Мысль до слов
Привычная нам мысль является лишь способом представления чего-то гораздо более непосредственного?
Принято считать, что мышление происходит примерно так: человек получает информацию, анализирует её, сопоставляет с имеющимися знаниями, перебирает возможные варианты, принимает решение и, наконец, действует.
В повседневной жизни этот процесс обычно сопровождается внутренней речью, зрительными образами, воспоминаниями и другими привычными формами представления информации. Мы словно разговариваем сами с собой, строим воображаемые картины, мысленно проигрываем различные сценарии.
Но обязательно ли мысль должна иметь такую форму?
Ведь может так быть, что слова и образы являются не самим мышлением, а лишь способом представления его содержания? Может быть, существует более непосредственный уровень, на котором мысль ещё не приобрела привычного для нас выражения?
Попробуем рассмотреть эту возможность.
Мысль без слов и образов
В когнитивной психологии существует понятие unsymbolized thinking, которое можно перевести как «бессимвольное» или «невыраженное мышление».
Исследователи Рассел Хёрлберт и Сара Ахтер изучали случаи, когда человек осознаёт определённое содержание мысли, но при этом не сопровождает его ни внутренней речью, ни зрительными образами.
Например, человек может совершенно ясно понимать, что ему необходимо изменить направление движения, хотя внутри его головы не звучит фраза «надо повернуть», а перед глазами не возникает соответствующая картинка.
Содержание мысли присутствует, но привычная форма её выражения отсутствует.
Это наблюдение интересно само по себе. Оно позволяет предположить, что мышление не обязательно представляет собой непрерывное воспроизведение внутреннего разговора или последовательность воображаемых сцен.
Мы слишком часто отождествляем мышление с тем, как оно становится доступным нашему самоанализу.
Мы слышим внутреннюю речь, видим образы и принимаем их за сам процесс мышления. Но они могут быть лишь одним из способов, посредством которых сознание иллюстрирует себе уже возникшее содержание.
Когда времени почти нет.
Особенно интересным это предположение становится при рассмотрении экстремальных ситуаций.
Многие люди, пережившие внезапную опасность, рассказывают о странном изменении восприятия времени. События, которые в действительности занимали доли секунды, субъективно разворачивались как продолжительная последовательность.
Человек, рядом с которым разорвался снаряд, может вспоминать, что успел увидеть его движение, заметить детали корпуса, пламя, отдельные изменения происходящего. Люди, пережившие автомобильные аварии или внезапные падения, также иногда описывают впечатление, будто время замедлилось.
Впоследствии они удивляются: как всё это могло произойти за одну секунду?
Ведь если представить, что человек действительно последовательно обдумывал каждую деталь, формулировал мысли словами, подбирал аналогии и строил мысленные картины, на это потребовалось бы значительно больше времени.
Здесь возникает вопрос: а действительно ли он всё это думал в привычном нам смысле?
Возможно, в момент опасности происходит не ускорение обычного мышления, а нечто иное.
Привычная последовательная организация мысли уступает место непосредственному восприятию ситуации. Информация не разворачивается в словесные конструкции и зрительные представления. Человек может мгновенно воспринимать целостность происходящего, оценивать его и реагировать, не переводя всё это в последовательность внутренних рассуждений.
Иными словами мы пытаемся описать непосредственное переживание с помощью понятий, которые сами по себе предполагают последовательность.
Эксперимент, который не ответил на главный вопрос
В 2007 году исследователи Чесс Стетсон, Мэттью Фиеста и Дэвид Иглман провели эксперимент, посвящённый субъективному замедлению времени при испуге.
Участники совершали прыжок с высоты примерно 31 метра в страховочную сеть. После этого они оценивали продолжительность падения и выполняли специальное задание, позволяющее проверить, увеличилось ли временное разрешение зрительного восприятия.
Авторы не обнаружили, что участники стали воспринимать больше информации за единицу времени. Они предположили, что ощущение замедления могло возникать при последующем воспоминании: эмоционально насыщенное событие оставляет более богатый след в памяти, отчего кажется более продолжительным.
Однако здесь есть существенное ограничение.
Участники заранее соглашались на прыжок, знали об устройстве страховки и понимали, что эксперимент контролируется. Разумеется, они могли испытывать страх, но такая ситуация не тождественна внезапной угрозе жизни, например неожиданному взрыву или падению снаряда поблизости.
Это не делает эксперимент бесполезным, но ограничивает возможность распространять его выводы на все виды экстремальных переживаний.
Он не доказал, что субъективное замедление времени невозможно. Он лишь не обнаружил предполагаемого увеличения временного разрешения восприятия в конкретных экспериментальных условиях.
Поэтому вопрос о том, что именно происходит с сознанием при внезапной смертельной опасности, остаётся открытым.
Готовый ответ вместо последовательного рассуждения
Представим другую модель.
Что если мозгу вовсе не требуется каждый раз производить всю работу по вычислению, корректировке и последовательному построению решения?
Возможно, у организма уже имеется огромный набор готовых способов реагирования. Не в виде словесных инструкций, а в виде непосредственных возможностей действия.
Когда возникает опасность, не обязательно запускается внутреннее обсуждение вариантов. Организм может практически мгновенно реализовать подходящий ответ.
Мы знаем подобные явления из повседневной жизни.
Опытный водитель способен уклониться от столкновения, не успев сформулировать, что именно происходит. Музыкант может мгновенно найти гармоническое решение, не перебирая в уме названия аккордов и правила музыкальной теории. Художник иногда сразу видит, что композиция нарушена, хотя объяснить причину может лишь после некоторого размышления.
В этих случаях решение словно возникает раньше, чем его словесное объяснение.
Разумеется, это не означает, что мозг совсем ничего не обрабатывает. Нейрофизиологические исследования показывают, что распознавание угроз, автоматизированные навыки и защитные реакции могут запускаться без предварительного сознательного рассуждения.
Но здесь важно различать два процесса.
Первый — обработка информации нервной системой, которая может происходить без осознания.
Второй — непосредственное осознание содержания, которое не обязательно сопровождается внутренней речью или зрительными образами.
Возможно, привычная нам мысль является лишь одним из способов, которыми более сложный процесс становится доступен сознанию.
Постобработка: когда мысль приобретает форму
Вернёмся к экстремальной ситуации.
Предположим, что в момент опасности человек воспринимает происходящее непосредственно, без привычного внутреннего повествования.
Опасность миновала. Теперь появляется возможность осмыслить произошедшее.
Человек начинает восстанавливать последовательность событий, подбирать слова, вспоминать образы, объяснять себе собственные действия. Он словно разворачивает в привычные формы то, что до этого существовало в другом качестве.
Именно на этом этапе может возникать ощущение последовательности и длительности произошедшего.
Здесь следует учитывать особенности памяти. Она не является точной видеозаписью событий. Воспоминания реконструируются, дополняются, связываются в последовательности и могут изменяться при каждом последующем обращении к ним.
Поэтому мы не можем утверждать, что после опасности человек просто расшифровывает готовую запись своего первоначального мышления. Возможно, он частично заново строит представление о том, что произошло.
Но сама идея заслуживает внимания: то, что мы впоследствии называем мыслью, может быть не первоначальным процессом мышления, а его последующим представлением в привычной для нас форме.
В таком случае слова и образы не производят мысль, а делают её содержание доступным для определённого способа осознания.
Где находится настоящий мыслительный процесс?
Здесь возникает более общий вопрос.
Мы привыкли считать, что мозг непрерывно производит мысли, словно небольшая фабрика, на которой информация поступает в одном виде, обрабатывается и выходит в другом.
Но, возможно, такое представление слишком упрощает происходящее.
Ведь значительная часть наших решений возникает без осознанного перебора вариантов. Мы можем знать, что нужно сделать, прежде чем сумеем объяснить, почему именно это следует сделать.
Мы можем узнавать знакомую мелодию, не вспоминая последовательность нот. Можем мгновенно распознать знакомого человека, не перечисляя его внешние признаки. Можем почувствовать неправильность ситуации, не имея возможности сразу назвать причину.
Возможно, мозг располагает множеством уже сформированных структур, которые позволяют ему выдавать готовые результаты без последовательного воспроизведения всех этапов их получения.
Тогда то, что мы называем мышлением, может включать по меньшей мере два разных процесса:
непосредственное возникновение содержания, решения или понимания;
последующее представление этого содержания в словах, образах и логических последовательностях.
При этом второй процесс может создавать иллюзию, будто именно так мысль и возникла изначально.
Может так быть, что внутренний рассказчик не всегда является автором наших решений. Иногда он лишь объясняет нам то, что уже произошло.
Медитация и нераспакованное знание
Интересную параллель можно обнаружить в некоторых медитативных состояниях.
Люди, практикующие медитацию, иногда описывают переживание, при котором исчезает привычное разделение на наблюдателя и наблюдаемое, внутреннее и внешнее, себя и окружающий мир.
Возникает ощущение единства, непосредственного присутствия и отсутствия необходимости что-либо объяснять.
Некоторые описывают это состояние весьма необычно: будто все знания уже присутствуют внутри, но не представлены в виде отдельных сведений. Не нужно вспоминать, искать, сопоставлять или рассуждать. Есть ощущение некоторого нерасчленённого знания, которому ещё не придана конкретная форма.
В исследованиях подобные переживания иногда связывают с понятием недвойственного осознавания.
Разумеется, субъективное ощущение обладания всеми знаниями не доказывает, что человек действительно получил доступ к неизвестной ему информации. Это может быть особым состоянием сознания, при котором ослабевает привычная потребность разделять и классифицировать происходящее.
Но сама аналогия интересна.
Предположим, что привычное мышление требует постоянного перевода информации в знакомые нам формы. Мы словно непрерывно распаковываем содержание, чтобы сделать его доступным для внутренней речи, памяти и воображения.
А когда эта деятельность ослабевает, возникает ощущение непосредственного знания, не нуждающегося в словесном выражении.
А если сознание не ограничивается индивидуальным мозгом?
До сих пор мы рассматривали возможность невыраженного мышления в рамках индивидуальной нервной системы.
Но существует и более смелое предположение.
Если допустить, что сознание является не исключительно продуктом мозга, а более фундаментальным свойством бытия, то можно поставить вопрос иначе.
Возможно, индивидуальный мозг не создаёт всё содержание сознания заново, а обеспечивает его конкретное проявление.
В таком случае информация, возможности и потенциальные ответы не обязательно должны формироваться исключительно внутри отдельного организма. Можно предположить существование более общего пространства сознания, с которым индивидуальное сознание находится в определённом отношении.
Тогда готовый ответ в экстремальной ситуации можно было бы рассматривать не как результат последовательного вычисления, а как непосредственное проявление возможности, которая не нуждается в предварительном словесном оформлении.
Это уже не нейрофизиологическая модель, а метафизическое предположение.
Мы не располагаем доказательствами существования единого универсального сознания, к которому мозг подключается подобно приёмнику. Но если рассматривать сознание как фундаментальное свойство реальности, такая постановка вопроса уже становится возможной.
Она также перекликается с идеей открытого потенциала: содержание бытия не обязательно должно быть заранее выражено в конкретных формах, чтобы оставаться возможным.
Мысль как нечто большее, чем её выражение
Возможно, привычное нам мышление представляет собой лишь один из способов взаимодействия сознания с информацией.
Мы воспринимаем мысль как последовательность слов, образов и воспоминаний, потому что именно в таком виде она становится доступной нашему обычному самоосознанию.
Но это не означает, что мысль всегда возникает именно так.
Возможно существует более непосредственный уровень, на котором содержание ещё не разделено на слова, образы и логические конструкции. Оно может проявляться как целостное понимание, готовность к действию или знание без очевидной последовательности рассуждений.
При определённых обстоятельствах этот уровень может становиться особенно заметным. Например, в экстремальной ситуации, когда привычная организация мышления перестаёт соответствовать скорости происходящего, или в медитативном состоянии, когда ослабевает необходимость постоянно переводить опыт в знакомые категории.
А уже затем, возвращаясь к привычному способу восприятия, человек начинает переводить пережитое в слова и образы, восстанавливать последовательность и объяснять самому себе, что именно произошло.
Может быть мы не столько думаем словами, сколько переводим в слова то, что уже было понято.
И тогда возникает вопрос, который пока остаётся без ответа:
Не является ли привычная нам мысль лишь видимой частью гораздо более глубокого и непосредственного процесса осознания?
Свидетельство о публикации №226111600289