Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 14
Сентябрь 2016-го мне запомнился уже совсем другим.
Я к тому времени была безработной, и кандидатом в депутаты Государственной Думы. Изредка перезванивалась с прокурорскими которые ещё остались в крымской прокуратуре, узнать, как дела. Переживала за состояние дел родного ведомства. Внутри я всё ещё была прокурором.
Сослуживцы жаловались на вал жалоб на агитацию, которые сыпались на прокуратуру, как листья на мостовую: листовки на подъездах, баннеры у школы, спор о том, чей штаб легально разместил уголок на стене дома культуры.
Осенний единый день голосования в этом году пришёл к полуострову уже по-взрослому с выборами в Госдуму, и на этот раз в списках «Единой России» стояло имя, которое не встречалось разве что на надгробиях.
Вернулась дочь с кружка танцев. В маршрутке говорят о выборах и обо мне.
- Представляешь, водитель с кем-то в маршрутке о тебе говорил.
- Да? И что говорит народ? – поинтересовалась я, принимая сумку ребенка.
- …Ну и вот, Серёга, говорят, Полонская в Госдуму собралась. В наш-то округ, поговаривают, метит, - сказал водитель, обращаясь к своему знакомому сидящему на переднем сидении.
- Да ладно? Наталья-то? Ну, которая «няш-мяш» и царская семья? Слышал краем уха, но думал, вброс.
- Ну, так что? Пиар-ход такой? Или реально хочет в Госдуму?
- А то ты не знаешь, как это делается. Сначала она прокурором была в Крыму. Все её любили, васильки эти, китель. Теперь на повышение пошла.
- Да какой из неё депутат? Она ж больше по эстетике. Ну, картинки в инстаграме, «высокая духовность». А тут выборы. Тут надо про дороги, про ЖКХ, про то, что у меня в подъезде опять трубу прорвало.
- Вот и я о том. Но фишка в чем? Она ж на контрасте выезжает. Вон, смотри, кто у нас сейчас в Думе-то сидит? Одни «единороссы» да пингвины с галстуками. А тут - женщина с «царским» лицом, про историю рассказывает. Электорат-то у неё кто? Пенсионерки, которые смотрят про Романовых по каналу «Культура», да мужики, которые «Крым наш» одобряют.
- Слушай, ну, может, оно и ничего. Если она реально поможет. Бабкам в городе надо чем? Пенсию и лекарства.
- Во-о-от! А тут, Серёга, главный прикол. Полонская - она ж по спискам «ЕР». Она же прямая как гвоздь. Прокурор одним словом. Выйдет на трибуну, и давай чесать правду матку до рези в глаза. И вот тут наша система начинает трещать.
- Да не, не дадут. Дума это как в армии, сапоги у солдат по размеру разные, а должны быть начищены одинаково. Партийная дисциплина.
- А власть-то чего? Думаешь, разрешат?
- А кто её запретит? Она ж не Навальный. Она с Крымом в анамнезе. Её же не посадишь и не назовешь «иностранным агентом». Она - идеальная оппозиция. Лояльная, но с лицом. Власть её любит и боится одновременно. Держат, как говорится, в качестве резерва или грома. И что-то мне подсказывает, что выборы эти, для нее скорее ссылка нежели повышение.
- Да все они там, одним миром мазаны.
- Так-то оно и есть: они там все. Просто из всех она хоть заметная будет. Другого депутата потом разве найдёшь, если что? А её весь мир знает. Она чихнёт - и то в новостях.
- И правильно! Пусть идёт в депутаты! Прекрасная женщина. Она в четырнадцатом году не струсила, с народом осталась. А на неё за это уголовное дело завели! –заметила женщина из заднего ряда.
- Ну, с этим не поспоришь. Только я про другое: она шла от «Единой России». Значит, в Думе голосовать будет, как партия скажет, а не как ты, теть Валь, попросишь.
- Не факт. Она упёртая - ещё той упёртости. Скажут ей - а она своё гнёт.
- Слушай, а че она вообще умеет-то? Ну, кроме того, что портреты царя повсюду вешала?
- А что умеют остальные? Там же спортсменов и актеров половина состава. Хоть один прокурор будет.
- Ну да. Ей не надо дороги чинить.
- Ну, не знаю... Мне кажется, народ уже устал от этого цирка.
- Если честно, мне без разницы, кто там будет, лишь бы асфальт во дворе положили. Полонская, Путин, или инопланетянин. Пока нормальных дорог нет - толку от их икон ноль.
- Эх, Серёга. Дороги-то они кладут только перед выборами. Полонская сейчас, может, и не дороги обещать будет, а «духовность». Но ты знаешь, что самое смешное? Если она реально пойдет на выборы и выиграет, то в Думе будет сидеть не «царская невеста», а депутат, который будет вынужден отвечать на твои вопросы про трубу в подъезде.
- Ну не знаю. Она прокурором была - и чо, всех ворюг в Крыму пересажала? Нет. Значит, либо не могла, либо не хотела.
- Либо крыша была. Ты ж знаешь, как оно: прокурор против местного начальства - это ненадолго. А в Думе она, может, и развернётся.
- Развернётся! – встряла в разговор бабушка с необъемными сумками, - Она у нас одна такая - за правду горой. Её хоть кол на голове теши.
- Баб Зин, упрямство - это не программа. Ты за что голосовала? Что она конкретно обещала?
- Как за что?! Честная!
- «Честная» - это не программа, это характеристика из анкеты.
- А по-твоему, нынче честность - это мало?!
- По-моему, это необходимо, но недостаточно.
- Ну Витёк. Ты сейчас почти как в телевизоре сказал.
- И верующая она! Сама видела, с иконой Николая Царя на «Бессмертный полк» выходила. -добавила бабушка
- Вот-вот. Иконы, царь, честность... А про тарифы хоть слово было?
- Мне в ней вот что ещё нравится: она замахнётся - услышат. Вон японцы её в мультиках рисуют.
- Не в мультиках, а на иконах, - заметила бабушка!
- Баб Зин, это мемы.
- Мем, шмем - а с любовью сделано! Значит, человек импозантный.
Замечательный у нас народ, хоть про мемы и не знает, но корень проблем всегда на языке. Это депутаты пытаются угадать что надо делать, а народ давно знает.
Утром восемнадцатого сентября у участков стояла уже совсем другая очередь. Иностранные наблюдатели фотографировали бабушек, корреспондент московского канала выспрашивал у мужчин о явке, и где-то в этом шуме - совершенно обычном, человеческом - урна принимала бюллетень за бюллетенем.
А вечером, когда комиссии начали подводить первые итоги и по городу поползли цифры, я поймала себя на мысли что два года назад в ночь перед выборами я стояла у складской двери и была уверена, что самое героическое моей профессии - это предотвратить катастрофу.
Осень шестнадцатого, Москва встретила меня серым небом и мрамором. После крымского солнца казалось, что город смотрит на меня с подозрением, будто спрашивает: «Ну и что ты здесь забыла, прокурор?» Я помню, как впервые поднималась по ступеням здания Государственной думы. Охотный ряд, подъезд со швейцарами, коридоры, по которым эхо разносит обрывки чужих законов. Мне, человеку из прокуратуры, всё было отчасти знакомо: та же любовь к регламенту, та же вера в печать. Только вместо обвинительного заключения я теперь писала депутатские запросы. А перед голосованиями в зале звенел колокольчик — маленький, почти домашний. Я поначалу вздрагивала: ждала благовеста, а это был, скорее, будильник. Осень 2016-го.
Но были и различия. Я ещё не до конца понимала, что я здесь делаю. В прокуратуре всё было ясно: есть закон, есть нарушение, есть дело. Ты идёшь от точки к точке, и под ногами твёрдая земля. Здесь же, в этих коридорах с ковровыми дорожками, земля оказалась зыбкой. Слова значили одно, а подразумевали другое. Улыбки бывали дежурными, рукопожатия ничего не обещали. В Государственной думе все знали, куда идти.
Я - нет.
Коридоры были широкими, кабинеты важными, люди занятыми. Помощник показывал дорогу.
- Здесь пленарный зал. Здесь комитеты. Здесь фракция.
- А где принимают граждан?
- По графику.
- Я спрашиваю где.
- Уточню.
В прокуратуре человек приходил с заявлением. В парламенте он приходил с проблемой, для которой иногда не существовало даже нужного закона.
Мандат - вещь странная. Бумага с печатью, а за ней - сотни километров крымских дорог и люди, которые верили, что я теперь «наверху» и могу всё. В приёмной меня ждали с раннего утра: бабушка с замерзающим домом, многодетная мать с отказом на землю, офицер, который не мог получить положенную квартиру. Волшебницей я не была. Но умела одно - звонить, требовать, спрашивать письменно. Прокурорская школа,- не пропьёшь.
В стенах Думы у меня было два служения.
Первое - Комитет по безопасности и противодействию коррупции, где меня назначили заместителем председателя комитета. Слушания, поправки, поездки, знакомый запах канцелярии.
Потом поручили возглавить комиссию, которая проверяла достоверность сведений о доходах депутатов. Я тогда усмехнулась про себя: «Ну что ж, Наталья, опять ты прокурор. Только теперь проверяешь своих же коллег».
Вот где пригодился прежний глаз: часы, не бьющиеся с зарплатой; дворец при скромной декларации. Проверять своих — работа неблагодарная, от неё в коридорах делаются длинные лица. Но богатство публичного человека должно быть объяснимым. Это не причуда — это гигиена власти.
- Теперь будете проверять коллег, - сказал депутат рядом.
- А что, нельзя?
- Можно. Но недолго.
Он улыбался. Я не поняла, шутит ли.
Это была неблагодарная работа. Представьте: вы сидите в одном зале с людьми, пьёте с ними чай в буфете, здороваетесь в лифте, а потом листаете их декларации. Квартиры, участки, машины, счета супругов. Кто-то смотрел на меня с уважением, кто-то с опаской, а кто-то с плохо скрытым раздражением. Я старалась не замечать. Закон есть закон, так меня учили.
Партийная дисциплина оказалась отдельной наукой. Перед голосованием фракция определяла общую позицию.
- Вопросы есть? - спрашивали на заседании.
Я поднимала руку.
Через некоторое время стали спрашивать:
- Кроме Натальи Владимировны, вопросы есть?
Мне объясняли, что политика строится на компромиссе.
- Компромисс с кем?
- С обстоятельствами.
- У обстоятельств есть фамилия?
- Вы опять включаете прокурора.
Это говорили, как диагноз.
Приемы граждан мне нравились больше заседаний. Люди приезжали из Крыма, писали из других регионов. Жилье, земля, лечение, уголовные дела, выплаты. Депутат не мог заменить суд или прокурора, хотя многие ждали именно этого.
- Посадите его, - просила женщина.
- Я не могу.
- А зачем тогда мы вас выбирали?
Хороший вопрос.
Я направляла запросы, добивалась проверок, следила за ответами. Иногда дело двигалось. Иногда ведомство присылало красиво составленную отписку.
Я узнавала знакомый язык.
- Они вам ответили, - говорил помощник.
- Они использовали бумагу. Это не то же самое.
Внутри фракции ко мне относились по-разному. Одни поддерживали. Другие считали неудобной. Третьи улыбались на камеру и просили не поднимать определенные темы.
- Почему?
- Не время.
- А когда будет?
- Позже.
В политике «позже» часто означает «никогда», только звучит вежливее.
Я продолжала говорить прямо. Получалось громко. Иногда справедливо. Иногда слишком резко.
Без формы я оставалась прокурором.
Но парламент не был судом.
И очень скоро мне предстояло понять это публично.
Была и другая царская тема — останки, найденные под Екатеринбургом. Я писала письма, просила завершить следствие, сделать экспертизы открытыми: у людей, которые молятся этим именам, есть право на ясный ответ.
Свидетельство о публикации №226111602107