Акан Троянский. От Кассиля и Оксмана до Сибири

От Покровска (Энгельса)до Ленинграда, Нижневартовска и Тюмени: семейные перекрёстки художника и писателя Акана Троянского — от доктора Абрама Кассиля и Александра Скафтымова до хантыйских переводов, Юлиана Оксмана и сибирского рока.


В биографии каждого писателя есть точка, где личная семейная хроника перестаёт быть частным делом и становится частью культурной географии страны. Моя собственная литературная карта выстроена между Поволжьем (Покровск — Энгельс — Саратов), Северо-Западом (Ленинград — Санкт-Петербург), Югрой (Нижневартовск) и Западной Сибирью (Тобольск — Тюмень). На этих перекрёстках в истории моей семьи сошлись земская медицина, ленинградская Академия художеств, филологические школы Александра Скафтымова и Юлиана Оксмана, культура народа ханты, всероссийские литературные фестивали  и сибирский рок-андеграунд 1990-х.

1. Покровск (Энгельс) и доктор Абрам Григорьевич Кассиль

В начале XX века уездный город Покровск (ныне — город Энгельс Саратовской области) был крупным культурным и медицинским центром Заволжья. Одним из самых уважаемых врачей города был акушер-гинеколог Абрам Григорьевич Кассиль — великий врач, человек редкой самоотверженности, отец знаменитых  писателя Льва Кассиля и журналиста, поэта Иосифа Кассиля. В городе Абрама Григорьевича называли «Бабий бог» — потому что на него буквально молились и за него благодарили Бога все женщины города. Он лично принял  тысячи детей, спас  сотни жизней. Именно его исследования и труды легли в основу современного российского  безопасного родовспоможения, обезболивания родов  и педиатрии.

Моя бабушка по материнской линии, Мария Михайловна Ежова, работала у Абрама Григорьевича старшей операционной сестрой. В те годы операционная сестра была правой рукой врача — от её выдержки, точности и знания дела зависели жизни  рожениц и младенцев. Когда пришло время появиться на свет моей маме, Ольге Петровне Ежовой (в замужестве Троянской), роды у Марии Михайловны принимал сам Абрам Григорьевич Кассиль. Роды были тяжелые, фактически Абрам Григорьевич спас и мать и дитя (и еще он сумел выбить  для неё дефицитнейший на тот момент, едва только начавший проходить исследования пенициллин). Добыть и доставить в Энгельс препарат помог второй двоюродный дед, Ильинов Иван Михайлович (он работал в секретных органах в Москве).
 
На самом деле семья не планировала медицинского образования для девочки; мой прадед, Михаил Ильинов, был крепкий ремесленник-кожевник. Он обеспечил  гимназическое, а позже и университетское образование двум старшим сыновьям (уже исходя из этого можно судить о том, насколько прочным было его дореволюционное и послереволюционное хозяйство!), а дочь получила 4 класса образования (но по тем временам она была одной из самых образованных девушек в селе). Тем не менее, сыновья ушли в большой мир строить новую Страну Советов, а Марию в 17 лет выдали замуж в крепкое хозяйство, за сына местного мельника.

Мельник был к невестке добр, но муж (он был пьяница и игрок) плохо принял  молодую жену, а свекровь и вовсе невзлюбила. Первенца, своего внука,   свекровь «заспала», мотивируя тем, что семье нужна  работница, а не  лишний рот. Вскоре после рождения у бабушки второго сына  семью мельника раскулачили («Скот свели, сундуки вынесли, сняли даже пеленки с веревки, оставили нас только в чем есть» — говорила бабушка) и семейная жизнь стала еще хуже.  Свекровь велела «заспать» и этого ребенка. Мария собралась (благо и собирать-то было уже нечего, только подпоясаться) и подалась с сыном к отчему дому. 

Однако отец беглую жену не принял, был он твердого морального стержня человек, суровых правил, за что его деревня и уважала, и боялась. Прадед  сказал: «Мужняя жена, живи с ним, он над тобой хозяин. Я тебя не приму. Или уходи,  или зарублю». Но Мария тоже была кремень, Михайловна же! Она просто подала отцу топор, легла на порог головой, рядом сына положила и сказала: «Руби. Лучше ты, чем он».

Тут к счастью вмешалась её мать. Отняла у отца топор, а дочь с внуком подняла и со двора выставила. И пошла Мария с младенцем в сельсовет, просить новую власть о защите. Те особо не хотели помогать (Михаила считали правым), но предложили работу в колхозе: за еду и трудодни бахчи сторожить. Официально — от кабанов, а по факту и от людей тоже.  И она согласилась. Сама вырыла у бахчей для себя и сына землянку, и прожила там с ним  до глубоких морозов. Бахчи к тому времени уже опустели, но ни работы, ни жилья для них двоих в колхозе больше не было, да и кто возьмет в дом человека, который мешал всей деревне воровать с полей? Да еще и жену кулака?

Но она ни у кого пощады не просила и к мужу не вернулась, и к отцу больше не пошла. Так и решила зимовать или в город идти. Тут как раз приехал её брат Павел. Узнал о том, что случилось, поругался с родителем, и забрал сестру в город. Но почти сразу возникла проблема: беглая из колхоза, а по документам еще и жена кулака, и сын её — сын кулака. Сели два брата и сестра, подумали, и придумали.

Мой двоюродный дед Павел Михайлович Ильинов был врачом  в   больнице и вторым хирургом на операциях у Абрама Григорьевича, а его жена, тоже медик, оказалась бездетной.  Специалистам такого статуса можно было брать «помощницу для домашнего хозяйства». И вот Старший брат, Иван, помог Павлу  оформить племянника как «найденыша»,  и усыновить его, а Марии сделали новые «девичьи» документы и Павел взял её официально на работу как... кормилицу для ребенка. До сорока лет мой дядя Саша не знал, кто его настоящая мать...

Когда мальчику исполнилось 3 года, Мария уже не могла оставаться в доме: пошли бы сплетни… и её представили Абраму Григорьевичу. Он начал её учить,  и вскоре она стала лучшей ученицей, а после окончания фельдшерских курсов   — и операционной сестрой. С ним она и проработала до самой пенсии: и в эвакогоспитале, и в больницах.  В ЭГБ № 2 им. А. Г. Кассиля, в той самой, построенной им больнице, теперь — «имени Абрама Григорьевича Кассиля»,  в 2026 году спасали уже мою жизнь…

В этом смысле моя связь с Энгельсом и Саратовско-Энгельсской агломерацией — не просто место жительства и многолетней литературной работы, но и буквальный долг жизни перед семьёй Кассилей и саратовско-покровской медицинской школой. И это одна из причин, почему доходы от одной из моих книг («Наблюдения Ящера») по договору с издательством СТиХИ полностью идут на покупку машин Скорой помощи.

2. Ленинград, Тобольск, Тюмень и Энгельс: орбита Юлиана Оксмана и Александра Скафтымова

Профессиональный и гуманитарный фундамент моих родителей был заложен в лучших научных и художественных школах страны.

Мой отец, Анатолий Александрович Троянский, будучи из семьи потомственных военных, резко сменил жизненный путь, отказался идти по семейной традиции  и, настояв на своем,  уехал  в Ленинград,  в Академию художеств. В ту пору там преподавали прямые друзья и соратники выдающегося филолога, пушкиниста и текстолога Юлиана Григорьевича Оксмана — обучение художников во многом строилось по его методике скрупулезной точности к детали и вживании в эпоху, и сам Оксман бывал в этих стенах.

Немного раньше отца Академию художеств окончил и его друг Остап Шруб (будущий супруг моей тёти Валентины Петровны). Остап Шруб был сильно старше отца: ветеран-фронтовик,  гвардии старший лейтенант  запаса, кавалер  ордена Отечественной войны I степени, он всю жизнь посвятил сохранению в картинах лиц своих погибших однополчан и фронтовых товарищей. Центральное место в его творчестве занимает многолетний цикл «Покаяние командира стрелковой роты» (также известен как «Реквием»), над ним  он работал с 1975 по 1998 год.

Отец писал портреты милиционеров и местных жителей, воспевал труд нефтяников и первопроходцев, величие северных пейзажей.

Но оба они любили Север. Их дружбу не разрушило даже то, что для работы каждый выбрал свой город: Остап остался в «городской» Тюмени, Анатолий переехал в Нижневартовск, ближе к тайге. И обоих объединил «Тюменский меридиан», —  знаменитый в Сибири просветительский проект, —  они первыми из профессиональных художников отправились в творческие командировки к нефтяникам.

Моя мама, Ольга Петровна Троянская (урождённая Ежова), получила блестящую филологическую выучку сразу в двух традициях: ещё в школе в Энгельсе она училась у учительницы — прямой выпускницы основателя саратовской филологической школы профессора Александра Павловича Скафтымова, а затем в Тобольске продолжила образование у прямых учеников Юлиана Оксмана. Так две великие русские филологические школы — саратовская (Скафтымов) и ленинградская (Оксман) — соединились в её преподавательской и поэтической культуре.
 
Получился немного не тот синтез, что был в поздние годы на саратовском филфаке, откуда выходили уже наследники обеих традиций. И не тот, который затем транслировался в школы региона. Но достоверность «слияния» методов доказана. Конвергентно это оказалось возможно и вне уникального саратовского филфака. 
Моя мама получила сперва именно безусловную веру в телеологию текста, в примат права автора, то есть чистое учение Скафтымова,  а уже затем в Тобольске от прямого ученика Оксмана получила наследие его чистой школы.

Мама сама собирала в себе новую версию «метода». А затем передала его нам, детям. Она была талантливый педагог, хорошая поэтесса (хотя и писала в стол), и  обучить литературе и логическому мышлению детей, причем не только нас, но и небольшой литературно-культурный детский клуб, сформированные на базе друзей и одноклассников нашей старшей сестры, она смогла великолепно.

3. Нижневартовск и Север: просветительский авангард, народ ханты и самый северный памятник Дзержинскому

Окончив ленинградскую Академию художеств, мой отец Анатолий Троянский вместе с Остапом Шрубом отправился в Сибирь. Как уже упоминалось, в эпоху стремительного освоения Севера они развернули в Югре масштабный просветительский проект «Тюменский меридиан»: учили местное и приезжее рабочее население русскому языку и общемировой культуре, актуальной поэзии и искусству, как классическому, так и искусству авангарда. И, разумеется, бережно, с невероятным вниманием к деталям,  фиксировали в своих работах то, что видели:  культуру и быт ханты и манси, работу нефтяников, рост молодых северных  городов. Там, на Севере, отец и познакомился с моей мамой — выпускницей тобольского филфака и учительницей русского языка и литературы.

Отец глубоко вошёл в жизнь коренного населения Севера — народ ханты принял его как своего полномочного представителя. Поскольку Анатолий Троянский лучше всех знал хантыйский язык и тонкости местной культуры, мог месяцами жить среди охотников и на кочевье, легко адаптируясь к их традициям  (что по сути большая редкость для горожан) и искренне заботился об их правах, ханты разговаривали с представителями советской власти практически исключительно через него.

При этом он был признанным в их среде хорошим охотником, метким стрелком из огнестрельного оружия и охотничьего лука. Более того, отец имел первые места в областных первенствах по стрельбе из спортивного стофунтового лука.  В силу этого уникального авторитета и доверия коренных жителей его даже назначили следователем прокуратуры по особым делам — по связям с народом ханты.
Помимо просветительской и государственной работы, отец оставил заметный след как художник, поэт, переводчик (переводил поэзию и тексты с хантыйского языка на русский и с русского на хантыйский) и монументалист: именно по проекту Анатолия Троянского был создан самый северный в России памятник Ф. Э. Дзержинскому, — в городе Нижневартовске.

В этой творческой среде в Нижневартовске началось и моё детство. Собственно,город старше меня всего на два года: он стал городом в 1972, а я родился в 1974. Но если считать по японско-китайским канонам,  то может и вовсе ровесники... От отца и от мамы одновременно я унаследовал взгляд художника и понимание того, что умение видеть мир — это очень важно, что нет незначащих деталей, а рисование это по сути перевод того что видишь и думаешь с твоего собственного языка на язык другого человека.  И только от точности твоего перевода (неважно, словом, музыкой или рисунком ты переводишь  свою мысль) — зависит взаимное понимание со зрителем или слушателем.

Бережный перенос мироощущения одного народа в стихию другого языка (позже этот опыт лёг в основу моих переводов японской классики — Мацуо Басё, Кобаяси Иссы, Ёсы Бусона, Масаоки Сики), а также работы с античной и немецкой традицией я во многом получил от отца. Он был полиязычен:  в совершенстве знал русский, польский и украинский языки, неплохо владел болгарским и древнегреческим, переводил поэзию ханты. В его мастерской был огромный стеллаж  с книгами, где с альбомами по искусству соседствовала мировая классика:   Гомер, Сервантес, Данте, книги по философии Востока и альбомы японских гравюр.

От мамы, которая сама писала стихи и тоже хранила дома большую библиотеку, ко мне пришли любовь к русской классике, знание  русской поэзии и филологическая точность, любовь к тексту и навык литературной редактуры. Мама рано научила нас всех читать (я например читаю с 3 лет, а в 7 знал наизусть Одиссею в переводе Жуковского и «детские» произведения Пушкина) регулярно устраивала дома литературные игры, например  буриме на скорость или рассказывание сказок и стихов по памяти,  по фантам вслух. Именно она научила,  что в тексте нет и не может быть неважных и лишних деталей, что  в текст надо вживаться как в самодостаточный полный мир.


А от тайги, которая начиналась сразу за домом и дорогой, и от первой в моей жизни собаки, эрдельтерьера Гарси, я получил умение быть равноправной частью леса и мира (да, для леса и мира имя одно! Великая Урсула Ле Гуин права.)
Я был ребенком Севера, и мир был ко мне добр, и учил быть добрым.

Это знание (и умения) позже легло в основу моего авторского  метода редактуры и позволило стать хорошим переводчиком: без знания контекста и сложного культурного кода, без умения бесконфликтно и некритично вжиться в авторский мир (и при этом уметь видеть его несовершенства!) невозможно бережно усилить редактируемый текст или адекватно  перевести лаконичный текст.

А полиязычие и поликультурность, в сочетании с уважением к традициям, бережное отношение к народной  идентичности и гордости,  стали основой мировоззрения и кругозора. В моем языке органично сошлись русские, белорусские  и немецкие языковые корни Покровска, городской культурный код и язык Ленинграда, диалекты, северные финно-угорские языки, сказки народов мира и строгая классика,  сформировав умение мгновенно  переключаться на разные регистры говорения и понимания.

4. Тюмень и сибирский рок 1990-х: «Француз и Обормоты»

Семейная художественная и врачебная линия продолжилась и в Тюмени. Моя тётя, Валентина Петровна, воодушевленная примером Абрама Григорьевича Кассиля, пошла по стопам своей матери, став врачом — заведующей неонатальным отделением Тюменского роддома, где выхаживали самых сложных новорождённых. Остап Шруб стал известнейшим в Тюмени художником и педагогом.

Их сын, мой двоюродный брат Андрей (Манго) Шруб, выбрал музыку и поэзию рок-сцены. В 1990-е годы он стал автором текстов и ударником одного из составов  легендарной тюменской рок-группы «Француз и Обормоты» — яркого явления сибирского музыкального андеграунда, чьи записи позднее выходили на независимом лейбле «Выргород». Андрей входил в широкий творческий круг сибирского панка и гаражного рока того времени (включая студийную орбиту времён работы над альбомом «Сто лет одиночества» Егора Летова).

5. Возвращение в Поволжье: от 70 книг до альманаха «Аканволд»

Когда оглядываешься на три десятилетия собственной литературной работы (с 1996 по 2026 год), становится видно, как все эти семейные ветви — покровская, ленинградская, тобольская, нижневартовская и тюменская — сошлись в одной точке.
Филологическая школа Скафтымова и Оксмана, заветы ленинградской Академии художеств, переводческое и художественное наследие отца, бережность и любовь к слову мамы, северная закалка и музыкально-поэтическая свобода сибирского андеграунда, строгая научная база СГУ, СГАУ, ЗооВета (да, у меня кроме художественного, есть и высшее образование в нескольких областях, аспирантура  и степень магистра философии, инженерные профессии…)  Все  они определили мой путь «мультиталанта» на стыке литературы и визуального искусства:

— более 70 изданных прозаических, поэтических, научно-популярных книг и  учебников по моим специальностям  в крупнейших издательствах страны («ЭКСМО», «АСТ», «Рипол-Классик», «Феникс», «Владис», «СТиХИ» и др.);
— более 10 тысяч стихотворений (издано около 5 000) и более тысячи статей;
— создание первой в мире книги артимарок «Марочный Квинт» (Саратов, 2022), объединившей поэтические миниатюры и работы 32 художников;
— учреждение Ежегодных Акановских Чтений и Акановской Премии (с 2001 года), а также выпуск Всероссийского Альманаха «Аканволд» и работа ЛИТО СОВА «Литмарафон шедевры самоизоляции», фестиваль нашего ЛИТО…
— личные художественные и просветительские проекты (например серии сувенирных открыток и мини-книг и художественные выставки, открытые лекции и семинары)
— активную поддержку (а часто и создание) многочисленных литературных фестивалей и художественных проектов — "Центр Весны" (Саратов), "Стрелка" (Нижний Новгород), "Уфа-Айгир" (Башкортостан), "Корабли Санди", "Первый.Нежный", "Волжская Волна" (Саратов), "Поэзия Поволжья" (Тольятти), "Фестиваль изд-ва СТиХИ"(Москва), "Пятый.Свободный" (Самара), "Музыка Поэзии" (Новокуйбышевск), "Палитра Ремесел"(Саратов), "Витебский Листопад" (Витебск), "Мурмураль" (Пенза) и др.

—  Много пишу о Севере, но как поэт представляю Саратов и Энгельс. Часто выступаю сразу за всю Саратовско-Энгельсскую агломерацию. Иногда — за всю Волгу.
— сотни картин, иллюстраций, дизайн-арт-объектов и авторских украшений…


Литература не возникает в пустоте. За каждым текстом стоят жизни и голоса тех, кто лечил, учил, рисовал, строил мосты между людьми и языками  и играл честную музыку задолго до того, как мы сами взяли в руки перо.



«Запад есть Запад, Восток есть Восток и с места они не сойдут...». Р.Киплинг.

Ну что ж... Пусть даже они и не сойдут... Но ведь если гора не идет к Магомеду, то  Магомед идет к горе. Пока есть люди, способные соединять в себе Запад и Восток, Север и Юг, Слово и Цвет, — на Севере их называют  «мягкие люди»,  —   то есть шаманы, способные вмещать и любить разные миры и странствовать в любом мире, —  эти миры могут встречаться и говорить внутри творца и его  творениями —  со всеми вокруг.


А если вы хотите увидеть, как говорят эти миры через одного человека - вот список моих ресурсов. Добро пожаловать!

— Витрина книг на Ridero: https://ridero.ru/author/troyanskii_akan_5-g_d
— Официальный сайт: https://superkniga.tilda.ws/
— Страница ВКонтакте:  https://vk.ru/id364522269
— Страница Альманаха ВКонтакте: https://vk.ru/almanah_inoy_vzglayd
— Страница Писательских тренингов ВКонтакте: https://vk.ru/club194461736
— Страница на Стихи.ру: Старый Мудрый Акан:  https://stihi.ru/avtor/ifhhf
— Картины и украшения на Леонардо: https://leonardo.ru/user/2038409/

===================
Иллюстрация к очерку: Анатолий Александрович Троянский. «Автопортрет» (1962 год, бумага, тушь, перо; собрание Нижневартовского краеведческого музея им. Т. Д. Шуваева).
— Статья об отце автора, художнике Анатолии Александровиче Троянском (1936–1989) в энциклопедии РУВИКИ: https://ruwiki.ru Троянский,_Анатолий_Александрович


Рецензии