Роман Максимовой

Максимова Елена Васильевна в свои двадцать восемь лет была на пике карьеры. Бессовестно используя семейные связи, влияние родного брата-генерала, она устраняла всех на своем пути.

Ее внешность удивительно соответствовала характеру. Стройная, с безупречной осанкой и тонкими чертами лица, она производила впечатление женщины, которой никогда не приходилось просить дважды. Густые волосы мягкими локонами спадали на плечи, оттеняя светлую кожу. Но главным ее оружием были глаза — редкого фиалкового оттенка, большие, выразительные и совершенно непроницаемые, когда речь заходила о делах.

Мужчины нередко принимали эту красоту за обещание нежности и ошибались. Елена умела улыбаться так, что собеседник чувствовал себя избранным, а спустя минуту уничтожить его надежды одним равнодушным взглядом.

Циничная и холодная с чужими, в кругу родных она была милой и даже очень.

Впрочем, даже самые близкие не всегда могли понять, что творилось у нее в душе. Максимова слишком рано усвоила, что слабость дорого обходится, а потому предпочитала прятать чувства за насмешками.

Макс Миллер в тридцать пять лет был действительно хорош собой.

Высокий, широкоплечий, с уверенной, почти вызывающей манерой держаться, он казался викингом из популярного фильма, облаченным в дорогой современный костюм. Светлые волосы, чуть более длинные, чем допускали представления Максимовой о деловом этикете, были небрежно зачесаны назад. Загорелое лицо с четко очерченными скулами и волевым подбородком выдавало человека, привыкшего много путешествовать. Серо-голубые глаза смотрели внимательно, с едва заметной насмешкой.

В его внешности было что-то раздражающе безупречное.

Максимова присмотрелась и нашла-таки изъяны. Сережка в ухе, кольца на руках, какой-то браслет, точно купленный у папуасов, небрежно расстегнутая рубашка, за которой виднелась загорелая кожа, вызвали ее «фи».

Надо же, — подумала она, — серьезный деловой партнер, а выглядит так, словно только что сошел с яхты, где развлекался с половиной европейских красавиц.

Особенно раздражало то, что мужчина прекрасно сознавал собственную привлекательность.

Макс тем временем рассматривал ее с не меньшим интересом. Виртуальная собеседница, которую он столько месяцев пытался представить, оказалась совсем не такой, какой виделась ему в воображении. Он ожидал встретить женщину мягкую, возможно, немного застенчивую. Перед ним же сидела настоящая снежная королева, чья красота не нуждалась ни в украшениях, ни в одобрении.

И все-таки он узнал ее.

Не по лицу, которого прежде не видел, а по манере говорить, по насмешливой интонации, по тому самому упрямству, которое заставляло его каждый вечер возвращаться к переписке.

Ему захотелось улыбнуться.

Она заметила это и немедленно насторожилась.

— Мы ведь все обсудили на прошлой неделе, — начала она, — или вы так просто решили заскочить, раз уж по делам в нашей престольной?

Макс устроился напротив, не спеша отвечать. Ему нравилось наблюдать, как она старается выглядеть равнодушной. Особенно теперь, когда он знал, какой совершенно другой она умела быть в их ночных разговорах.

— Вы следите за мной, — обвинил он, — более того, вы закрутили виртуальный роман и не надейтесь оправдаться.

Максимова не собиралась оправдываться, понимая, что перед ней сидит тот самый незнакомец.

На мгновение ей показалось, будто кто-то распахнул дверь в комнату, которую она целый год держала запертой. Там оставались ее самые смелые признания, капризы, мечты, откровения, которых она никогда не позволяла себе при дневном свете.

И теперь этот человек сидел напротив.

Живой. Настоящий. Неприлично красивый.

Она почувствовала, как предательски потеплели щеки, и рассердилась на себя.

Только не краснеть. Этого еще не хватало.

— Там не ваше фото, если что, — заметила она, прерывая его цитату из виртуальной переписки, — откуда было мне знать, что это вы?

Макс улыбнулся одними уголками губ.

Он впервые видел, как ее уверенность дала трещину, и это неожиданно тронуло его сильнее, чем все прежние признания.

Ему захотелось коснуться ее лица, убрать с виска выбившийся локон и спросить, действительно ли она так испугана их встречей.

Но вместо этого он продолжал спорить.

Ему было проще дразнить ее, чем признаться, что ради этих нескольких минут он изменил свои планы, перенес встречи и провел несколько часов в самолете, размышляя, узнает ли она его.

Он подошел к ней ближе, и она откинулась в кресле.

Ее фиалковый взгляд покорял, путал мысли, заставляя его вдохнуть аромат локонов.

Вблизи Максимова оказалась еще красивее. Он заметил едва уловимую дрожь ее ресниц, нежный изгиб губ и маленькую родинку возле шеи, которую прежде скрывал воротник строгой блузки.

Она же впервые обратила внимание на его руки. Крупные, сильные, с длинными пальцами, украшенными кольцами. На запястье поблескивали часы, а рядом с ними красовался тот самый нелепый браслет.

Господи, ну зачем ему все это? — подумала она. — Без этих побрякушек был бы совершенно нормальный мужчина.

И тут же поймала себя на том, что слово «нормальный» совершенно не подходило к человеку, от которого у нее вдруг сбилось дыхание.

— Я впервые вижу вас такой растерянной, — прошептал он, — вы ведь достаточно собраны, не так ли?

— На вас столько побрякушек навешено, что я и вправду растерялась, — сказала она, — ох, даже цепочка имеется.

Она провела пальцем по золотой цепи и одернула руку.

Прикосновение было коротким, почти случайным, но оба почувствовали его слишком отчетливо.

Макс перехватил ее руку.

На мгновение между ними воцарилась тишина.

Елена подняла глаза. В ее взгляде было предупреждение, но он заметил и нечто другое — любопытство, с которым она сама отчаянно боролась.

Он медленно разжал пальцы.

Ему хотелось задержать ее руку еще на секунду, однако впервые за долгое время он не был уверен, что имеет на это право.

Поздним вечером Максимова лишь охнула, когда загорелся значок чата.

Открыв его, прочла сообщение от него. Он был в сети, писал ей, ждал ответа, прислал фото на фоне ее офиса.

Она долго смотрела на снимок.

В дневном свете Макс казался еще выше. Ветер слегка растрепал его светлые волосы, а на губах застыла знакомая самоуверенная улыбка.

Максимова увеличила фотографию.

Потом еще раз.

Затем раздраженно закрыла ее.

Надо же было родиться таким красивым. И непременно немцем.

Она пролистала годовую переписку, спешно пропуская те места, где была особенно откровенной.

Теперь каждое слово обрело лицо, голос, движения. Там, где прежде существовал лишь загадочный собеседник, возник мужчина, который стоял возле ее кресла и держал ее за руку.

— Да чтоб тебя! — досадовала она. — Еще и признался. Мог бы промолчать и перестать писать.

И тут Максимова заметила, что улыбается.

Улыбка была совсем не той, которой она одаривала партнеров по бизнесу. Мягкая, почти девичья, она удивительно меняла ее лицо.

Елена подошла к зеркалу.

Ну и дура же ты, Максимова.

Однако улыбка не исчезла.

Прошел месяц.

Она закрыла аккаунт, убеждая себя, что поступила разумно. Работа вновь заняла привычное место в ее жизни, встречи сменяли друг друга, документы громоздились на столе, телефон звонил без умолку.

Только вечера почему-то стали длиннее.

Иногда рука сама тянулась к ноутбуку, и Максимова замирала, вспомнив, что больше не ждала сообщений.

Ей не хватало его насмешек. Не хватало разговоров, в которых она могла не быть Еленой Васильевной, не принимать решений, не отвечать за чужие ошибки.

И больше всего раздражало то, что она не могла никому объяснить эту тоску.

Ничего, пройдет. Не велика потеря.

Но стоило кому-нибудь упомянуть Берлин, как она невольно поднимала голову.

В конференц-зале они пожали руки и переглянулись.

Макс Миллер выглядел безупречно. Темно-синий костюм подчеркивал широкие плечи, светлая рубашка оттеняла загар, а волосы были уложены аккуратнее, чем при первой встрече.

Максимова с неудовольствием отметила, что серьга никуда не исчезла.

Хоть бы снял ради приличия.

Он задержал ее ладонь чуть дольше положенного.

Елена почувствовала знакомое тепло его пальцев и поспешно высвободила руку.

Макс ничего не сказал.

Но в его взгляде мелькнула улыбка, предназначенная только ей.

Весь последующий час он старательно изображал делового человека, хотя то и дело ловил себя на желании посмотреть в ее сторону. Ему нравилось, как она поправляла волосы, как хмурилась, читая бумаги, как задумчиво касалась кончиком ручки нижней губы.

Елена же никак не могла сосредоточиться.

Она слышала его голос, узнавая интонации, которые прежде существовали для нее лишь в воображении. И с ужасом понимала, что этот голос ей нравится.

Очень.

— Я скучал, Елена.

Он произнес это негромко, почти буднично.

Но именно эти слова заставили ее на мгновение забыть приготовленную колкость.

Никто не говорил с ней так.

Мужчины восхищались ее красотой, положением, умом, искали расположения, приглашали на ужины. Но Макс скучал по той Елене, которую никто из них не знал.

По женщине, способной часами рассказывать о пустяках, смеяться над глупыми шутками и доверять незнакомцу свои тайные мечты.

Она отвела глаза.

— Ладно, я открою чат, если вы немедленно уйдете из кабинета.

Макс заметил, как она нервно поправила локон.

Он уже начинал понимать, что за каждым ее резким словом скрывается попытка защититься. И чем холоднее она становилась, тем сильнее ему хотелось узнать, что же происходит у нее внутри.

Но его собственное желание удержать ее рядом все чаще принимало форму требований, и он не замечал, насколько это пугало и раздражало Елену.

Он ушел, оставив ее с колотящимся сердцем и тихой улыбкой.

Максимова долго стояла у окна, наблюдая, как делегация с Миллером выходит из офиса.

Макс остановился возле автомобиля.

Поднял голову.

Он не мог разглядеть ее за отражающими свет стеклами, но почему-то был уверен, что она смотрит.

И улыбнулся.

Елена невольно ответила ему, хотя понимала всю нелепость этого жеста.

Ну что ты улыбаешься, немецкая твоя душа?

Она отошла от окна, но через минуту вернулась.

Автомобиль уже исчез.

И почему-то ей стало грустно.

Каждую неделю на ее столе появлялись цветы.

Сначала Максимова возмущалась, требовала выяснить отправителя и грозилась запретить курьерам входить в офис. Потом перестала.

А вскоре начала замечать, что по четвергам невольно поглядывает на дверь.

Макс выбирал цветы с удивительной тщательностью. Иногда это были белые розы, иногда нежные орхидеи, иногда огромные букеты, вызывавшие завистливые взгляды сотрудниц.

Но больше всего ей нравились небольшие записки.

Он писал по-немецки.

Она принципиально отказывалась учить его язык, однако всякий раз открывала переводчик и по нескольку раз перечитывала короткие фразы.

Однажды в букете оказалась записка:

«Ich vermisse dein L;cheln».

«Я скучаю по твоей улыбке».

Максимова долго смотрела на перевод.

Потом усмехнулась.

— А ты ее почти и не видел.

Но записку не выбросила.

Она положила ее в ящик рабочего стола, где уже хранились остальные.

Вечером, оставшись одна, Елена достала их все и разложила перед собой.

Ей вдруг стало страшно оттого, что каждая из этих маленьких бумажек значила для нее больше, чем она готова была признать.

А в Берлине Макс Миллер, завершив очередную деловую встречу, привычно посмотрел на телефон.

Он знал, что она прочла его послание.

И ждал.

Не ответа на деловое предложение, не согласования условий сделки.

Всего лишь нескольких слов от женщины, которая умела выводить его из себя одним сообщением.

Впервые за многие годы ему хотелось не завоевать очередную победу, а оказаться нужным.

И это чувство тревожило его гораздо сильнее, чем он мог себе представить.


Рецензии