григорьевна — молодая женщина с идеально уложенными волосами и голосом, который всегда звучал на полтона выше, чем нужно, — сказала:
— Я предупреждала, что со Скворцовой сложно работать. Она всё делает в последний момент. Мы, конечно, исправим, но если бы я не проверила за ней…
Марья Ивановна смотрела на Вику. Вика смотрела в папку. В горле у неё пересохло — так бывает, когда понимаешь, что прав, но правоты твоей на столе нет, есть только лист с чужой подписью под твоей фамилией.
— Скворцова? — спросила Марья Ивановна.
— Здесь подпись, — сказала Нина Григорьевна и положила на стол лист.
На листе была не подпись Вики, а её фамилия, напечатанная на машинке. Вика поняла в ту же секунду, что произошло: Нина Григорьевна перепечатала страницу, вставив фамилию Вики вместо своей, и вернула в папку. Сделать это мог любой сотрудник, у которого был доступ к машинке, — а доступ был у всех.
Старший коллега, Аркадий Львович — тяжёлый, седой, с голосом учителя истории, — поднял руку:
— Марья Ивановна, я знаю, что произошло. Я видел, как Нина Григорьевна несла папку к машинке. У нас на этаже одна пишущая машина, и она в общем коридоре. Мне нужна одна минута.
Он не кричал. Он просто, очень ровно, рассказал, что произошло: час, коридор, машинка, лист. Нина Григорьевна побледнела — на её лице было удивление человека, который привык, что никто не смотрит. Марья Ивановна посмотрела на неё долгим взглядом и сказала:
— В рапорте будет указано фактическое состояние. Разбор — после Игр. Сейчас — работать.
После планёрки Аркадий Львович задержал Вику в коридоре. Он курил у форточки и смотрел в окно, где мимо шли троллейбусы и где-то там, внизу, жил огромный город, которому предстояло стать витриной.
— Не благодари, — сказал он.
— Я ещё ничего не сказала.
— Всё равно не благодари. Просто я не люблю, когда старики работают честно, а молодые — хитро. Это дурная привычка, она с моих лет не излечивается. — Он затушил папиросу. — Иди, доделывай блок. У тебя двое суток и сорок номеров.
— Спасибо, — сказала Вика.
— Не благодари, — повторил он. — Скажешь, когда вырастешь.
И в сорок восемь часов номера для монгольской делегации были готовы, а Нина Григорьевна нашла в себе совесть вернуться к нормальному лицу и больше не заговаривала с Викой ни разу до самой осени.
Глава пятая. Июль. Открытие
Июль был горячим — не только по погоде. Москва не спала.
Вика вставала в шесть, добиралась к восьми, работала до девяти, иногда до полуночи. Всё пахло летом: жареный арахис у метро, горячий асфальт, озон после короткого ливня, хлорка в гостиницах, где за ночь надо было переделать сорок номеров. Олимпийский огонь шёл по стране — по радио передавали, в каких городах он сейчас, и диктор говорил об этом так торжественно, что казалось: огонь может обидеться, если ошибиться в названии города.
На работе посменно — Вика тянула вечерние часы, потому что делегации прилетали ночью. Она узнавала в лицо переводчиков, спортсменов, грузчиков, ночных администраторов. Она знала, в какой гостинице пахнет свежей краской, а в какой — сыростью подвала, и где лифт работает, а где надо подниматься пешком, извиняясь на трёх языках.
Открытие было 19 июля. Вика смотрела его по телевизору — не на стадионе, дома на Полянке, куда они с бабушкой остались вдвоём: родители уехали к тётке в Клин, и квартира стала большой и тихой. По экрану шли делегации — как их мало, как мало! Соседка с первого этажа, тётя Зина, пришла на чай и всё спрашивала:
— А где англичане? А где американцы?
— Не приехали, — отвечала Вика спокойно.
— Как это — не приехали? Их же звали.
— Их звали. Они не захотели.
— Бывает, — сказала тётя Зина и налила себе ещё чаю. — Люди как дети. Обиделись — и всё.
Вечером на стадионе выпустили голубей. Небо было высокое и синее, и белые точки уходили в него, как быстрые облака, и бабушка смотрела на это и молчала, а потом сказала:
— Птицы-то не знают, что они символ. Хорошо им.
И это было самое точное, что можно было сказать про весь вечер, — Вика это поняла, но промолчала, потому что рядом была тётя Зина, которой нужна была не точность, а умиление.
Вика в те дни была не живым человеком, а функцией: не ела нормально, не спала нормально, у неё на щеке появилось нервное пятно, а волосы она связывала резинкой, не расчёсывая по утрам. Вечером она приходила на Полянку, когда бабушка уже спала, садилась на кухне и пила кипяток с сахаром — и этот кипяток был её последним разговором за день, потому что говорить больше было не с кем и не о чем.
Часть III. Карим
Глава шестая. Коридор
Они столкнулись 20 июля, в коридоре второго этажа гостиницы «Космос», в четыре часа дня, когда Вика несла папки с документами для прибывающей алжирской делегации и одновременно разговаривала по внутреннему телефону.
Он шёл с другой стороны, растерянный, в синей спортивной форме сборной Алжира, высокий, с кожей тёмной — чернее, чем Вика когда-либо видела на живом человеке. Он не понимал, куда идти, и держал в руках бумажку, на которой было что-то на французском, зачёркнутое и переписанное от руки.
— Простите, — сказал он, задев её плечом, и папки чуть не полетели.
— Всё в порядке, — сказала Вика и почему-то заговорила по-французски: — Vous cherchez quelqu'un?
Он посмотрел на неё с изумлением и радостью человека, который уже час не может ничего объяснить.
— Oui! Je cherche la salle o; il y a les entra;neurs alg;riens. Je suis… je suis perdu.
— Vous n';tes pas perdu, vous ;tes simplement mal inform;, — сказала Вика и засмеялась от неожиданности собственного каламбура. — La salle est au rez-de-chauss;e, je vous y conduis.
Его звали Карим. Он — бегун, средние дистанции, восемьсот метров. Ему двадцать семь. Он был в Москве впервые и ничего не понимал: где метро, где кормят, почему все улыбаются так официально. Он сказал, что из Орана, что море у них большое и злое, что мать у него пятерых вырастила и всех помнит по именам, даже тех, кто умер в младенчестве, — а это, пояснил он, самое трудное: помнить тех, кого не успел узнать.
Они шли по коридору, и Вика замечала — краем глаза, как у человека, который не думает о себе, — что он высокий, что у него очень тёмные глаза, что когда он говорит, он смотрит прямо, и от этого взгляда хочется идти медленнее. На первом этаже у лифта они остановились. Он протянул руку:
— Спасибо. Карим.
— Вика.
— Вика, — повторил он, как будто пробовал слово на вкус. — Красивое имя.
— Это от Виктории. Но меня зовут Вика.
— Виктория — победа, — сказал он. — Подходит для Олимпиады.
И засмеялся — и в этом смехе было что-то живое, не олимпийское, не парадное, живое так, как смеются люди, которые приехали издалека и ещё не научились здесь молчать.
Глава седьмая. Одиннадцать дней
Через два дня он пришёл в её отдел — «принести документы», хотя документы уже были принесены. Марья Ивановна посмотрела на них поверх очков, ничего не сказала, но Вика почувствовала взгляд — лёгкий, как касание пальцем, — и поняла: теперь их видят. Через четыре дня они гуляли по Москве — не по «олимпийским маршрутам», по которым возили туристов, а по настоящим: по Никольской, по переулкам за Маросейкой, где старые дома с карнизами пахли пылью и отцветшей сиренью, и в узких окнах сохли полотенца, и пахло борщом из открытых форточек.
Он покупал ей мороженое — эскимо за одиннадцать копеек, — и ел своё, и говорил, что в Алжире такого не найти, что у них там вообще мало чего есть такого, что «просто хорошо». Он учил её арабскому слову «сахха» — здоровье, — и она учила его русскому «ладно», и он повторял «ладно» с таким наслаждением, что она смеялась до слёз, а прохожие оборачивались, и Вика впервые в жизни не стеснялась оборачивающихся.
Он рассказывал про Алжир — про море, про родной город, про мать, которая будет плакать, когда он приедет, и про отца, который будет молчать и смотреть на него — не на медаль, а на него. Он рассказывал про то, что дома ему будет нужно жениться — «на той, кого выберет семья, — сказал он, — это так у нас, я не могу этого изменить».
Вика слушала и кивала — и не понимала, что он говорит. Не по языку: по смыслу. Слова были знакомые, но смысл ещё не наступал, как не наступает ночь в белые ночи — светло, светло, а уже поздно.
— Карим, — сказала она однажды вечером, когда они стояли на набережной, и Москва-река несла своё, и по той стороне гуляли иностранцы, и везде пахло жареным мясом из ларьков и речными испарениями, — ты не то говоришь.
— Что — не то?
— Ты говоришь, что не можешь изменить. Не можешь — это про то, что не хочешь.
Он посмотрел на неё долго. За ними катилась вода, кричали чайки, где-то за спиной репетировал духовой оркестр — готовились к закрытию.
— Вика. Ты не понимаешь. Моя семья — не просто семья. Мой отец — человек, которого все знают. Если я привезу сюда жену, не ту, кого мне выбрали, у меня будут проблемы. Не для меня. Для них. Для моей матери. Для братьев.
— Какие проблемы?
— Настоящие, — сказал он просто. — Ты здесь живёшь и не знаешь, как это бывает в других местах. Я не могу это объяснить. И я не хочу делать тебя несчастной.
— Ты меня не делаешь несчастной, — сказала Вика. — Ты просто говоришь правду.
Он смотрел на неё, и в его глазах было то, что потом она будет понимать очень долго: он уже знал, что уедет. Он знал это с самого начала — и, может быть, именно поэтому приходил каждый день: в коротком времени, отмеренном ему, он хотел быть живым, настоящим, не хозяином, не сыном, не спортсменом, а человеком, который любит. И он любил её — как умеет любить человек, который знает, что не может остаться.
Они были вместе одиннадцать дней.
Глава восьмая. Финал
Финал бега на восемьсот метров был 26 июля, в «Лужниках». Вика сидела на трибуне — не в почётном секторе, где сидели делегации, а выше, среди простых зрителей, и ей досталось место рядом с кавказской семьёй, которая ела виноград и приглашала её тоже.
— Ешьте, ешьте, — говорил старик, — у нас вёзде хватает.
На дорожку вышли бегуны. Карим был в третьем ряду стартующих, тонкий, тёмный, собранный. Он нашёл глазами её сектор — она не верила, что он мог её разглядеть с такой высоты, но он нашёл, поднял руку и опустил, быстро, как будто поправил волосы.
Выстрел — и восемь человек побежали.
Вика не помнила, как болела. Она помнила звук — восемь пар ног били по дорожке, и трибуны гудели, и кто-то рядом выкрикивал что-то на языке, которого она не знала, и старик с виноградом тоже кричал, и она кричала тоже — просто кричала, потому что Карим держался в головной группе, шёл на второй позиции, потом на третьей, и на последнем повороте он рванул — и на двадцать метров стал вторым, — и финишная прямая его съела: его дожили, его передали, его выдохлись двое — финны и тот, кто бежал третьим, — и он пришёл четвёртым, в шаге от бронзы, в десяти шагах от победы.
Четвёртое место. Ни медали, ни цветов, ни гимна. Он шёл по дорожке, нагнувшись, поправляя шиповки, и лицо у него было спокойное — и только когда он поднял голову и посмотрел на трибуну, где была она, Вика увидела, что он не спокоен, что он на пределе, что четвёртое место для него — не стойка, а рана.
Вечером они гуляли по набережной до полуночи. Он молчал больше обычного. Потом сказал:
— Четвёртое. Знаешь, что это значит? Это значит — я был, и меня не было. Первым помнят. Вторым помнят. Третьим — иногда. Четвёртым — никто.
— Я запомню, — сказала Вика.
— Ты, — сказал он. — Ну да. Ты запомнишь. — И засмеялся, и взял её руку. — Слушай. Если бы я выиграл — у меня бы была медаль, и меня бы встречали дома как героя. А так я приеду просто как спортсмен. Просто как Карим. Смешно: я всю жизнь бежал, чтобы стать просто Каримом.
— А что плохо в просто Кариме?
— Ничего, — сказал он. — Наверное, ничего. Просто медаль открывает двери, а лицо — не всегда.
Вика тогда ещё не знала, что это были не красивые слова, а почти прямое обещание: медаль открывает двери — а её, Вику, медаль бы не открыла. Ни одна.
Глава девятая. Закрытие
Закрытие Игр было 3 августа.
Они смотрели его дома — Вика, бабушка и тётя Зина, которая пришла с пирогом и осталась до полуночи. На стадионе было что-то беспощадно красивое: тысячи людей с цветными панно, флаги, огонь, который ещё горел, но уже прощался. А в конце — Мишка. Большой, добрый, в матросской рубашке, он стоял на фоне трибун, и все понимали, что сейчас будет, и никому не хотелось, чтобы наступало это «сейчас».
Мишка поднялся в небо на воздушных шарах. Он поднимался медленно, раскачиваясь, всё выше и выше, против тёмного неба, всё меньше и меньше, — и где-то на границе неба и темноты стал просто точкой. Из динамиков шёл вальс: «До свиданья, Москва…»
Тётя Зина плакала, не скрываясь. Бабушка смотрела в экран, не мигая, и её узкие старческие губы что-то беззвучно шептали — может быть, молитву, может быть, просто слова песни.
А Вика смотрела на исчезающего Мишку и думала о том, о чём боялась думать: Карим уезжает через два дня. И он тоже уйдёт в небо — маленькой белой точкой против синевы, — и встанет на посадку, и улетит, и не обернётся, потому что если обернётся, то не сможет уйти.
И — уйдёт. И она запомнит это «уйдёт» на всю жизнь: как белый самолёт, как медленно поднимающийся медведь, как вальс, который потом будет звучать раз в год, в декабре, по радио, — и каждый раз будет означать одно и то же: не надо было смотреть до конца.
Глава десятая. Прощание
Аэропорт Шереметьево, утро 5 августа, жарко уже в шесть.
Карим уезжал с делегацией. Вика добилась, чтобы её отпустили на час — «проводить спортделегацию», — и Марья Ивановна, посмотрев на неё своим усталым взглядом, сказала: «Иди. Один раз можно».
В зале ожидания было шумно: чемоданы, переводчики, спортсмены в парадной форме, милицейские фуражки, объявления по-русски и по-французски. Карим стоял у окна и смотрел на взлётную полосу. Когда она подошла, он не обернулся сразу — а потом обернулся, и они стояли молча, и между ними была вся невозможная ширина между «люблю» и «не могу».
— Я буду писать, — сказал он.
— Хорошо.
— Я буду звонить.
— Хорошо.
— Вика, — сказал он и взял её за руку, и рука его была тёплая и большая, и она не могла выговорить, как ей страшно. — Я не могу обещать тебе то, чего не могу дать. Я могу обещать только то, что я буду помнить.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. — Он покачал головой. — Ты молодая, ты не знаешь, как это будет. Через год, через два ты будешь думать: а он, а что он. Я не могу обещать, что буду мужем. Я не могу обещать, что буду здесь. Я могу обещать только, что пока жив — буду помнить.
— Карим, — сказала она, — я не прошу тебя ничего обещать. Я просто хочу, чтобы ты уезжал с тем, что здесь было настоящее. Я хочу, чтобы ты не жалел.
— Я не жалею, — сказал он.
По радио объявили посадку. Он взял её лицо в ладони — не поцеловал, потому что вокруг были люди, — просто держал лицо в ладонях, и его ладони были тёплые, и в них она почувствовала себя маленькой и безопасной, и захотела остаться так навсегда.
— Пока, Вика, — сказал он.
— Пока, — сказала она.
Он прошёл в зону досмотра и не оглянулся. Это не было жестокостью — это было самозащитой: она потом поймёт, что если бы он обернулся, он не смог бы уйти.
Она стояла у окна и смотрела, как «Ил» разбегается и отрывается, как уходит в небо — маленький, бело-голубой, чужой, — и не могла понять, что чувствует. Горе? Облегчение? Страх? Всё сразу. Она вернулась на работу в тот же день и работала до ночи, и никто не заметил, что у неё покраснели глаза, — потому что у всех покраснели: Игры кончались, а с Играми кончалось всё остальное.
Глава одиннадцатая. Письма
Две недели они переписывались.
Первое письмо пришло 20 августа — красивый конверт, марки с алжирскими пейзажами, аккуратный почерк. «Вика, я прилетел, всё в порядке, семья встретила, я прошу тебя не думать плохо…» Во втором, от 4 сентября, он писал: «Здесь всё как было. Я скучаю по Москве. Я скучаю по тебе. Прости за это слово, я не должен его писать, но я его написал».
Она писала ему — иногда по три страницы, а иногда только одну строчку: «Карим, я слышала сегодня Олимпийский вальс и вспомнила набережную». Она не отправляла одно из писем — то, в котором написала: «Карим, я знаю, что ты не можешь. Я не прошу. Просто знай: если бы всё было по-другому, я была бы с тобой». Это письмо она положила в ящик комода и не отправила — не потому что передумала, а потому что поняла: отправлять его жестоко. Оно лишало его выбора, а он уже сделал свой выбор, и она не имела права его ранить.
А потом пришло третье письмо — короткое, сухое: «Вика, я женился. Прости за молчание, это было неожиданно даже для меня. Семья настояла. Я не могу писать тебе больше. Прости». И всё.
Она позвонила в Алжир — через международный переговорный пункт, прождала сорок минут, — и на другом конце был голос не Карима, а женщины, которая сказала по-французски, что Карима нет дома. Голос был молодой и не злой — и Вика повесила трубку первой.
Она не рыдала три дня — она не плакала вовсе, потому что слёзы бывают от потери, а она не потеряла: она никогда и не имела. Она просто поняла — окончательно, спокойно, без драмы, — что эту историю надо закрыть.
А потом узнала — через знакомого в спорткомитете, который знал алжирского тренера, — что Карим женат не просто так: его отец — человек влиятельный, у него положение, и «скандал с советской девушкой» означал бы для Карима и его семьи нечто большее, чем семейную драму. Она узнала, что Карим, возможно, не выбирал сам. Она узнала, что он не мог.
И всё это объясняло его молчание — но не объясняло его.
Часть IV. Беременность
Глава двенадцатая. Известие
Она узнала 28 сентября, в кабинете участкового врача на Полянке, в понедельник утром.
— Виктория Петровна, — сказала врач, не поднимая глаз, — у вас, как я вижу, задержка больше двух месяцев. Сделаем анализ повторно. И потом поговорим.
Анализ подтвердил. Восемь-девять недель — третий месяц по-старому счёту, если считать от последних дней. Она выходила из поликлиники и не понимала, куда идти, — ноги несли её, а мысли стояли. Беременна. От человека, который написал ей, что женился. От человека, которому она не успела даже сказать.
В тот вечер она позвонила в международный пункт — снова сорок минут, снова голос женщины, — и на этот раз ей сказали, что Карим подойдёт к телефону. Она слышала, как он взял трубку, как он узнал её, как он сказал «Вика?» — и она сказала:
— Карим. Я беременна. У меня будет ребёнок. Твой ребёнок.
Тишина. Длинная, как пропасть.
— Вика… — и голос дрогнул, — я не могу…
— Я не прошу ничего, — сказала она ровно, и это была ложь, потому что она просила хотя бы слова. — Я просто хотела, чтобы ты знал.
— Вика, я не могу, моя семья, ты же понимаешь…
— Понимаю, — сказала она.
Трубка замолчала. Не щёлкнула — просто замолчала, как будто на другом конце не было уже человека. И Вика стояла в телефонной будке, в осеннем холоде, и не могла понять, жива она или нет.
Три дня она не вставала с постели, и бабушка приходила по утрам, кормила её и уходила на работу, и никто не спрашивал — потому что по глазам было всё ясно.
Глава тринадцатая. Гости
В октябре, поздним вечером, в дверь позвонили. На пороге стояли двое — вежливые, с портфелями, с удостоверениями, которые они показали, не разглядывая.
— Виктория Петровна? Разговор на десять минут. Вы не против?
— Вхожу, — сказала она.
Они говорили вежливо и по существу. Как она познакомилась с гражданином Алжира. Когда. Где. Были ли «разговоры личного характера» с посторонними. Писал ли он. Звонила ли она ему. Они не угрожали — они просто спрашивали, и в этой вежливости было что-то страшнее угроз: они всё знали, они всё видели, они просто выполняли процедуру.
В конце один из них сказал:
— Виктория Петровна, вы персона неинтересная. Забудьте эту историю, и вопросов больше не будет. Контактов с иностранцами с вашего ведома больше заводить не рекомендую. Хорошего вечера.
И они ушли, и в коридоре долго скрипели половицы, и потом стало тихо.
И Вика осталась в пустой квартире с двумя стаканами недопитого чая и понимала, что за ней наблюдали — не потому, что она преступница, а потому, что она была «историей». И она вдруг поняла, почему Карим не звонил. Не потому, что не хотел. А потому, что за ним, вероятно, тоже смотрели, и ему было что терять, а у неё ничего, кроме свободы, не было. Она была свободнее его — и в этом была ирония, от которой хотелось смеяться. Но смеяться было не с кем.
Глава четырнадцатая. Семейный совет
Это случилось в воскресенье, 5 октября, за столом на Полянке. Все четверо: отец, мать, бабушка, Вика.
— Я беременна, — сказала Вика. — Отец — Карим. Он женат. Он в Алжире. Он не приедет.
Тишина. За окном стучали тополя, и этот стук был единственным звуком в квартире.
Мать первая заговорила — и её голос сорвался:
— Вика… ты что… как… — и она не могла закончить. Она сняла очки и положила на стол, и руки её дрожали.
Отец встал. Он прошёл к окну, стоял спиной минуту, потом вернулся. Он сел и сказал — медленно, по складам, как проверяют каждый шаг:
— Аборта делать я не дам.
— Папа… — начала мать.
— Я не дам, Ольга. — Он говорил без силы, но твёрдо. — Ребёнок ни в чём не виноват. Ни в чём.
Бабушка сказала — и это была первая реплика с её стороны:
— Рожай, дочка. Чего бы это ни стоило. Вырастим.
— Мама, — тихо сказала Ольга Андреевна, — ты понимаешь, что скажут? Что я — учительница? Что мои ученики? Что в школе…
— Оля, — сказала бабушка, — скажут. Скажут всегда. Хоть с русским, хоть с арабом. Скажут про деньги, скажут про пол, скажут про рост. Скажут — и перестанут. А ребёнок — останется. Ребёнок — это навсегда.
— Но люди…
— Люди — это не мы, — сказала бабушка. — Мы — это мы.
И на этом совете постановили: рожать. И это было не «семейное решение» — это было решение каждого: бабушки — потому что она так считала всегда; отца — потому что он не мог иначе; матери — потому что она испугалась, но испугалась больше потерять дочь, чем сплетен.
В ту ночь Вика проснулась от того, что слышала, как в комнате, где стояла детская кроватка — старая, взятая на время у соседей, — кто-то стоит. Она вышла и увидела отца: он стоял над кроваткой и смотрел на неё, и в его лице было что-то, чего она не видела никогда.
— Папа, — сказала она тихо.
— Я просто смотрю, — сказал он. — Иду спать.
— Папа, ты не сердишься?
— Сержусь, — сказал он. — Не на тебя. На всех сразу. Иду спать, Вика.
И он вышел, и в коридоре она услышала, как он говорит что-то сам себе, и не разобрала слов, но по звуку поняла: он говорил не проклятия — он говорил молитву.
Через неделю, за обедом, отец вдруг сказал — неожиданно, как будто продолжал давешний разговор:
— Когда родится — назовёшь, как сама хочешь. Но, если позволишь, я бы хотел имя русское. Простое. Не выпендрёжное.
— Иван, — сказала Вика. — Я уже думаю про Ивана.
Отец посмотрел на неё и кивнул. Бабушка засмеялась:
— Иван. Хорошо. Просто, упрямое. Оно всегда так работает — его все понимают и все не хотят.
Глава пятнадцатая. Зима
Беременность Вики проходила легко — так, как беременность идёт у тех, кто не думает о себе. Оргкомитет доживал последние месяцы: его расформирование шло медленно, по протоколу, и Вику перевели в редакцию спортивного журнала «Спортивная жизнь» — на должность младшего редактора, полставки. Там, в курилке, о ней знали всё и не говорили ничего, что было хуже всего.
В феврале она встретила Веру — случайно, в гастрономе на Покровке. Вера стояла у молочного прилавка и выглядела старше — не в смысле лет, а в смысле глаз.
— Вика, — сказала она тихо.
— Вера.
— Я слышала.
— От кого?
— Люди говорят. — Вера помолчала. — Ты одна?
— Я с ребёнком. Роды в мае.
— Вика, я…
— Не надо, — сказала Вика. — Правда, не надо. Мы обе уже не те. Давай просто: ты будешь жить свою жизнь, я — свою.
— Можно я… — Вера сжала губы. — Можно я когда-нибудь приду? С чем-нибудь. С пелёнками, с чем-нибудь.
— Приходи, — сказала Вика, — но не жди прощения. Прощения у меня нет, Вера. Есть память — и она другая.
В марте, на Тверской, Вика увидела Семёна. Он шёл навстречу с пакетом из «Берёзки» и не был пьян. Он её увидел, остановился, открыл рот — и она прошла мимо, спокойно, не ускорив шаг. Это было проще, чем она думала: пройти мимо человека, которого когда-то хотела замуж, — и не почувствовать ничего, кроме странного, далёкого удивления, что когда-то это была целая жизнь.
Часть V. Рождение Ивана
Глава шестнадцатая. Роды
Роддом на Хорошёвке — старый, с кафелем в палатах, с лампами, которые гудели, с запахом хлорки и карболки, с медсёстрами, у которых голоса грубоватые от усталости.
Вику привезли 19 мая, вечером, со схватками через пять минут. В палате — шесть коек, и соседки уже смотрели на неё — на тёмную, худую, молодую — с любопытством и лёгким осуждением. Кто-то шепнул: «Это та, которая с иностранцем». Вика услышала и не ответила — не потому что не хотела, а потому что схватки уже не оставляли места словам.
Роды — восемь часов, и в них было всё, что положено: боль, пот, стыд, вода, чужие руки. В три часа ночи 20 мая ребёнок родился.
Акушерка — женщина лет пятидесяти, с обветренным лицом и голосом, который за двадцать лет не изменился ни на интонацию, — приняла его, взвесила, и руки её на мгновение остановились. Она подняла глаза на Вику. Потом снова на младенца. И на её лице было то, чего Вика никогда не увидит и не забудет: не злость, не удивление — шок, смешанный с брезгливостью, как будто она смотрела на что-то, чего не должно быть.
— …чёрный, — сказала акушерка сквозь зубы, повернувшись к молодой медсестре, что-то тихо, и та заглянула в пелёнку и охнула.
Акушерка пошла к раковине и мыла руки дольше обычного — Вика видела, как намыливаются пальцы, как течёт вода, как долго, слишком долго, смывается мыло. И когда акушерка наконец подошла к Вике, на её лице было уже другое — не шок, не брезгливость, а усталое раздражение человека, у которого в смене сорок родов и половина — с осложнениями, а тут ещё это.
— Ребёнок здоровый, — сказала она сухо. — Три тысячи четыреста, пятьдесят два сантиметра. Здоровый, слышишь?
— Дайте мне сына, — сказала Вика.
Акушерка помедлила. Потом протянула.
И Вика прижала Ивана к груди, и тёмная кожа его была горячей, курчавые волосы — мягкие, крошечные пальцы сжали её палец с силой, которую она не ждала, и она заплакала — не от боли, не от радости, от чего-то третьего, чего у неё раньше не было. Она плакала и держала его, и не отпускала.
Соседка по палате — женщина лет тридцати, у которой родился второй, — перекрестилась, глядя на Ивана:
— Господи…
— Господь тут ни при чём, — сказала Вика ровно. — Это мой сын.
Через час соседка попросила перевести её в другую палату — и её перевели, и ещё одна попросила, и ещё одна, и Вика осталась в палате с шестью койками, из которых занята одна — её, — и это было лучше шести, полных шёпота.
Через день на обходе врач — молодой, уставший, с добрыми, но осторожными глазами — сказал:
— Виктория Петровна, вы молодая, вы, возможно, ещё не до конца понимаете. Ребёнок здоровый. Но жизнь будет сложной. Есть вариант… подумать. Отказ — это тоже выход. Не стыдно.
— Это мой сын, — сказала Вика. — Я не буду думать.
— Я понимаю. Но подумайте хотя бы…
— Доктор, — сказала Вика и посмотрела ему прямо в глаза, — у меня нет на это времени. Вы либо отпускаете нас домой, либо не отпускаете. Другого нет.
И врач вздохнул и подписал выписку.
А в коридоре, за приоткрытой дверью, Вика услышала голос акушерки — та говорила коллеге:
— У нас тут что, Африка?
— Не лезь, Люда, — сказал второй голос. — Что мелешь.
— Я не мелю. Я констатирую.
— Констатируй молча. Слышала, что сказали в канцелярии? Не лезь.
И туфли зашлёпали прочь, и Вика закрыла глаза, и взяла Ивана на руки, и держала его так, как держат единственное, что осталось.
Той же ночью к ней пришла медсестра — та самая, молоденькая, что охнула. Она села на койку, помолчала и сказала:
— Вы не обижайтесь на Людмилу Андреевну. Она не злая. Она сорок лет работает и всё видела. А это… это просто она не знает, как. Люди, когда не знают, как, — грубят. Это не значит, что они злые.
— Спасибо, — сказала Вика.
— Я не за то спасибо, — сказала медсестра. — Я за то, что вы его не оставили. Это правильно. Я здесь пятнадцать лет работаю, я всякое видела. Ребёнок — это ребёнок. Всё остальное — от лукавого.
И она ушла — и через порог обернулась:
— Выписываться будете через боковой вход. Я вам слово дам, чтоб не забыли. С главного… — Она не договорила. — С главного не надо. Вот и всё.
И Вика поняла, что это была её тихая компенсация — за ох, за шёпот, за всё, чего она исправить не могла.
Глава семнадцатая. ЗАГС
ЗАГС на Полянке — маленький, с потолками, с портретом на стене, с сотрудницей за стеклом, у которой от долгой работы глаза усталые и слегка скептические.
— Фамилия? — спросила сотрудница, не поднимая головы.
— Скворцова.
— Имя ребёнка?
— Иван.
— Отчество?
— Нет отца, — сказала Вика.
Сотрудница подняла глаза.
— Как это — нет? Вы не знаете, кто отец?
— Знаю, — сказала Вика. — Он в Алжире. Он женат. В графе «отец» — прочерк.
— Прочерк, — повторила сотрудница и посмотрела на Вику — на её лицо, на ребёнка на руках, на лицо ребёнка. И её глаза стали другими — не усталыми, не скептическими, а какими-то остальными, теми, которыми люди смотрят, когда не знают, что делать с человеком.
— Национальность? — спросила сотрудница после паузы. — По документам матери?
— Пишите «советская», — сказала Вика.
— Так не бывает, Виктория Петровна. Национальность — по родителям. По вашим документам — русская.
— Он рождён в Советском Союзе, — сказала Вика, не отводя взгляда. — Его отец — иностранец, его мать — советская гражданка. Ему что — писать половину?
Сотрудница замерла. Потом позвала заведующую:
— Лидия Павловна, выйдите.
Заведующая — женщина лет шестидесяти, с голосом начальницы, которая видела всё, — вышла, посмотрела на документы, потом на Вику. Смотрела она долго — дольше, чем положено, — и в её лице было что-то, чего Вика не могла бы назвать ни осуждением, ни жалостью, а чем-то третьим, похожим на воспоминание.
— Ну, — сказала заведующая наконец, — пишите «русская». По документам. Здесь закон, а не наш с вами спор.
— Хорошо, — сказала Вика. — Пишите. Но знайте: он советский. Просто потому, что он здесь родился. И больше я спорить не буду — записывайте и живите дальше.
Заведующая посмотрела на неё ещё секунду — и вдруг улыбнулась, коротко, почти незаметно.
— Запишут, — сказала она. — Иван — так Иван?
— Иван.
— Хорошее имя. Прочное.
И когда Вика выходила из ЗАГСа со свидетельством о рождении, где было написано «Иван, отец — прочерк», она не чувствовала облегчения. Она чувствовала пустоту — и под пустотой страх, и под страхом — странное, тяжёлое, новое чувство: теперь это официально. Теперь не отступить. Теперь это она — мать Ивана, единственного человека в мире, который будет называть её мамой.
У подъезда тётя Зина встретила её с коляской.
— Зачем ты так, Вика? — сказала она тихо, не злобно, по-настоящему по-доброму. — Он же не русский.
— Он русский, — сказала Вика. — Он Иван.
И это был её первый осознанный бунт — не крик, не скандал, а просто четыре слова, сказанные спокойно и без оправданий. Она потом будет вспоминать этот момент много раз, и каждый раз она будет понимать: бунт — это не там, где громко. Бунт — это там, где больше не извиняются.
Часть VI. После рождения
Глава восемнадцатая. Двор
Двор на Полянке — старый, с тополями, с лавочками, на которых летом сидят четыре бабушки, а зимой — две, и всегда одни и те же.
Когда Вика выходила с коляской, лавочки замолкали. Не сразу — через две-три секунды, — но достаточно, чтобы было слышно: разговор был о ней. За её спиной, когда она отдалялась, шёпот возвращался — «срамота», «ну вот, дожили», «а родители?» — и Вика училась не оборачиваться. Это было трудно: тело хотело обернуться и крикнуть, но она знала, что крик — это поражение.
Одна из бабушек, самая старая, Аглая Степановна, однажды не выдержала:
— Вика, — сказала она, — а как же так? Ты же хорошая девочка была.
— Я хорошая девочка и есть, тётя Агля. И у меня сын. Хороший. Он ничего не сделал.
— Но он же… — Аглая Степановна запнулась. — Ну, не такой.
— Не такой — чем кто? — спросила Вика.
И бабушка промолчала, потому что ответить было нечем.
Детская поликлиника: очередь расступалась, когда Вика входила. Это не было грубостью — это было то самое, худшее: молчаливая неловкость, когда люди не знают, куда девать глаза, и отводят их, и очередь расступается не от злости, а от растерянности. Медсестра однажды спросила:
— Это ваш?..
— Мой, — сказала Вика. — У вас к нему вопросы?
— Нет, — сказала медсестра. — Просто… редко такое.
— Такое — это ребёнок. Таких много. Просто вы их не считаете.
Детский сад на Большой Полянке — заведующая долго смотрела документы, потом сказала:
— Группы переполнены. Мест нет.
— Когда будут?
— Не знаю. Может, к осени.
— К осени ему два года, — сказала Вика. — Ему нужна группа сейчас.
— Виктория Петровна, — сказала заведующая, глядя на Ивана, потом на Вику, — я вас понимаю. Но у нас тут родители, педагоги, у нас тут…
— У вас тут ребёнок, который остался без отца, — сказала Вика. — Его мать работает. Ему нужно общение. Если у вас нет мест — я напишу в районо. Я умею писать. Я три года работала в оргкомитете, я умею писать так, что перечитают три раза.
Заведующая вздохнула.
— Приходите в сентябре. Я вам группу найду.
И нашла — и Иван пошёл в сад, и там, на второй неделе, он подрался с мальчиком, который назвал его «чёрным», — и Вика, когда пришла, увидела сына с рассечённой бровью, и он ей сказал:
— Мама, я не чёрный. Я Иван.
— Ты Иван, — сказала она. — И ты не чёрный. Ты с кожей другого цвета. Это не одно и то же. Чёрный — это когда без света. А у тебя свет внутри есть. Я его вижу.
Он не понял её — ему было четыре, — но он запомнил тон, и этот тон он будет помнить всю жизнь.
На детской площадке мамы уводили детей. Одна мамаша громко сказала:
— У нас тут что, зоопарк?
— Это мой сын, — ответила Вика — спокойно, но твёрдо. — Если вам что-то не нравится, можете уйти.
Мамаша фыркнула и увела своё. А одна маленькая девочка — лет пяти, в синем панамке — всё же подошла и протянула Ивану совочек. Иван взял совочек — впервые в жизни — и посмотрел на девочку, и оба засмеялись. Мать девочки бросилась через двор, схватила дочь за руку и зашептала: «Не трогай, не смей», — и увела, и девочка оглядывалась, и Иван смотрел ей вслед и не понимал, почему человек, который дал ему совочек, ушёл.
Дети не рождаются с предрассудками. Их приносят — с разными руками.
Глава девятнадцатая. Быт и документы
Быт был как быт: стирка в коридоре, газовая плита, которой бабушка не доверяла («зажигай спичкой, а не кнопкой, я тебе говорю»), очереди, промтоварные талоны, детское питание — финское, импортное, которое Вика доставала у спекулянтов за тройную цену, — и это было её тайной гордостью: Иван ел то же, что дети в Финляндии.
Прописка — обычная, в её квартире, но в документах появилась строчка «мать-одиночка» — и за этой строчкой было всё: и льготы, и жалость, и снисходительность начальства, и косые взгляды, и вечно затянутая жизнь.
Бабушка учила Вику отвечать хамкам на лавочке — с юмором и достоинством.
— Если скажут «а папа где?» — отвечай: «В Африке». Если скажут «а что он там делает?» — отвечай: «Ищет аиста». Они не поймут — но замолчат, а это главное. — И бабушка смеялась, и Вика смеялась, и это был их способ выжить: не войной, а шуткой. — А если совсем прижмут, — говорила бабушка, — скажи: «У меня сын — Иван. А у вас — страх. Кто из нас победнее?»
Однажды вечером, купая Ивана, Вика услышала, как он, стоя в тазу, глядит на дверь, за которой только что прошёл двор, и спрашивает:
— Мама, почему тётя ушла?
— Она торопилась, — сказала Вика.
— Навсегда торопится?
— Навсегда, сынок. Но ты не торопись. Ты сиди.
И он сидел, и пахла вода ромашкой, и за окном синело летнее небо над Полянкой, и Вика думала: вот это — настоящее.
Глава двадцатая. Работа
В редакции «Спортивной жизни» знали о ней всё и говорили шёпотом, за спиной, но не в лицо: в редакции всё делалось шёпотом, это была профессиональная привычка журналистов. Нина Григорьевна — та самая из оргкомитета — оказалась в том же издательстве, в соседнем отделе, и ни разу не поздоровалась первой.
Аркадий Львович пришёл в редакцию в ноябре — он тоже перешёл, случайно, в отдел писем, — и принёс Ивану плюшевого мишку. Большого, серого, с пришитым заново глазом.
— Знаешь, — сказал он, когда Вика его поблагодарила, — я в войну всякого насмотрелся. Я в сорок втором под Ржевом видел, как люди умирают, и они умирали не по национальности, а по тому, что были людьми. И когда я слышу «не такой» — я не понимаю, про что говорят. Ты не бойся. Вырастишь. Он вырастет — и будет твоей опорой.
— Спасибо, Аркадий Львович.
— Не благодари, — повторил он. — Ты уже благодарила. Скажешь, когда вырастешь.
И Вика училась — не сразу, но училась — отвечать на вопросы о муже. Сначала — «он в командировке». Потом — «у нас сложности». Потом — однажды, в феврале, когда Нина Григорьевна всё-таки спросила за чаем: «А муж у вас, Виктория Петровна?» — Вика посмотрела на неё спокойно и сказала:
— Мужа нет. Есть сын. Красивый. Хотите посмотреть фотографию?
И это был первый раз, когда она не оправдывалась, — и она сама испугалась своей смелости. Но смелость, как и голос, надо поднимать постепенно, по чуть-чуть, каждый день.
Глава двадцать первая. Семён и Вера
Их совместная жизнь не сложилась — без злорадства, просто тихая горечь. Вика не узнавала подробностей: она не хотела знать, потому что знание — это соучастие. Она слышала краем уха, что Семён пил, что Вера ушла к другому, что они развелись, что Семён живёт с матерью. Она не радовалась. Ей было всё равно — а это, оказывается, страшнее ненависти: ненависть ещё требует человека, равнодушие его отпускает.
Летом, когда Ивану было полтора года, Вика шла с коляской по Полянке — и увидела навстречу Семёна. Он шёл не один, с пакетом, измученный, серый; он увидел коляску, остановился, заглянул в неё — и Вика увидела, как у него дёрнулось лицо, как он понял, кто этот ребёнок и от кого.
— Вика… — сказал он.
Она прошла мимо. Не ускорив шага, не повернув головы — просто прошла, как проходят мимо столба. Через пять шагов она услышала за спиной его шаги — остановившиеся. Он не пошёл следом. И это было правильно.
Вера пришла через два года — с игрушкой, с деревянной лошадкой, которую сама вырезала: она всегда умела руками то, что не умела словами. Вика приняла лошадку. Вера заплакала. Вика не утешала.
— Вера, — сказала она, — я не держу зла. Я просто не могу тебя пустить обратно. Не потому что злая. Потому что там, где ты была, меня больше нет.
И Вера ушла, и они больше не встречались, и это было правильно.
Глава двадцать вторая. Сцены
Олимпийский вальс она слышала редко — раз в год, в декабре, по радио, в какой-нибудь передаче «о спорте». Каждый раз она останавливалась — на кухне, у окна, в коридоре — и слушала до конца, и слушала не музыку, а набережную, и жару, и эскимо за одиннадцать копеек, и голос, который говорил «Пока, Вика», — и потом выключала радио и шла дальше. Она не плакала. Слёзы — это роскошь, когда у тебя ребёнок и надо готовить ужин.
Первый раз Иван улыбнулся в шесть недель — ночью, в темноте, над её плечом, когда она держала его и гладила по спине, и он вдруг улыбнулся — не рефлекторно, по-настоящему, осознанно, — и она заплакала. Не от горя. Просто слёзы прорвались там, где им не мешали.
— Мама, — сказал он впервые в год и два месяца, не по учебнику, а просто, потому что она была рядом и её надо было назвать. — Мама.
И она поняла — окончательно, без остатка, — что ради этого стоило всё вытерпеть, и не поменяла бы ничего: ни одной минуты, ни одной ошибки, ни одного косого взгляда.
Часть VII. Финал
Глава двадцать третья. Трудности
Трудно было — очень трудно. Не геройски, не по-кинематографически — по-бытовому: без денег, без сна, без помощи, без «мужчины в доме», без выходных, без того, что у других было просто. Иван болел — и она сидела с ним ночами, прикладывая мокрую тряпку к лбу; скорую она не вызывала ни разу: научилась сбивать жар сама, потому что ночная скорая в те годы значила час ожидания и утренний разбор в поликлинике. Иван не хотел есть кашу. Иван не спрашивал «где папа» после пяти лет, потому что Вика успела объяснить, — но он смотрел на других детей с отцами, и Вика видела, как он смотрит, и ничего не могла сделать.
Иногда отчаяние приходило — ночью, в час, когда все спят и только ты не спишь, потому что не можешь. В такие часы Вика подходила к Ивану и смотрела, как он спит, — и думала: «Я бы всё повторила. Всё. До единой минуты». И это была не поза, не самовнушение — это была правда: если бы ей предложили стереть эту жизнь и прожить другую, правильную, с Семёном, с машиной, с детской на Ленинском, — она отказалась бы. Не потому что была героиней. Потому что там, в той другой жизни, не было Ивана. А без Ивана не было смысла.
Глава двадцать четвёртая. Спустя годы
Первое сентября 1988 года. Иван — семь лет, в форме, с ранцем, с букетом пионов — идёт за руку с Викой по Никольской к школе. Небо чистое, пахнет осенью — мокрыми листьями, жжёной пылью, школьным мелом. Другие родители у школы косятся, шепчутся, отводят глаза, — а Иван смотрит на солнце и улыбается, потому что он не знает ещё, что есть что-то, за что можно стыдиться.
Бабушка до этого сентября не дожила — умерла зимой, во сне, спокойно, как умирают люди, которые всё успели сказать. На похоронах Иван, которому было шесть, стоял рядом с Викой и держал её за руку — и держал крепко, как она когда-то держала его. На надгробии Вика написала — сама, вырезав по трафарету: «Анна Тимофеевна Скворцова. Вырастила». И это было правдой, и большего не надо было.
— Мама, — говорит Иван, — а что такое «Олимпиада»?
— Это, сынок, когда весь мир приезжает в один город и все стараются быть лучше.
— А мы участвовали?
— Мы, — говорит Вика. — Ты участвовал. Даже больше, чем ты думаешь.
И она вспоминает — вдруг, как вспышку, — как выбирала имя: как сидела в роддоме, в ночь, и держала его на руках, и думала: какое имя? И выбрала самое простое, самое русское, самое упрямое — чтобы никто не смог отнять. Чтобы в любой школе, в любой очереди, в любом городе это имя звучало как «свой» — и чтобы никто не мог сказать «он чужой», потому что имя было общее, всеобщее, как у всех.
«Я не знаю, что будет дальше, — думала Вика, идя за руку с сыном к школе. — Я не знаю, как его примут, что скажут учителя, как отзовутся мальчики во дворе. Но я знаю, что мы справимся. Потому что мы уже справились с самым страшным — с тем, что нас не хотели».
Глава двадцать пятая. Звонок
Он позвонил в 1992-м, в марте, вечером. Международный вызов — редкость в те годы, и Вика сняла трубку, не подозревая.
— Вика? — Голос, который она не слышала одиннадцать лет. — Вика, это Карим.
Она молчала.
— Вика, я видел фотографию. В журнале, в статье про «детей Олимпиады». Это он? Это Иван?
Она смотрела на трубку, и в горле было сухо.
— Это он, — сказала она наконец.
— Я хочу приехать. Я развёлся. У меня своя жизнь сейчас, и я хочу… я хочу увидеть его. Я хочу увидеть вас. Я много думал…
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, — и не сказала. Пауза тянулась, как натянутая нить.
— Карим, — сказала Вика наконец, и её голос был ровный — тот самый ровный голос, который она нашла в ЗАГСе, тот, который научилась не менять ни на что, — я слышу тебя. Я слышу, что ты вырос, что ты понял что-то. Хорошо, что ты понял. Но не надо приезжать. Мы справились без тебя.
— Вика…
— Не надо, — повторила она, и только теперь в голосе у неё дрогнуло — на одну долю секунды. — Мы справились. И Иван — он не спрашивает про тебя. Он спрашивал, когда был маленький, я отвечала. Он вырос. Он знает, кто ты, и не ищет. Не приезжай.
И она повесила трубку — не со злости, а потому что ей уже не нужно было его прощение. Она не была злой. Она была свободной — и это было лучше, чем быть правой.
Она положила трубку и посмотрела в соседнюю комнату, где Иван — почти одиннадцатилетний — сидел над учебником и слушал кассету — что-то заграничное, чей-то голос, — и не знал, что звонил его отец. И Вика улыбнулась.
Глава двадцать шестая. Открытый финал
Они пойдут по Москве — вдвоём, по Полянке, по Никольской, по тем переулкам, где когда-то пахло сиренью и мороженым. Иван — высокий, худой, с голосом, который ещё ломается, — пойдёт рядом, и Вика будет смотреть на него и понимать, что жизнь удалась не так, как она планировала в двадцать четыре, а лучше. Иначе. По-другому. И сложнее. И важнее.
Она больше не позволит себя предать — никому, никогда. Она научилась говорить «нет» — и не извиняться. Она научилась быть одной — и не бояться. Она научилась тому, чему не учат в институтах: как быть матерью без помощи, как быть сильной без роли, как быть женщиной, у которой есть сын, но нет мужа, — и не считаться при этом неполноценной.
И Иван — её Иван, тёмный, курчавый, с глазами Карима, но улыбкой бабушки, — вырастет, и уедет, и вернётся, и будет тем, кем захочет, — потому что его мать в 1981-м году сказала в ЗАГСе: «Пишите», а бабкам на лавочке сказала: «Он русский. Он Иван», — и её никто не отговорил, и её сын вырос.
Их будет много — таких детей, таких матерей. Никто не посчитает, сколько именно. Но они были. И они есть.
И когда Вику спросят — много лет спустя, в интервью, которое возьмёт у неё молодая журналистка для статьи про «олимпийское поколение», — она ответит одной фразой, и эта фраза будет её последним ответом на всё:
— Меня спрашивают, жалею ли я. Я не жалею. Я просто подняла сына. Это не подвиг — это жизнь. Но если бы мне предложили прожить её снова — я бы сказала: да. Я бы сказала «да» тому же человеку, в том же коридоре, в том же июле. Потому что из этого вышло главное — человек. И его звали Иван.
Послесловие
Точных официальных данных о числе детей, рождённых в СССР после Олимпиады-80 в связях советских женщин с иностранными гостями, не существует. Советская статистика не вела учёт по национальности отцов в подобных случаях, и ни советские, ни постсоветские органы не публиковали данных о количестве таких детей. В источниках встречаются расплывчатые формулировки — «многие», «тысячи», «немало», — но достоверной статистики нет.
Термин «дети Олимпиады» чаще всего применялся к детям смешанных браков советских женщин с иностранцами, прежде всего — к небелым детям. В 1980-е в СССР учились тысячи африканских студентов, и случаи рождения таких детей не были единичными, но систематического учёта не велось.
Одно из редких публичных упоминаний темы — заявление депутата Государственной Думы Тамары Плетнёвой в 2018 году: комментируя чемпионат мира по футболу, она вспомнила Олимпиаду-80 и сказала, что такие дети «страдают с советских времён» и остаются с матерями. Слова вызвали общественный резонанс, но не привели к появлению официальных данных.
Именно поэтому в повести нет выдуманных цифр — только человеческие истории, которых было достаточно для того, чтобы помнить.
Конец.
Свидетельство о публикации №226111601957