Тост-ирония мандат 47-eu
Немец вскрыл ящик «Old Slaughterhouse» канцелярским ножом. С криво наклеенной этикетки скалился ковбой. Зубы у него были белее окружающего света. Рядом лежал протокол, распечатанный на принтере с заканчивающимся картриджем, так что последняя строка была бледной, как совесть:
«Мандат №47-EU. Тема: деконструкция агентности. Расходный материал: 1 ед. Ответственный: не назначен (см. п. 1)».
— Господа, — голос Немца скрипел, как пенопласт, которому поручили говорить от лица стекла. — Мы — мост. Между прошлым, которое себя дискредитировало, и будущим, которое ещё не согласовано. Пункт первый. За инклюзивность.
Он запрокинул голову. Бурбон вошёл в него как директива в национальное законодательство: без обсуждения, без согласия и с конкретной целью выжечь всё на пути к мочевому пузырю.
Он говорил, и после каждого слова на стол выползала скрепка. «Диалог». Скрепка. «Горизонт планирования». Две скрепки, сцепленные.
— Истинная инклюзивность, — Немец икнул, и икота была внесена в стенограмму, — требует демонтажа старых границ. Буквального демонтажа. Пункт второй признан утратившим силу. Пункт два точка один.
На слове «буквального» он перегнулся через стол и стал наливать бурбон Скандинаву в глаз. Глаз был стеклянный, но под стеклом, как под крышкой люка, оказался пластиковый разъём, и Немец лил прямо туда, точно и с нажимом, как инвестор. Бурбон стекал по восковой щеке. Скандинав не моргал. Моргание в его прошивке шло платной опцией. Он медленно, с жужжанием вентилятора, начал поворачивать голову. Сначала на девяносто градусов, потом на сто восемьдесят, потом за пределы, установленные Женевской конвенцией.
Француз заплакал. Слёзы выходили из него с тихим хрустом, как из тостера. Он поднёс ладонь к лицу, и на ладони оказались хлебные крошки, сухие, прошлогодние. Француз посмотрел на багет у себя в руке, потом на Немца. Потом открыл рот и стал запихивать собственные слёзы обратно. Слёзы были суверенные, и бросать их на чужом столе не полагалось.
— Пункт третий согласовывается, — сказал Немец.
— Экология, — каркнул Итальянец. Тёмные очки съехали ему на затылок, и стало видно бельма: два скомканных пластиковых пакета, которые кто-то пожалел выбросить в море. — Углеродный след. Мы сжигаем себя заживо. Пункт четвёртый.
Француз полез в портфель. Все ждали оружия, но он достал свежий, ещё липкий от типографской краски номер «Зелёного пакта».
— Начинать надо с малого, — сказал он. Голос у него был хлебномякишевый. — Локально.
Они стали рубить стол страницами «Пакта». Мелованная бумага входила в дерево с визгом разгоняемого митинга. Летели не опилки, а белая бумажная труха, мелкая, как пудра для лица, у которого больше нет выражения.
Стол не возражал. Его согласие было зафиксировано в пункте 4.2.
Немец, чья рубашка уже прошла денацификацию и стала просто грязной, педантично сметал труху ладонью в пакет с надписью «Биоразлагаемые отходы». Потом зачерпнул горсть, сунул в рот и стал жевать. Задумчиво, как жуют аргумент, который нельзя проглотить и неприлично выплюнуть.
Скандинав взял отрубленный кусок столешницы. Он долго смотрел на годовые кольца, как будто считал, сколько лет его держали в нейтралитете. Потом вгрызся. Жёлтая щепа застряла между передними зубами, и стало видно, что зубы фарфоровые. Из «ИКЕИ», серия «Терпимость», сборка самостоятельная.
— Пункты с пятого по седьмой засекречены в интересах прозрачности, — сообщил Немец, не переставая жевать.
— Цифровая трансформация, — проскрежетал Итальянец и встал. Под пиджаком у него что-то шевельнулось и полезло наружу. Это был второй позвоночник из колючей проволоки, аккуратный, как пограничный забор на рекламном буклете. — Конец аналоговой эпохи. Пункт восьмой.
Он вытащил позвоночник из себя целиком, как шнур из пылесоса, и оказалось, что внутри каждого позвонка проложен кабель. С конца свисал USB-штекер, перемотанный синей изолентой с жёлтыми звёздочками.
— Загрузка, — сказал Итальянец и вставил штекер Немцу в ухо. С первого раза, что для USB было чудом и потребовало бы служебного расследования.
Немец дёрнулся, но не упал. Глаза закатились, белки налились красным, как индикатор. Изо рта вместе с запахом дешёвого пойла пошёл голос автоответчика:
— Здравствуйте. Ваш звонок очень важен для нас. Все операторы заняты в связи с наплывом. Пожалуйста, оставайтесь на линии. За инклюзивность. Ошибка 404. Тело не найдено.
Француз лежал на полу. Из штанин вместо ног уходили в линолеум два толстых HDMI-кабеля: он наконец-то стал частью инфраструктуры. Крошками он больше не плакал. Багет, который он всё это время прижимал к груди, как паспорт, покрылся сизой плесенью, похожей на карту Шенгенской зоны.
Скандинав дожёвывал полено с деревянным треском. Итальянец подошёл к нему, отодрал от стены плинтус, расщепил его ногтем, уложил в щель последний метр позвоночника и вставил всю конструкцию Скандинаву в шею, как вставляют вилку в розетку, которая ни разу не работала. Скандинав перестал жевать и тихо зашипел, как модем, который пытается дозвониться до сети «Общеевропейские Ценности» и слышит только «занято».
Итальянец надел очки обратно, поправил пиджак, ставший ему без позвоночника на размер больше, и вышел. Дверь за ним не закрылась: она была автоматической и не распознала его как человека.
В сознании остался только Немец. Он стоял посреди того, что час назад было столом, а теперь стало консенсусом, и раскачивался на пятках. Провод в ухе натянулся и с влажным чавканьем выскочил, оборвав на полуслове: «...оставайтесь на ли—».
Тишина была не напряжённой, а бухгалтерской.
Немец посмотрел на руки. Они были синие от чернил. Он не помнил, где расписывался. Помнил только, что везде. Он вдохнул и почувствовал запах школьного спортзала. Так пахнут место, где тебя впервые выбрали последним, и страх, что выберут снова.
— Мама, — сказал он вдруг совершенно обычным голосом. — Можно воды?
Скрепка не выползла.
На протоколе бледная последняя строка вдруг налилась цветом. «Ответственный:», а дальше подпись, синяя, размашистая, его.
Немец взял последнюю бутылку. Лицо его, отключённое от функции «европеец», загрузилось в безопасном режиме: пьяное, мокрое, местное. Он поднял бутылку над головой.
— За историческую память, — прохрипел он. — Чтобы мы наконец всё забыли.
И выпил до дна. Бурбон ударил в голову печатью «Одобрено». Сначала глухо, а потом с лёгким облегчением. Решение принято и больше от тебя не зависит.
Тут у Немца вытек левый глаз.
Сначала было темно. Потом в этой темноте, как на долгой выдержке, проступили стеллажи. Под потолком ангара мигала лампа нейтрально белого света в ритме энергосбережения, который в каком-нибудь министерстве наверняка утвердили как оптимальный. В воздухе висела пыль, мелкая и неподвижная, как процентная ставка.
На бетонном полу стоял картонный гроб с надписью маркером «FRAGILE». Ниже, мелко «Не кантовать. Не вспоминать».
Внутри в позах, которые не предусмотрены никакой анатомией, лежали четыре манекена из витрины закрывшегося стокового магазина. У одного вместо головы был заплесневелый багет. У другого на затылке были тёмные очки. Третий прижимал к фарфоровым зубам обгрызенную дощечку. На груди у четвёртого, немецкого, расплылось бурое пятно, пахнущее бурбоном и печатью.
К крышке была приклеена накладная:
«Мандат №47-EU. Расходный материал: 1 ед. Получатель: Old Slaughterhouse Logistics, Inc.».
В углу накладной скалился ковбой.
Немец смотрел на это своим вытекшим глазом и не мог отвернуться: отворачиваться было уже нечем.
Стеллажи уходили в темноту, и на каждом стояли такие же коробки. Из соседней, с накладной «Мандат №48», где лежали манекены в кимоно и с нераспакованными бирками, доносился звук. Кто-то раз в три секунды, ровно, как по KPI, бил пластиковой бутылкой в картонную стенку.
А внутри синтезатор повторял, без интонации и без надежды на оператора:
— Здравствуйте. Ваш звонок очень важен для нас. За инклюзивность. Ошибка 404. За инклюзивность. Ошибка 404…
Лампа мигнула.
— Ваш звонок очень важен для нас. Вы в очереди.
_________________________________________
ЗЫ.
Прочитал ПОСТ Глуховского (на момент написания материала признан в РФ иностранным агентом). Чувства смешанные.
Свидетельство о публикации №226111602033