Человек, чьё имя стало схемой
Начнём с имени. Потому что у человека по имени Чарльз Понци — а весь мир знает его именно так — на самом деле было имя длиною в поезд.
Карло Пьетро Джованни Гильермо Тебальдо Понци.
Попробуйте произнести это вслух, с итальянской интонацией, нараспев. Получается не человек, а целая фирма с филиалами. Или, того лучше, — семейство, где папа, мама, двоюродные дяди и пара дальних родственников из Милана по очереди решили дать младенцу по имени, а младенец младенцем не возражал. В этом длинном перечислении звучит что-то очень итальянское: не спеша, с чувством, с достоинством. Не «Карло», а «Карло Пьетро» — с отчеством на всякий случай, вдруг пригодится.
Пригодилось. Ох как пригодилось.
Когда Карло ступил на американский берег, от всей этой роскоши осталось три буквы и одно слово. Чарльз. Просто, по-деловому, без отчеств. «Мистер Понци». В этом коротком имени — ни перспективного Джованни, ни загадочного Гильермо, ни даже скромного Тебальдо — не осталось ни одной лишней буквы. Идеальная заготовка для визитки. Впрочем, как мы убедимся, с сокращением имени до «Чарльза» его операция по самоупрощению только началась. К финалу своей биографии он сократится так, что останется всего семьдесят пять долларов.
Но это будет потом. А пока — Луго.
Луго — это городок в итальянской провинции, на севере, где-то между Болоньей и Равенной. Место приятное, тёплое, с виноградниками вокруг и с той самой провинциальной тишиной, которая для одних — покой, а для других — ловушка. Если вы выросли в таком месте и вас тянет посмотреть мир, никто вас не остановит: мир в Луго, если честно, представлен довольно скупо. Церковь, рынок, площадь, сосед, который знает про вашу семью всё, включая то, чего вы сами не знаете, — и бескрайние небеса, по которым время от времени проплывают чужие судьбы.
3 марта 1882 года в этом городке родился мальчик.
Здесь начинается первая из десятка развилок, и я честно скажу, где источники расходятся. По одним сведениям, отец нашего героя был почтальоном. По другим — держал лавку. Между этими двумя профессиями, в сущности, не такая уж большая разница: обе означают человека, который ежедневно общается с чужим людом и знает, кому что пришло. Но для нас важно другое: что Чарльз всю жизнь прекрасно разбирался в почтовых делах. И когда через много лет на него снизошло то самое озарение, с которого начнётся его великая схема, — можете быть уверены, что сын почтальона (или лавочника) понял почтовую арифметику быстрее, чем все его образованные современники.
Мать, говорят, была дочерью представителя суда по гражданским и уголовным делам. Это тоже поэтично: наш герой, в конце своей недолгой блистательной карьеры, будет представать именно перед такими людьми. Только уже не в качестве дочери, а в качестве подследственного.
Семья была небогатой. То ли разорившейся, то ли никогда не поднимавшейся — тут тоже версии гуляют, как лодки в порту. Говорили даже, что к моменту рождения Чарльза Понци совсем обеднели. Говорили и обратное. Как всегда, с такими вещами нужно быть осторожным: где тонко, там рвётся; где биография знаменитого афериста, там — красивая история о бедности, из которой он так вдохновенно выбился.
Кому что кажется важным. Мне важно, что он был любимым ребёнком. Любимым — не в тёплом, домашнем смысле, а в том, о котором потом пишут биографы: мать возлагала большие надежды.
Этот человек — «мать возлагала большие надежды» — встречается в биографиях многих великих авантюристов. Мать Адель Шпицедер, которую вы вспомните позже, тоже возлагала надежды. Мать каждого второго финансового гения возлагает надежды. И это самая страшная штука на свете, куда страшнее тюрьмы: жить с чувством, что ты не просто сын, а надежда. Что у тебя впереди — что-то. Что ты должен стать — кем-то. Что твоя жизнь — не тебе принадлежит.
А мать послала его в престижную частную школу. Даже, быть может, не одну. В десять лет — что уже само по себе в ту эпоху говорило о людях небедных: не всякая итальянская семья может позволить себе отправить сына в частную школу. Значит, копили. Значит, берегли каждую лиру. Значит, отец-почтальон (или лавочник) и тётя — тут в источниках тоже упоминается тётя, — вложили в мальчика столько, сколько имели.
И мальчик их не подвёл. В каком-то смысле.
Он поступил в Римский университет — Ла Сапиенца, старейший в Европе, — и продержался там недолго. Рим его сожрал. Ну, или, если по-честному, он сожрал Рим — в том смысле, что разгульная студенческая жизнь сожрала и Рим, и деньги, и образование, оставив на выходе одного весёлого, общительного и совершенно бесполезного молодого человека. Про знаменитую Sapienza он потом вспоминал нечасто.
Вот чем хороши биографии авантюристов: в них редко встречается простая школьная история в стиле «учился хорошо». В них всё в стиле «учился, да не тому».
Вот он — молодой Понци, весь в римском воздухе, на студенческой пирушке, с чужими деньгами в кармане, с чужой надеждой на плечах. Чарльз, вероятно, тратил их с артистической лёгкостью — на вино, на друзей, на девушек, на всё то, о чём потом будет вспоминать с улыбкой и что будет ему сниться в тюремной камере. Не будем его осуждать: восемнадцатилетний мальчик, впервые в Риме, с кошельком, в который вложились все его родственники. Это уже не про мораль. Это про природу.
Но вот что важно — и я хочу это подчеркнуть. Когда деньги кончились, а кончились они, конечно, быстро, Чарльз сделал то, что в жизни каждого авантюриста случается впервые и что потом повторится ещё не раз: он не пошёл домой с повинной. Он не написал матери. Он не признался, что провалил всё, что ему было поручено.
Он взял и эмигрировал.
Это ключевое решение в его биографии, и, пожалуй, самое честное. Столько разговоров потом шло о его мошенничествах. А вот это, в самом начале, — чистый, ничем не замутнённый поступок человека, который не умеет признавать провалы. Человека, который скорее поедет в другую страну и начнёт всё заново, чем скажет матери «не получилось».
Это и была его настоящая профессия, кстати. Не финансовые схемы. Схемы он потом освоил. А вот это умение не оглядываться — оно было у него врождённое.
По совету дяди — тут в источниках появляется дядя, который, видимо, и купил билет на пароход, — Чарльз в 1903 году отбыл в США.
И вот здесь наступает момент, который в его биографии выделяется особой, почти литературной красотой.
Понци любил рассказывать эту историю так. «В кармане у меня было два с половиной доллара наличными, — говорил он, — и миллион долларов надежд. И эти надежды никогда меня не покидали».
Отлично сказано! Это же готовая строчка для мюзикла. Её надо вышить на подушке. Два с половиной доллара и миллион надежд — вот это называется cashflow!
Проблема была только в одном: он немножко слукавил.
Родственники — а точнее, скорее всего, всё тот же дядя — купили ему билет на пароход и вручили на дорогу двести долларов. Двести. По тем временам — это не «два с половиной». Это, скажем так, вполне приличные деньги для начала новой жизни. Двести долларов в 1903 году — это больше, чем иной итальянский крестьянин видел за всю свою жизнь. Двести долларов — это вам не «два с половиной и миллион надежд». Двести долларов — это уезжаешь-то ты, положим, и с мечтой, но за пазухой у тебя билет в приличное будущее.
И вот с этими двумя сотнями Чарльз сел на пароход.
А на пароходе, надо понимать, было скучно. Пароход шёл через Атлантику — две недели, если повезёт, больше, если не повезёт. Публика на пароходе была разношёрстная: эмигранты, коммерсанты, авантюристы, дамы, дети. Вокруг были люди, с которыми можно было разговориться, и разговоры эти, как вы понимаете, шли за стаканом.
Чарльз, судя по всему, был очень общительным человеком. Такие люди — душа общества. Они покупают выпивку соседям. Они рассказывают анекдоты. Они внушают всем, что жизнь прекрасна, что впереди — Америка, что мы все скоро разбогатеем. И они же, если верить биографам, проигрывают деньги в карты.
Потому что на пароходах, конечно, играли.
И вот пока пароход неторопливо тащился через Атлантику, Чарльз Понци — будущий великий мошенник, чьё имя станет нарицательным, — проматывал свои двести долларов. На выпивку. На азартные игры. На угощение случайных знакомых. На всё то, из чего складывается приятная дорога и из чего не складывается капитал.
К концу путешествия у него оставалось, вероятно, что-то из тех самых двух с половиной долларов. Символическая сумма. Достаточная, чтобы сойти на берег в Бостоне и обнаружить, что в кармане у тебя — ровно то, о чём ты потом будешь рассказывать журналистам как о своей исходной точке.
В этом и заключается вся прелесть биографии Понци. Не в том, что он обманывал других. В том, что он первым делом обманул сам себя — и потом всю жизнь эту первую ложь пересказывал красиво и складно. «Два с половиной доллара и миллион надежд». Очень хорошо. Только вот деньги, которыми его снабдили, он спустил ещё до того, как увидел статую Свободы.
Это, кстати, приём, который он пронесёт через всю жизнь. В любой его схеме вы найдёте две вещи: очень красивую историю — и очень неприятную арифметику, которая эту историю не подтверждает. Двести долларов против двух с половиной. Потом будет пятьдесят процентов за сорок пять дней против пустого счёта в банке. Всё одно и то же. Формула, найденная в юности, — и потом отлитая в бронзе.
Впрочем, не будем забегать вперёд. Пока молодой человек сошёл на бостонский берег.
Бостон 1903 года — это вам не Луго. Это город, где идёт дождь. Это город, где пахнет рыбой, смолой и углём. Это город, где пятьдесят тысяч итальянских эмигрантов живут в тесноте, работают на стройках, в порту, на фабриках, — и мечтают о том самом, о чём мечтал наш герой. Город, где уже много лет выходят газеты, где гремит трамвай и где людям со смекалкой всегда есть где приложить руки.
Чарльз начал с посудомойки.
В этом тоже есть что-то очень правильное, почти ритуальное. Прежде чем стать финансовым гением, человек должен был вымыть чью-то тарелку. Понци мыл тарелки, чистил овощи, подавал кофе. Он работал в ресторанах, где учился главному — разговорному английскому. Собственно, это и было его единственное настоящее образование: язык на слух, интонация на глаз, умение расположить к себе.
Но удерживаться на месте — нет, этого дара у него не было вовсе. Из ресторанов его увольняли. И не просто увольняли — а, по распространённой версии, увольняли за воровство и обман клиентов. То есть молодой человек не только не был аккуратен на рабочем месте, но и, скажем так, находил дополнительные источники дохода непосредственно в зале. Обсчитывал. Прикарманивал. Обманывал.
Как это по-человечески. Вчерашний студент, промотавший родительские деньги, стоит за стойкой в закусочной с фартуком, в котором не хватает пары долларов, и смотрит на американского клиента, который оставил ему чаевые. И прикидывает: а не проще ли взять чуть больше?
Это, я думаю, было его первое настоящее образование в области финансов. Отними чуть больше у того, кто сам не заметит, — и в кармане заведётся лишний доллар. Только вот в ресторане это называется воровством и приводит к увольнению. А через семнадцать лет ровно то же самое — я имею в виду «отними чуть больше у того, кто сам не заметит», — будет называться арбитражной операцией с международными почтовыми купонами. И уже никто не станет увольнять.
Я, честно говоря, не уверен, что история с обсчётом клиентов — правда. Источники пересказывают её с удовольствием, но точных документов, как всегда, нет. Но мне она кажется психологически убедительной. Люди, которые всю жизнь строят пирамиды, обычно начинают с малого: с чаевых, с чужого кошелька, с забытой сдачи. Пирамида — это ведь та же самая забытая сдача, только на уровне страны.
Впрочем, жизнь в Бостоне его не устраивала. Начались переезды. Были, вероятно, и другие города, и другие работы. Молодой иммигрант, у которого в кармане не густо, а в душе — та самая надежда, которую он так красиво описал: бесконечное, изматывающее, но и бесконечно увлекательное движение вперёд. До тех пор, пока не перестаёшь понимать, куда именно ты движешься.
И ведь он двигался. В этом и была его сила. Даже тогда, в самом начале, без всякой схемы, без всяких пятидесяти процентов за сорок пять дней, без всяких миллионов, — он продолжал двигаться. Многие люди на его месте, промотав деньги, провалив образование, потеряв работу за воровство, сели бы на пароход обратно в Луго и тихо устроились бы где-нибудь в лавке отца. Тихо, мирно, без истории. И никакой пирамиды Понци бы не было. Никакого имени, которое станет нарицательным. Никакой «схемы Понци» — а была бы просто «схема Заросси» или там «схема Миллера».
Но в том-то и штука, что Чарльз Понци не умел возвращаться. И это, если вдуматься, его главный талант. Всё остальное — способности к языку, обаяние, смекалка, даже почтовая арифметика — вторично.
Человек, который умеет не возвращаться, — это очень опасный человек. И очень несчастный. Потому что в конце пути, когда возвращаться уже некуда, у него не остаётся ничего, кроме той самой надежды, которая его вела. А надежда, как известно, штука неконвертируемая.
Но об этом — позже.
В следующей главе Чарльз Понци отправляется в Канаду — и там, в кабинете одного не слишком щепетильного банкира, впервые увидит своими глазами то, что сделает его знаменитым. Схему, которая ещё не носит его имени, которую ещё называют «ограбь Петра, чтобы заплатить Павлу», — и о которой он подумает ровно то, что подумал бы на его месте любой нормальный человек.
«А почему бы и нет?»
Глава 2. Канада, банк с аппетитом и первая тюрьма
Монреаль 1907 года был городом двух этажей.
На верхнем — каменные особняки на склоне горы Маунт-Ройал, английская речь, чай в четыре часа, лакеи в перчатках. На нижнем — тесные кварталы у порта, где по-итальянски, по-еврейски, по-ирландски ругались, торговались и пели так громко, что казалось: вот-вот стена треснет и выпустит наружу всё это многоголосье. Между этажами ходил трамвай.
Чарльз Понци сошёл в этот город с чемоданом, в котором, надо полагать, лежали смена белья, смутное представление о будущем и очень приличный, надо сказать, английский. С таким багажом в Монреале можно было устроиться в контору — и он устроился.
Если вы ждёте, что сейчас начнётся история про то, как честный молодой человек постепенно, шаг за шагом, втянулся в преступный мир, — вынужден вас разочаровать. Молодой человек уже не был честным. Он был молодым человеком, которого дважды уволили из ресторанов за обсчёт клиентов, который промотал на пароходе двести долларов родственников и который при этом умел производить впечатление. То есть идеальный кандидат в конторщики.
И контора нашлась.
Банк назывался Banco Zarossi — и, зная теперь, как выглядят такие истории, можно почти буквально восстановить его вывеску. Она была яркой. На ней было написано что-то про надёжность, про порядок, про итальянскую семью. Может быть, там был даже орёл. Я не знаю, был ли там орёл, но очень может быть: у таких заведений почти всегда на вывеске что-нибудь орлиное.
Банк обслуживал итальянских эмигрантов — своих. Это важно. Это было тогда целой индустрией: банки, страховые конторы, сберегательные кассы, которые открывали для эмигрантов их же земляки и которые обещали то, чего не мог обещать чопорный английский банк наверху: понять, помочь, не презирать за акцент, за грубые руки, за неграмотность. Людям, оторванным от родной земли, нужно было кому-то доверять. И они выбирали своих.
Владельца банка звали Луиджи Заросси. И вот что нужно сказать про Заросси сразу: это был очень, очень перспективный банкир. У него были идеи.
Одной из идей было платить вкладчикам шесть процентов — вдвое больше, чем платили английские банки. Вдвое. Вы понимаете, что это значило для итальянского рабочего, который откладывал с каждой получки по пять-десять долларов и не мог рассчитывать ни на какую пенсию? Вдвое больше процентов — это же целое состояние! Это же к Новому году — подарки детям, себе — новое пальто, жене — брошь. Это же… это же ведь выгодно.
И люди понесли.
Они ведь не знали, бедные, что Заросси платил им не из прибыли. Не потому, что банк зарабатывал. А потому, что приходили новые вкладчики, которые пока ещё не имели права на проценты, — и их деньги шли на выплаты старым.
Вот это и есть та самая схема, которой через много-много лет дадут имя Чарльза Понци. Тогда у неё было другое имя, старинное, простонародное: «ограбь Петра, чтобы заплатить Павлу». В этой формуле всё честно. Никакого банковского тумана, никакой макроэкономики. Ты берёшь у одного, отдаёшь другому, и пока оба не встретились и не сверили свои расписки — ты великий финансист.
Пётр, Павел — как это по-британски, по-почтовому, тягуче-благочестиво. Можно было бы сказать проще: взял у следующего — отдал предыдущему. Но это было бы грубо и кого-то, пожалуй, обидело.
И вот тут я должен вас остановить на самом важном месте во всей этой главе, потому что именно сейчас, в кабинете Заросси, в Монреале, в 1907 году, происходит нечто такое, о чём потом напишут все, кто будет разбираться в схеме Понци, — и что при этом почти всегда остаётся за кадром.
Чарльз Понци схему не придумал.
Он её увидел. Наблюдал. Сидел, можно сказать, в первом ряду, с блокнотом и пером. И видел своими глазами, как это работает: приходит эмигрант, приносит деньги, получает расписку — и уходит счастливый. Приходит другой, третий, десятый, — и все уходят счастливые. Счастья вокруг — хоть отбавляй. А денег в банке — всё меньше.
Он видел не просто схему. Он видел, что люди хотят верить. Что им можно продать не богатство, а надежду — и это будет проще. Что если правильно поставлен голос, если правильно выбрана вывеска, если правильно рассказан анекдот про страшных английских банкиров наверху, которые не дают итальянцам подняться, — то можно собрать деньги даже без красивых процентов.
А с процентами — так сам бог велел.
Ну и, конечно, он видел, как Заросси живёт. Банк не мог заработать на выплату «шести процентов». Но сам Заросси — мог. У владельца был хороший дом. У владельца были хорошие костюмы. У владельца, если верить источникам, были свои привычки, свои радости, свои интересы — и все они были оплачены вкладчиками, которые приносили свои пять-десять долларов и уходили с распиской.
Вот это, собственно, и есть главный учебный курс, который прошёл Понци в Banco Zarossi. Не «как обещать», а «как жить». Не «как собирать», а «как тратить». Не «как быть банкиром», а «как быть банкиром со вкусом».
Всё остальное он потом просто отшлифует. У Заросси банк был провинциальный, на два квартала, на одну диаспору. У Понци будет компания на всю страну, на весь мир, на все газеты. У Заросси вкладчики — итальянские рабочие с мозолями. У Понци — бостонские полицейские, судьи, клерки, дамы в шляпках. Но по сути, по механике, — то самое «ограбь Петра, чтобы заплатить Павлу», с которым Чарльз впервые столкнулся в 1907 году в кабинете с итальянской вывеской.
В какой-то момент он вырос до управляющего. Вот это я понимаю — карьера! Пришёл конторщиком, дослужился до управляющего банком, который платит шесть процентов, — и на тот момент, наверное, считал себя очень умным человеком. Он и был умным. Просто умные люди иногда путают механизм с моралью.
А потом случилось то, что случается со всеми такими механизмами.
Заросси сбежал.
Оставив всё как есть: пустой сейф, бумаги, вкладчиков с их расписками и управляющего, которого потом будут искать за всё разом. Биографы пишут об этом с некоторой даже нежностью: мол, не выдержал, понял, что катится в пропасть, и ушёл. Как герой романа. Не попрощавшись.
Я, честно говоря, подозреваю, что он не столько «сбежал», сколько «испарился с деньгами». Но пусть будет «сбежал». В этой истории все бегут, и бегство — почтенный жанр.
И вот тут наступает момент, когда Чарльз Понци попадает в тюрьму впервые.
Разные источники рассказывают об этом по-разному, и я, по обыкновению, честно предупрежу: тут у нас опять не одна версия, а, скажем так, полторы.
По одной — он был осуждён в Канаде за нелегальные операции с чеками. Проворачивал что-то с чужими подписями, подделывал, использовал. И получил за это, по одним данным, три года, по другим — двадцать месяцев заключения. Или двадцать месяцев от трёх лет, если хотите уж совсем точно. В общем, срок был, и срок был не маленький.
А есть и вторая история: мол, после освобождения его тут же взяли снова — на этот раз за контрабанду. Вот с этой второй историей всё туманно: она есть в пересказах, она гуляет по биографиям, но никаких строгих ссылок, что именно он тогда вез и через какую границу, я лично не видел. То ли он что-то перевозил, то ли его перевозили, то ли просто перепутали с кем-то. В биографиях аферистов такое бывает часто: чтобы подсластить пилюлю, к первому сроку добавляют второй, будто это дважды один и тот же грех и потому вернее.
Уточню только один важный момент, и, по-моему, он самый главный. Чарльз попал в тюрьму не за схему. Не за то, что выплачивал проценты из новых вкладов. Не за «ограбь Петра, чтобы заплатить Павлу». Его судили за поддельные чеки — за то, что называется не финансовой пирамидой, а мелким бумажным мошенничеством.
Вот это очень важно, и вот это действительно характеристика личности. Схема, как мы увидим, в конце концов сойдёт ему с рук — потому что схема была легальной формой и не подпадала под тогдашние законы. А тюрьма была за бумажки. За чеки. За то, что он сделал руками, а не головой.
И в этом смысле Понци-аферист был не гений, а ремесленник. Гений придумывает, как не попасться. Ремесленник попадается за то, что сделал на клочке бумаги, и потом всегда этому удивляется.
Отсидел он, напомню, по части версий двадцать месяцев, по части — три года. Я лично склоняюсь к более короткому сроку: двадцать месяцев как-то по-человечески понятнее. Потому что в этой истории, где все живут очень ярко, сроки должны быть короткими, а падения — длинными.
Что он делал в тюрьме, мы не знаем. Читал ли, писал ли, сидел ли в тишине, из которой нет выхода, — не знаем. Биографы туда не заглядывают. Это, пожалуй, единственная часть его жизни, где никто не стал выдумывать подробностей, — настолько она, очевидно, не шла ни в какое сравнение с бальными залами Бостона.
Вышел он на свободу — и вот тут произошёл эпизод, которым я хочу закончить эту главу, потому что в нём вся его натура видна коротко, ясно и, как ни странно, не без обаяния.
Он поехал не в Италию.
Человек, у которого в лексиконе нет слова «назад», не поехал в Луго — к матери, которая возлагала надежды. Не поехал просить прощения. Не поехал устраиваться в лавку отца. Он вообще не поехал к тем, кто его любил.
Он поехал в США. Снова. Опять.
Туда, где всё началось. Туда, где уже пахло не рыбой и углём, как в Бостоне 1903-го, а чем-то другим — чем-то, чего он ещё не мог назвать. Где-то на горизонте уже начиналось то самое десятилетие, которое потом назовут «ревущими двадцатыми», где-то в воздухе уже витало электричество, готовое брызнуть кавалькадой духов, автомобилей и финансовых схем, — и наш герой хотел войти в этот век, пока не подняли шлагбаум.
А заодно — разобраться с той историей, которую он подсмотрел у Заросси. Не потому, что она была хороша. А потому, что она — работала.
Вот только люди, у которых в лексиконе нет слова «назад», очень часто не замечают одного обстоятельства. Реальность не любит повторов. Она любит оставлять шрам на том месте, куда ты вернулся.
Чарльзу предстояло это узнать. Правда, пока что он шёл — весело, легко, с этаким молодым задором человека, прошедшего огонь, воду и монреальскую тюрьму. Что ему ещё три года в нищей камере? Он умирать собрался в Италии в богатстве. Дорога одна — вперёд.
Пока что.
Глава 3. Бостон, почтовый купон и пятьдесят процентов за сорок пять дней
Вернувшись в Штаты, Понци обнаружил неприятную вещь: тут его никто не ждал.
Ни начальника, ни конторы, ни дяди с билетом на пароход. Ему было под сорок — а по тогдашним меркам, для человека без профессии, и вовсе почти старость. За спиной — тюрьма в чужой стране, посудомойка, обсчитанные клиенты и разгульная юность в Риме. Впереди — ничего. Ну, точнее, всё то же самое: посудомойка, официант, случайные заработки.
И вот тут надо отдать ему должное: он не сдался. Он снова начал с нуля — и на этот раз начал с идеи.
Идея была честная. То есть совершенно, до последней запятой, до последней глупости честная. Понци решил издать справочник. Каталог адресов — американских и европейских торговых компаний, — чтобы фирмы по обе стороны океана могли находить друг друга. Вот, мол, у нас есть «Руководство по международной торговле»: там собраны адреса, по которым можно написать и предложить товар. Гениально? Не очень. Но полезно, практично, и — что важно — абсолютно легально.
Дело, разумеется, провалилось.
Каталог никому не был нужен. Люди в 1919 году не покупали справочники, они покупали акции, машины и надежду. Через год все будут покупать почтовые купоны, а потом акции на заемные деньги. Но в 1919-м они ещё покупали патефоны — и на его каталог им было наплевать.
И вот тут, как это обычно и бывает в биографиях великих аферистов, случилось чудо — маленькое, бытовое, почти незаметное.
Пришло письмо из Испании.
Вероятно, заказ каталога. Вот оно — начало. Письмо, к которому был приложен ответный купон — такая международная бумажка, которую можно было обменять на почтовые марки. Опустите деньги — получите марки. Опустите купон — и вам пришлют ответные марки, чтобы оплатить обратную отправку.
Понци посмотрел на этот купон.
И мир вокруг него переменился навсегда.
Потому что сын почтальона (или лавочника) увидел в этой бумажке то, чего не увидели ни испанские торговцы, ни американские банкиры, ни дотошные чиновники международной почтовой конвенции. Он увидел арифметику.
Смотрите.
По условиям того времени — после Первой мировой, когда в Европе всё качалось и инфляция поедала сбережения быстрее, чем их успевали пересчитать, — почтовые купоны сохраняли фиксированную стоимость. Их курс держался не на бирже, он держался на международном соглашении. А валюты вокруг падали. И получалась разница.
Купон, купленный, скажем, в Италии, обмененный на марки в Испании, проданный в США, — давал прибыль. Не сказочную. Не баснословную. Но реальную. И вот эту реальную, крохотную, ничтожную прибыль можно было — при известной ловкости и при известной мере наглости — превратить в историю.
По одной из версий, подсчёт был такой: в Испании купон стоил 30 сантимов, то есть 4,5 цента США. А обменять его можно было на марки стоимостью 5 центов. Разница — полцента с купона. Я не буду вас утомлять подсчётами, но полцента — это вам не «пятьдесят процентов за сорок пять дней». Это вам, извините, почта.
Однако — и вот тут начинается величие — не в цифрах было дело.
Дело было в истории. В том, что можно было прийти к человеку и сказать: «Слушайте, вот международные почтовые купоны. Вот разница курсов. Вот арбитраж. Никаких бирж, никаких посредников, чистая математика». И человек — обычный, неискушённый, с двумястами долларов в кармане и мечтой о лучшей жизни, — слушал это и понимал ровно одну вещь: «Он нашёл, где взять деньги. И я могу быть с ним рядом».
Понци пришёл к людям не с обманом. Он пришёл к ним с идеей, которая сама по себе, между прочим, не была обманом. Арбитраж международных купонов — почтовых купонов — это существовало. Это работало. Кто-то, вероятно, даже что-то на этом зарабатывал.
Но прибыль была теоретической.
Вот здесь та самая фраза, на которой надо остановиться, потому что она — ключ ко всей его жизни. Разница курсов существовала. Только вот обменять марки на доллары было нельзя. По крайней мере, не так просто и не в тех объёмах. Правила почтовой конвенции, ограничения на обмен, отсутствие масштаба — всё это делало настоящий бизнес медленным, копеечным и попросту убыточным.
И вот тут Понци — который, если верить биографам, придерживался девиза «всё или ничего», — принимает решение. Одно. Окончательное. Творческое.
Он решает не начинать с реальности.
Он рассказывает будущим инвесторам о купонном бизнесе. О том, как на нём можно заработать. О том, что вот прямо сейчас, в Европе, его агенты скупают купоны по дешёвке, а здесь, в Штатах, продают уже по цене. И, чтобы история была слаще, — начинает выдавать вкладчикам векселя. Простые, бумажные, напечатанные на обычной бумаге. С гарантией: верну деньги с процентами.
Не акции. Не облигации с золотым обрезом. Просто бумажка. Просто обещание.
Но обещание с цифрой.
И цифра была великолепная: 50% за 45 дней. Или 100% за 90 дней. То есть удвоение вложенной суммы за три месяца.
Попробуйте на минуту представить, как это звучало в 1919 году. В Бостоне, где остановить рабочий доход можно было на всей улице, где послевоенная инфляция пряталась в каждой коробке и в каждом кармане. Где человек вкалывал на стройке за несколько долларов в день, а получал зарплату, которой едва хватало на хлеб и на газету. И тут на тебе: принеси сто долларов — через три месяца получишь двести.
Да это же не финансы. Это билет в другую жизнь.
И вот второе, ключевое: никто не спрашивал «а как?». Спрашивать «как» — дурной тон. Спрашивать «как» — значит не верить. Спрашивать «как» — это вопрос из другого мира, из мира чопорных английских банкиров наверху, которые не дают итальянцам подняться. А Понци — он же свой. Он тоже итальянец. Он говорил с акцентом. У него была та же история, что у них: посудомойка, ресторан, тюрьма. Он был живым доказательством, что всё возможно. Что если человек по имени Чарльз Понци смог — то и вы сможете.
Именно поэтому он был так убедителен. Не потому, что обещал больше других. А потому, что выглядел как все они. Победивший представитель того же класса. Тот самый — который выбился не продажей рук, а продажей надежды.
Он открыл компанию. Назвал её важно и правильно, чтобы ни у кого не было сомнений: The Securities Exchange Company. Компания по обмену ценных бумаг. Солидно. Скучно. Надёжно.
И вот тут — любимый мой эпизод во всей биографии Понци. Потому что для открытия фирмы ему не хватало каких-то двухсот долларов, и он занял их у мебельного торговца Дэниелса. У человека, который продавал мебель. Не у банкира, не у ростовщика, не у какого-нибудь серьёзного капиталиста. У мебельного торговца.
Двести долларов. Запомните эту цифру. Мы к ней ещё вернёмся.
Он открыл компанию — и стал работать в ней сам. То есть в первые дни он, вероятно, был и директором, и бухгалтером, и кассиром, и промоутером. Печатал векселя на машинке, выдавал их, брал деньги, обещал проценты — и, что интересно, честно их выплачивал. Поначалу. Потому что поначалу первый вкладчик действительно приходил через сорок пять дней и получал свои полтораста процентов.
И вот когда он получил их — тут пошла молва.
Не реклама, не газеты, не плакаты. Молва. Сарафанное радио. Человек пришёл, получил и рассказал соседям. Соседи пришли, получили, рассказали дальше. По Бостону поползло: «Есть тут один итальянец, он платит пятьдесят процентов. Честно платит». И самая гениальная часть: сначала он платил по-настоящему. Настоящими деньгами, в настоящий срок, в руки, с улыбкой. Люди уходили с прибавкой и с чувством, что нашли золотую жилу.
Дело быстро вышло из маленькой комнаты. Понадобились люди. И тут он сделал ход, который навсегда вписал его имя не только в финансовую историю, но и в историю маркетинга.
Он назначил управляющей фирмы восемнадцатилетнюю Люси Мартелли.
Восемнадцатилетнюю. Девушку. Управляющей.
В 1919 году. В Бостоне. В финансовой компании.
Я не знаю, кто такая была Люси Мартелли и откуда они были знакомы. Биографы упоминают её скупо; в её биографии ещё меньше прослеживаемых точек, чем в его собственной. Но мне нравится думать, что Понци был человеком, который понимал толк в людях. Поставил во главе фирмы ту, кому доверял. Может быть, родственницу. Может быть, подругу. Может быть — просто девушку, которая умела считать и не задавать лишних вопросов.
А может, всё проще. Может, восемнадцатилетняя управляющая была лучшим рекламным ходом в его жизни. Подумайте: кто поверит солидному джентльмену в котелке с итальянским акцентом? А кто поверит милой девушке, которая встречает тебя у окошка и улыбается? У окошка, за которым — твои деньги. Двести, триста долларов — сбережения, которые ты собирал годами. Отдаёшь такой вот девушке, и она говорит: «Всё будет хорошо».
Со мной, если честно, это бы сработало. Скорее, чем с джентльменом в котелке.
Дела пошли в гору. И не просто в гору — в гору с обвалом. Люди стояли в очередях. Улица перед его офисом в Бостоне, по воспоминаниям современников, была запружена так, что полиции приходилось её регулировать. Приходили рабочие, приходили клерки, приходили дамы в шляпках — и, о ужас, приходили полицейские и судьи. Те самые люди, которые потом, спустя годы, будут опрашивать свидетелей по делу Понци, черпали в его векселях информацию о том, как им следует жить.
А Понци тем временем начал жить так, как мечтал с детства.
Его трость, говорят, была с золотым набалдашником. Не одна — их было несколько. Он купил особняк за тридцать пять тысяч долларов — по тем временам целое состояние, — обставил его так, что у иных банкиров с Манхэттена не было. По Бостону ездил в автомобиле с шофёром. Устраивал приёмы. Держал прислугу. Был, одним словом, тем самым миллионером, о котором мечтал итальянский мальчик, отправленный матерью в Рим.
Он добился своего. По-настоящему. Всерьёз. Ненадолго, но по-настоящему.
И вот тут я позволю себе сказать одну вещь, которая может показаться странной.
Мне его жаль.
Не потому, что он обманывал людей. А потому, что в этой точке своей биографии он, скорее всего, сам верил, что делает что-то нормальное. Он не пришёл с ощущением «я всех обману». Он пришёл с ощущением «я нашёл то, чего никто не видел». Он был искренне уверен, что если умело во всё это вложиться, если правильно выстроить механизм, если привлечь достаточно денег, — то можно будет каким-то образом всё это вытянуть. Наладить настоящий бизнес. Оправдать схему.
Это страшная штука в жизни мошенников — они действительно сначала верят. Аделя Шпицедер верила. Сара Хау верила. Миллер верил. И Понци верил. В то, что найдёт способ. В то, что успеет. В то, что его схема — не пирамида, а проект. Просто у него пока не хватает на это ресурсов, а когда он их соберёт, — начнётся другое.
Это как человек, который обещает себе бросить пить. Каждый день. Каждый день — обещает.
Но вот что важно: аррифметика пирамиды — это пирамида, независимо от того, верит в неё организатор или нет. Схема не спрашивает, искренен ли ты. Она просто работает по своим законам, и в один прекрасный день число новых людей, которых можно привести, становится меньше числа старых людей, которым надо платить.
Пётр отдаёт Павлу. Но Пётр — он ведь тоже когда-нибудь придёт.
В Бостоне 1920 года об этом никто не думал. Ни Понци, ни Люси, ни мебельный торговец Дэниелс. Все были заняты своими делами. Понци — приёмами и тростями. Люси — окошком. Дэниелс — своей мебелью.
А на той неделе, когда Понци купил очередной золотой набалдашник, мебельный торговец Дэниелс, человек, который дал двести долларов на открытие фирмы, — тоже, представьте, смотрел на всё это. И думал свою думу.
Тот самый Дэниелс. С его двумястами долларами.
Вот с этого, дамы и господа, и начнётся конец.
Глава 4. Дэниелс, замороженные счета и дегустация кофе на площади
У мебельного торговца Дэниелса была одна проблема, знакомая всем, кто когда-либо одалживал деньги друзьям: он дал двести долларов человеку, который теперь ездил на автомобиле с шофёром.
И Дэниелс, в отличие от бостонской публики, знал одну маленькую подробность, которой не знала публика. Он знал, с чего всё началось. Не с почтовых купонов, не с арбитража, не с пятидесяти процентов за сорок пять дней. Всё началось с его двухсот долларов. С его, Дэниелса, денег. И вот теперь этот человек — в тростях с золотыми набалдашниками, в особняке, с управляющей, которую зовут Люси, — этот человек, оказывается, ещё и должен ему какую-то часть прибыли.
Потому что — вот же невидаль — двести долларов он давал при условии.
Условие было простое и, надо отдать должное Дэниелсу, вполне разумное: половина прибыли будущей компании. Он, видимо, был из тех людей, которые умеют распознавать талант. Ну, или из тех, которые умеют прийти к человеку через год и сказать: «Помнишь, я тебе давал двести? Вот, я тут подумал…»
Короче говоря, Дэниелс явился.
И не один. Он пришёл с адвокатом.
Вот здесь, на мой взгляд, наш герой и допустил свою главную стратегическую ошибку. Не то, что он обманывал людей. Обманывать людей в Бостоне 1920 года было делом, в общем, обычным — там десяток фирм играли в те же игры, только скромнее и тише. Его ошибка была в том, что он не поделился с Дэниелсом.
Подумайте: двести долларов. Двести! У человека, который покупал трости с золотыми набалдашниками, была тысяча возможностей вернуть эти двести долларов вместе с любым разумным процентом и попросить мебельного торговца больше не приходить. Но Понци, судя по всему, считал, что это всё мелочи. Что двести долларов — это ерунда по сравнению с масштабом. Что человек, давший двести, должен просто уйти и радоваться.
А человек, давший двести, не уходил. Человек, давший двести, теперь стоял перед ним с адвокатом, и его позиция была проста: половина прибыли или мы идём в суд.
И в суд пошли.
И вот тут произошло то, чего, честно говоря, не мог предвидеть даже Понци. Суд, разбираясь с иском Дэниелса, заморозил активы Понци как ответчика. Все. Не только те, что были в споре. Вообще все. Счета компании попали под обеспечительные меры.
Это как если бы вы держали на плечах целую пирамиду из бокалов, а внизу кто-то дёрнул за скатерть. Только дёрнул не весь, а один угол, — но этого хватило.
Потому что у Понци уже не было системы, которая могла бы существовать без движения. У него уже не было запасного механизма. У него была только схема. И как только схема перестала качать деньги, она немедленно начала их терять.
Пришли аудиторы. Началась проверка. И вот здесь, на мой взгляд, настал самый интересный, самый человеческий, самый — не побоюсь слова — трогательный момент всей этой истории.
Понци объявил о временной приостановке приёма средств.
То есть он не сбежал. Не скрылся на Кубе, как потом будет делать Мавроди. Не пустился в бега, не сжёг бумаги, не сел на пароход до Неаполя с чемоданом, набитым вкладчицкими долларами.
Он вышел к людям и сказал: «Приём средств временно приостановлен».
Подумайте об этом. Человек, который держит в руках пирамиду, понимает, что она сыплется. И вместо того чтобы бежать, он идёт к вкладчикам. Не потому, что он гений. А потому, что в нём ещё остался тот итальянский мальчик, который верил в свою надежду. Который думал, что если правильно объяснить, если правильно улыбнуться, если правильно сказать, — то все поймут и подождут.
Ему поверили. На какое-то время.
Волна только начиналась. Вкладчики пришли — но не с топорами. Пришли с требованием: «Верните наши деньги». И Понци — вот тут я хочу поставить многоточие и выдержать паузу — начал возвращать.
Потому что деньги у него ещё были. Не все, не миллионы, но были. И он стал платить. Настоящими деньгами. Требование за требованием. Первым пришедшим — первым ушёл. Это была не стратегия. Это была паника, приправленная искренним желанием сделать хорошо.
А потом случилось то, что должно было случиться. Очередь не уменьшилась. Наоборот — выросла. Потому что каждый, кто получил свои деньги, рассказывал об этом, и рассказывал радостно, — и каждый, кто ещё не получил, бежал быстрее.
И вот сейчас я опишу вам сцену, ради которой, собственно, и стоит писать всю эту главу. Потому что в ней — весь Понци. Не финансист, не мошенник, не пирамидостроитель. Просто человек.
Он придумал, как задобрить очередь.
Он приказал угощать людей кофе и хот-догами.
Подумайте об этом. Люди стоят в очереди за своими сбережениями, потому что рушится компания, в которую они вложили всё, что имели. А человек, который это всё устроил, выходит и говорит: «Кофе? Сосиску?»
Наверное, это было ужасно. Наверное, это было невыносимо — видеть, как твой бизнес, твой триумф, твоя трость с золотым набалдашником, твой особняк, — всё это катится в тартарары, а ты можешь только раздавать хот-доги.
Но при этом — это чертовски по-человечески. Это так по-итальянски! В этой сцене больше Италии, чем в самом Луго. Потому что угостить человека кофе, стоя перед руинами своей жизни, — это жест, который бы оценил любой трактирщик из Неаполя. Это не бизнес. Это гостеприимство на пепелище.
Ему, кстати, это почти помогло. Почти. Какое-то время очередь стояла, люди пили кофе, ели хот-доги и рассуждали о том, что, может быть, всё не так страшно. Может, итальянец и вправду выкарабкается. Может, ещё не конец.
Но в этой сцене есть и другой элемент, который биографы смакуют с особым удовольствием. Он внедрял в очередь подставных людей.
Да. Тех самых, которые приходили и говорили: «Мне вот вернули! Вот, всё честно!» — и уходили. Уходили далеко, за угол, чтобы вернуться в очередь с другой стороны и опять получить. Или, может быть, просто растворялись в толпе, оставив за собой ощущение, что процесс идёт. Что платят. Что всё под контролем.
Вот это, если честно, уже не «трогательно». Это уже ремесло. Профессиональный уровень. Понци, заслуженный мошенник, заслуженный управляющий рухнувшего банка, — он всё-таки умел думать. Умел видеть, что людям нужна не справедливость, а видимость справедливости. Что очередь можно держать, если она верит, что движется.
Смешно и горько одновременно: человек, который всю жизнь хотел, чтобы в него верили, — теперь тратил всё своё обаяние на то, чтобы вера не рассыпалась прямо сейчас, на площади, перед его офисом.
А тем временем в дело вступил третий игрок — и вот он-то был пострашнее Дэниелса с его адвокатом и даже пострашнее очереди с её хот-догами.
Газета «Бостон Пост».
Я не знаю точно, кто первый дал журналистам наводку, — может быть, Дэниелс, обиженный на весь мир, может быть, конкурент из числа тех солидных банкиров наверху, которые всё это время смотрели на Понци с презрением, как на выскочку. А может, и просто предприимчивый репортёр, который случайно проходил мимо очереди. В биографиях этот момент всегда остаётся за кадром: газета просто «узнала».
И узнала она вот что.
Понци, оказывается, работал в Канаде. У мошенника по фамилии Заросси. В банке, который платил больше, чем мог. А когда банк рухнул — Заросси сбежал. А Понци после этого попал в тюрьму. Не за схему, но за чеки. И сидел он там приличное время. И никому об этом не сказал. Ни одному человеку.
Вот это была бомба.
Одно дело — понять, что ты вложил деньги в компанию, которая не платит. Это неприятно, но бывает. Другое дело — узнать, что человек, которому ты отдал сбережения, уже сидел за поддельные бумаги и уже работал на обманщика по фамилии Заросси. И что он никому не сказал об этом.
Можно было бы, если совсем по-честному, из этого сделать историю про то, что человек начал новую жизнь. Что все ошибаются. Что тюрьма — не клеймо. Но 1920 год и Бостон были к такому не готовы. И газета, как любая хорошая коммерческая газета, не собиралась рассказывать историю про исправление. Она рассказывала историю про обман.
Бостон Пол в этом смысле всё сделал правильно. Он просто показал биографию. Просто факты. Без морализаторства. Просто в нужный момент и в нужном месте.
И вот именно после этой публикации и случилось то, чего Понци боялся больше всего на свете.
Пришли не газетчики и не вкладчики. Пришли аудиторы — по-настоящему.
А деньги были уже на исходе.
________________________________________
Теперь про цифры. Здесь я обязан сделать паузу, потому что цифр в этой истории много и они не сходятся между собой. Я, к сожалению, не могу выдать вам их аккуратненько и гладко, потому что в реальности они рваные.
По одной версии, обязательства компании, когда её открыли и посчитали, составили семь миллионов долларов. А на счетах было четыре. Недостача — три миллиона. По другой — на слушаниях в суде прозвучало, что мистер Понци получил от вкладчиков десять миллионов, выплатил обратно восемь, и недостача составила два миллиона.
Согласитесь, разница между «три миллиона» и «два миллиона» — это уже разница между двумя разными рухнувшими компаниями. Я честно скажу: обе цифры фигурируют, обе гуляют по источникам, обе приводятся в солидных изданиях. Какая точнее — мы никогда не узнаем. Скорее всего, ни одна не точна до цента. Это либо из разных этапов разбирательства, либо из разных способов подсчёта, либо просто из разных газет, которые, как я уже говорил, — ненадёжный свидетель.
Но есть в этом всём одна деталь, которую надо подчеркнуть, и она мне кажется важной, особенно в наше время. Несмотря на всю эту катастрофу, Понци реально выплатил вкладчикам большую часть денег. Не всё, но большую часть. Восемь миллионов из десяти. Или четыре из семи — не знаю, но в любом случае — значительную часть.
Это не отменяет того, что он сделал. Но это добавляет к портрету человека, которого мы уже знаем: он не собирался бежать с деньгами. Он собирался как-нибудь выкрутиться, раздать всё, объяснить, — и потом опять начать. Он всю жизнь в это верил: ещё немного, ещё чуть-чуть, ещё один месяц, — и всё наладится.
Не наладилось.
Понци арестовали 12 августа 1920 года. Обвинение — почтовое мошенничество. Не финансовое! Не за пирамиду! За почту. Потому что именно почтой, по тогдашним законам, шли его векселя и его обещания. И именно почта оказалась в этой истории единственным, за что можно было зацепиться.
Позже, осенью, было всё остальное.
25 октября 1920 года фирму признают банкротом.
30 октября Понци осудят. Приговор — пять лет.
Но самое страшное в этой истории, как вы понимаете, — не приговор. И даже не газеты.
Самое страшное — это обыски.
Обыскивали его дом. Обыскивали дом управляющей Мартелли. Обыскивали банковские сейфы. Конфисковали всё: деньги, бумаги, вещи. Нашли и изъяли даже те средства, которые он перевёл Дэниелсу. Всё, что нашли, пошло на выплаты вкладчикам.
Сара Уилсон, когда её ловили, теряла документы. Понци, когда его ловили, терял вообще всё. Каждое кольцо, каждую трость, каждый набалдашник. И в этом, пожалуй, есть свой смысл. Человек, который всю жизнь строил воздушные замки, в конце концов остался без единого реального предмета в руках.
А в это время в Бостоне, на площади перед его бывшим офисом, ещё стояли те, кто пришёл за своими деньгами. Хотя какой уже был офис.
Но кофе, я надеюсь, ещё разносили.
Глава 5. Пять лет, крокодилы и семьдесят пять долларов
Есть в биографиях великих аферистов один момент, который биографы обычно пролистывают с брезгливой поспешностью, — это то, что случается после. После суда. После газет. После того, как занавес упал и зрители разошлись. Потому что пока человек строит пирамиду — это интересно. А когда он сидит в камере — это уже неинтересно никому, кроме него самого.
Понци сел. Пять лет. И надо сказать, что он, в общем-то, легко отделался — потому что в те годы за почтовое мошенничество могли дать и побольше, и вообще, если бы судьи всерьёз задумались о том, сколько людей он пустил по миру, срок был бы другим. Но суд смотрел на букву закона. Буква была про почту. По букве — пять лет.
И вот тут начинается та часть его биографии, которую я называю «арифметикой позора», — потому что в ней Понци, человек, который всю жизнь считал деньги, вдруг оказался в ситуации, где деньги считает не он.
Из пяти лет он отсидел не всё. Вышел раньше — по разным данным, отсидев около трёх с половиной. За примерное поведение, вероятно. Или за то, что вёл себя тихо. Я не знаю, вёл ли он себя тихо, но подозреваю, что да: человек, у которого отняли всё, обычно становится очень тихим.
А дальше — и вот здесь начинается настоящая феерия, — он не поехал в Италию. Он снова остался в Штатах. И снова занялся тем же самым.
То есть человек, который только что отсидел за финансовое мошенничество, вышел на свободу — и через некоторое время опять начал мутить с бумагами. Это не было ни раскаяние, ни исправление. Это была профессиональная деформация. Он иначе не умел. Как сапожник, который вышел из тюрьмы и первым делом купил себе шило. Только шило у Понци было финансовое.
Дальше была ещё одна афера, ещё одно разбирательство — и в конце концов его депортировали. В 1934 году. В Италию. На родину. Туда, откуда он уехал в 1903 году с двумя чемоданами и мечтой о миллионе.
Прошло тридцать один год.
Он вернулся. Не с миллионом. С депортацией.
________________________________________
И вот здесь я должен вас предупредить: следующие пятнадцать лет его жизни — это не афера. Это, простите, тихая жизнь.
Понци вернулся в Италию — в страну, которую он не видел тридцать лет, к людям, с которыми потерял связь, к матери, которая, вероятно, к тому времени уже умерла, так и не дождавшись своего миллионера. Что он чувствовал в этот момент — мы не знаем. Биографы молчат. Есть, впрочем, одна деталь, которая всё-таки прорывается сквозь молчание: он преподавал английский.
Вот это, если вдуматься, — самое красивое, что случилось с ним за всю жизнь. Человек, который приехал в Америку, выучил язык в ресторане, разговаривал с клиентами, обманывал клиентов, писал векселя, произносил речи перед толпой, — вернулся в Италию и стал учить других тому единственному, что у него осталось. Английский. Язык, который он вынес из ресторана. Единственный чистый капитал, который он не прожёг и не потерял.
Мне нравится думать, что он был хорошим преподавателем. Что у него был смешной акцент и что он умел рассказывать истории своим студентам. Что, может быть, кто-то из них потом уехал в Америку — и, глядя с палубы на статую Свободы, вспоминал своего учителя-старика с тростью, который рассказывал про Бостон.
А потом — а потом началось второе действие итальянского периода. Муссолини.
Я не знаю, как это произошло и почему. Но по протекции дуче — вот так, прямо по протекции, — Понци получил работу представителя итальянских авиалиний в Бразилии. Его отправили в Рио-де-Жанейро. Он снова уехал из Италии. Снова в Новый Свет. Снова куда-то вдаль, где, казалось, можно начать заново.
Бразилия. Рио. Копакабана, пальмы, самба, океан. Понимаете, какая ирония? Человек, который всю жизнь мечтал о богатстве и которого выгнали из Штатов, теперь представляет итальянские авиалинии в самом красивом городе Южной Америки. У него, наверное, был офис. Была табличка с его именем. Были клиенты, которым он продавал билеты в Европу. Он был, в общем-то, респектабельным человеком. Пусть не миллионером — но человеком с работой, с адресом, с уважением в местной итальянской общине.
Тридцать лет тому назад, в Монреале, он уже был респектабельным человеком с работой. Конторщиком в банке. Мы знаем, чем это кончилось.
Но в Рио всё было иначе. В Рио его не ждала никакая пирамида. В Рио он просто жил. А потом пришла Вторая мировая — и снова всё полетело. Авиалинии встали, сообщение с Европой прервалось, итальянские представительства закрылись. И Понци, человек, который пережил уже столько катастроф, оказался в чужой стране без работы, без денег и без перспектив.
И тут он сделал то, что делают все, кто умеет считать: сдавал квартиры и давал уроки английского. Снова английский. Язык ресторана. Язык векселей. Язык рекламы. Язык, который он выучил, чтобы обманывать, — стал его хлебом.
Он умер в Рио-де-Жанейро, в благотворительном отделении больницы, от кровоизлияния в мозг.
Похоронили его на семьдесят пять долларов. Это всё, что от него осталось. Не миллионы. Не особняк. Не трости с золотыми набалдашниками. Семьдесят пять долларов. Сумма, которая, если подумать, чуть больше тех двухсот, которые он занял у Дэниелса в 1919 году. И чуть меньше тех двухсот, которые ему дал дядя на пароход в 1903-м.
Семьдесят пять долларов.
________________________________________
А теперь давайте я скажу вам одну вещь, которая в этой истории важнее любых цифр.
Всю свою жизнь Чарльз Понци мечтал о миллионе. С самой первой минуты, с той самой фразы: «В кармане у меня было два с половиной доллара наличными и миллион долларов надежд». И вот он умер. И после него осталось семьдесят пять долларов.
Это не значит, что он проиграл. В каком-то смысле он выиграл: его имя стало нарицательным. В учебниках по финансам его помнят куда крепче, чем многих честных банкиров из Бостона. Он не стал миллионером — но стал схемой. Это ли не победа? Это ли не исполнение мечты мальчика из Луго, оторванного от матери и отправленного в Рим?
Только вот какая штука. Победа эта очень странная. Это победа, которую не пожелаешь никому. Потому что его имя теперь произносят, когда хотят сказать: «мошенничество». Не «великий финансист Понци». Не «человек, который понял купоны». А — «схема Понци».
Он стал нарицательным, но нарицательным в одном, вполне определённом смысле.
Стоит ли оно того?
Не нам с вами судить. Но я скажу, что в этой истории есть одно обстоятельство, которое всегда будет оправдывать его перед самим собой и которое он, вероятно, понимал лучше всех. Понци не изобрёл пирамиду. Он не был первым. Аделя Шпицедер основала свой частный банк в 1869 году — за тринадцать лет до его рождения. Сара Хау открыла Ladies' Deposit в 1879-м. Уильям Миллер со своими «520 процентами» основал Franklin Syndicate в 1899-м. Все они делали то же самое. Все они обогащались за счёт новых вкладчиков. Все они садились. Все они потом тихо исчезали в истории, оставив после себя лишь строку в старой газете.
А Понци — остался. Его имя произносят до сих пор. Не потому, что он придумал. А потому, что умел рассказать историю лучше всех. Потому что за его спиной стояла очередь с хот-догами. Потому что его трость была с золотым набалдашником. Потому что за его фирмой стояла восемнадцатилетняя девушка, которая улыбалась у окошка. Потому что в один прекрасный день он вышел на площадь и сказал: «Всё будет хорошо», — и все поверили.
Он был не великим финансистом. Он был великим рассказчиком. И вот это, если вдуматься, отделяет его от всей остальной компании пирамидостроителей, которые просто считали и обманывали. Понци — он не просто считал. Он умел превращать цифры в мечту. Умел объяснить, почему именно этот итальянец из Луго, именно этот сын почтальона, именно этот бывший посудомойщик — и есть тот человек, который справится.
И если так, то что вообще такое схема Понци? Неужели только финансовая пирамида?
Я смотрю на многочисленных её продолжателей — Мейдоффа, «European Kings Club», Мавроди с его билетами, криптопирамиду Ponzi Trust — и вижу, что все они, по сути, делали то же самое: продавали мечту. Мейдофф продавал мечту о стабильной доходности солидным людям из Палм-Бич. Мавроди продавал мечту о мгновенном обогащении всем, кто остался после краха Союза и не знал, где взять деньги. «European Kings Club» продавал немцам мечту о доверии вне банковской системы, которой они не верили. И во всех случаях механизм был один: люди верили в историю сильнее, чем в арифметику.
Вот в чём сила Понци и в этом, если хотите, его триумф. Он был не изобретателем пирамиды. Он был её лицом. Её рассказчиком. Её единственным героем, чьё имя стало нарицательным. Имя, которое теперь, девяносто лет спустя, произносится с тем же чувством, с каким произносят имя великого фокусника: с пониманием, что фокус был обманом, — и с тайным восхищением: как же ловко у него получилось.
Сара Уилсон тоже сделала себе имя из ничего. Мы оставили её в конце прошлой новеллы с улыбкой, уходящей за дверь. Понци, если бы встретил её на пароходе через Атлантику, наверное, узнал бы в ней родственную душу. Только с одним отличием: она играла роль знатной дамы и исчезла, сохранив себе легенду. А он остался с семьюдесятью пятью долларами и именем, которое теперь пишется с маленькой буквы — понци.
В конце концов, что такое пирамида, как не попытка продать людям мечту, в которую ты веришь сам, — и обанкротиться, когда мечта закончится?
Понци верил. До последнего. Он верил, что выкарабкается. Что найдёт способ. Что ещё один месяц — и всё наладится. Наверное, он верил в это и в Рио, в благотворительном отделении, на больничной койке, за несколько минут до кровоизлияния: ещё немного, ещё чуть-чуть — и всё будет хорошо.
Не наладилось.
Осталось семьдесят пять долларов.
И — история, которая обогнала его самого.
Свидетельство о публикации №226111600279