Крушение

Крушение

Октябрьская тайга под хребтом Борус дышала стылой сыростью, горьким осиновым листом и густым, терпким духом прибитого утренним инеем багульника. До большого снега оставались считанные дни, и в воздухе уже звенела та колкая, ломящая зубы свежесть, от которой легко дышится и далеко слышится. Четверо мужчин тянулись гуськом по старой, затянутой молодым подлеском просеке. Места здесь лежали дикие, нехоженые, но для своих, таёжных людей, вполне понятные и обжитые, как собственный двор.

Впереди, мерно качая массивными плечами в потёртой куртке из брезента, шёл Савельич, отец Андрея. Мужик он был суровый, с лицом, напоминавшим дубовую корягу. В руках он держал старую, но ухоженную тульскую двустволку ТОЗ-34, штучного исполнения. Никакого новомодного пластика, а только благородный орех с потёртой насечкой. За ним следовал его старинный приятель Вадим Кольцов по прозвищу Хмурый, бывший опер из районного УВД, державший карабин «Вепрь-308». Третьим двигался Толик Борзых, местный коммерсант средней руки, прикупивший для этой охоты дорогущую итальянскую Benelli Comfort, с которой буквально сдувал пылинки. Замыкал же шествие семнадцатилетний Андрей Силютин. Парень тащил отцовский старый ИЖ-18 двадцатого калибра, стараясь ставить сапоги след в след за взрослыми.

— Расскажи лучше ещё раз, Савельич, как ты в прошлом месяце в район возил документы подписывать, — подал голос Хмурый.

Он шёл легко, по-волчьи пригибаясь, а взгляд его постоянно изучал кусты по обе стороны просеки.

— Ты ж говорил, к самому Пахомову в кабинет пробился?

Силютин старший ухмыльнулся в усы, не сбавляя шага. Нога в высоком болотнике мягко вдавила в мох оранжевую шляпку переспелого подосиновика.

— Пробился, чего не пробиться. Пахомов барин известный. Морда в три обхвата, аж кресло под ним трещит. Прихожу, значит, а его самого нет, на селекторе у губернатора. А в приёмной сидит она. Ирочка, жена его третья, молодая. Губы во! Задница в обтяжку, юбка чисто символическая, только чтоб срам прикрыть. И духами от неё несёт так, что у меня в носу зачесалось.

Толик Борзых хмыкнул, прислушиваясь. Даже молодой Андрей чуть подался вперёд, ловя каждое слово. Мужские разговоры в тайге вещь святая, без них километры не мотаются.

— Ну и чего? — поторопил Толик. — Ты ж у нас орёл, Савельич. Небось сразу козыри вывалил?

— А то, — поправил ремень тозовки Силютин. — Сел я на диван кожаный, сапоги в сторону отставил. От них, каюсь, соляркой маленько перло. Я накануне трактор латал. Она на меня глянула, как на вошь таёжную. Мол, откуда такое чудо привалило? А я ей вежливо так: «Здравия желаю, уважаемая Ирина Юрьевна. Привёз пушнину на спецпоказ, да вот, видать, не вовремя». Она как слово «пушнина» услышала, так у неё глазки-то сразу и заблестели. Кумушки они все до меха жадные, хоть городские, хоть наши.

— И ты ей соболя прямо в приёмной вывалил? — хохотнул Хмурый.

— Зачем в приёмной? У меня с собой три шкурки были, баргузинские, чёрные, с сединой, золото, а не мех. Я говорю: «Вы, Ирина Юрьевна, присядьте ближе, пощупайте. Настоящий класс. Благоверный вам такой на юбилей не купит». Она подошла, наклонилась над столом… Мама дорогая, у меня аж дыхание спёрло. Там в вырезе такая география открылась, что никакой тайги не надо. Ну, я мех на стол выложил. Она пальчиками водит, мурчит, как кошка. «Ой, — говорит, — какой мягкий». А я ей тихонько: «Это что. У меня в машине на заднем сиденье покрывало из рыси лежит. Вот там мягко. Хотите взглянуть?»

— Да ладно! — даже приостановился Толик. — И пошла?

— Пошла, как миленькая, — ухмыльнулся Савельич. — Вышли на задний двор администрации. У меня там «УАЗ-Патриот» стоял, грязный по самую крышу. Я заднюю дверь распахиваю, а там действительно плед лежал, ну, не рысь, конечно, а обычный волк полярный, выбеленный, но качественный. Она залезла внутрь, коленки свои голые поджала. «Ой, — говорит, — а тут тесно». А я ей: «А вы прилягте, Ирина Юрьевна, сразу просторнее станет».

— И что, прямо в УАЗике? На глазах у всей управы?

Хмурый недоверчиво покачал головой, хотя в глазах плясали смешинки.

— Задние стёкла тонированные, так что комар не подсмотрит, — подмигнул Савельич. — В общем, бумажки мои Пахомов подписал через десять минут после селектора. Лично в руки вынес, даже чаем напоил. Глядел на меня, правда, как-то косо, а у Ирочки на щеке ворсинка волчья осталась. Я молчу, Пахомов молчит, Ирочка улыбается… Вот вам и весь лямур.

Мужчины дружно заржали. Да так громко, что с вершины старого кедра с шумом сорвалась кедровка, недовольно затрещав на весь лес. Андрей тоже улыбнулся, хотя отцовские байки знал наперечёт. Половину батя точно присочинил для веса, но слушать всё равно было любо-дорого.

— Ладно, шутки в сторону, — резко посерьёзнел Хмурый, остановившись у поваленной берёзы. — Привал на пять минут. Савельич, мы куда прём-то? До Чёртова ключа ещё вёрст семь. Если так топать, к темноте не успеем избушку обжить.

— Успеем, — ответил Силютин, скидывая тяжёлый рюкзак на ствол берёзы. — Мы срежем через распадок. Там старая волоковая тропа есть. Её ещё лесорубы в девяностых топтали. Сейчас сухая осень, болото подмёрзло, проскочим.

Толик Борзых достал дорогую плоскую фляжку, отвинтил крышку. Пахнуло хорошим коньяком.

— Накатим по чуть-чуть? Для сугрева?

— После выстрела нальёшь, — строго оборвал Савельич.

Вообще, к Толику и его пижонским замашкам старшие относились со снисходительностью, как к глупому спаниелю на медвежьей охоте. Взяли его с собой больше по старой памяти да из-за того, что Борзых обеспечил всю компанию дефицитными патронами и бензином для лодки. Сам он со своей итальянской «Бенелли» и в новеньком, с иголочки, натовском камуфляже смотрелся в суровой октябрьской тайге так же нелепо, как балерина в пачке посреди лесоповала. То ли дело «Вепрь» Хмурого, машина тяжёлая, надёжная, созданная на базе ручного пулемёта Калашникова. С такой штукой и на хозяина тайги выйти не зазорно, и от беглых каторжников отбиться можно. В этих краях, за Борусом, всякое случалось. Места тут испокон веков считались гибловатыми, шаманскими. Недаром староверы в прошлых веках обходили Гнилой ручей и Чёртов ключ десятой дорогой, поговаривая, будто там сама земля по ночам стонет и небо на макушки давит.

— Ну как хотите. Моё дело предложить.

Толик обиженно засопел, завинчивая серебряную крышечку обратно, и спрятал фляжку в нагрудный карман разгрузки.

— Хмурый, ты что притих?

Бывший опер не ответил. Он стоял, задрав голову к небу, и его ноздри хищно раздувались.

— Слышите? — тихо спросил он.

— Чего?

— Тихо. Слушай.

Все замерли. Сначала послышался странный, ни на что не похожий звук. Это не был гул турбин рейсового самолёта и не стрекотание вертолёта. Звук напоминал плотный, тяжёлый шелест, будто кто-то с дикой скоростью рвал огромный кусок кровельного железа. Нарастающий, давящий на уши свист, переходящий в глухой ультразвуковой визг.

— Что за чертовщина… — пробормотал Толик, опуская фляжку.

С севера, прямо над просекой, пробивая низкие тучи, вывалилось оно.

Объект шёл не более двухсот метров, стремительно теряя высоту. Андрей Силютин успел разглядеть его во всех деталях, и от этого зрелища у парня перехватило дыхание. Это не был самолёт. Ни крыльев, ни хвоста, ни привычных глазу фюзеляжных швов. Огромная, тупоносая хреновина метров сорок в длину, напоминавшая по форме огранённый кусок обсидиана или тёмно-серого базальта. Поверхность объекта казалась не металлической, а скорее маслянисто-каменной, покрытой сложным геометрическим узором из глубоких борозд. От него не шло дыма, но воздух вокруг аппарата дрожал и преломлялся, как над раскалённой печью. От этой махины веяло таким ледяным, чуждым холодом, что у Андрея мгновенно заныло что-то внутри.

— Ложись! — рявкнул Савельич, хватая сына за шкирку и буквально вжимая его лицом в мокрый ягель.

Махина пронеслась над ними за долю секунды. Порыв налетающего воздуха был такой силы, что вековые сосны качнулись, как тростник, а с Андрея чуть не сорвало шапку. В нос ударил резкий, тошнотворный запах горелой серы. Так обычно пахнет прогоревшая проводка вперемешку с тухлыми яйцами.

Объект уходил по пологой траектории в сторону распадка, прямо туда, куда они собирались идти.

Через три секунды земля под ними отчётливо вздрогнула. Раздался не взрыв, так как не было привычного грохота. Послышался чудовищный, сокрушительный хруст ломаемых вековых деревьев, глухой металлический удар, а затем всё смолкло. Только где-то далеко испуганно закричала сова, сбитая с толку дневным шумом.

Минуты две мужчины лежали неподвижно. Первым поднялся Хмурый. Лицо его было бледным, но глаза горели тем самым нездоровым азартом, который бывает у ментов при выходе на живой след.

— Ну и ну… — прошептал Толик Борзых, выбираясь из-под куста.

Его Benelli была испачкана в грязи, но он даже не обратил на это внимания.

— Это что, наши косякнули? Военные? Спутник упал? Или ракета секретная?

— Ракета с крыльями бывает, Толя. А у этой хреновины крыльев не было.

Савельич поднялся, отряхнул колени и поднял с земли свою тозовку. Руки его, как заметил Андрей, слегка подрагивали, но голос оставался твёрдым.

— И шла она ходом, без звука реактивного. Ребята, это не наше. И вообще не человеческое, похоже.

— Тем более надо глянуть, — бросил хмурый, проверяя затвор своего «Вепря».

Металл щёлкнул коротко и хищно.

— Если это иностранный беспилотник или спускаемый аппарат, там приборов внутри на миллионы. Одна оптика чего стоит. Да и за инфу такую в определённых кругах можно столько поднять, что до конца дней шиковать будем. Савельич, это в двух километрах отсюда, прямо за болотом, у Гнилого ручья. Идём?

Силютин помолчал, глядя туда, где над вершинами деревьев медленно поднимался тонкий, едва заметный шлейф блекло-зелёного дыма. Неприятный запах докатывался и сюда.

— Ладно, — процедил наконец отец Андрея. — Но идём тихо. Оружие с предохранителей не снимать без команды. Андрюх, шаг в шаг за мной. Если что не так, то валим назад без разговоров. Пошли.

До Гнилого ручья ходу было чуть меньше получаса, но это время показалось Андрею бесконечным. Чем ближе они подходили к месту падения, тем сильнее менялась тайга. Живой, привычный шум леса, треск сучьев под ногами, шорох ветра в кронах, будто вяз в тяжёлой, гнетущей тишине. Даже птицы смолкли. В воздухе отчётливо пахло чем-то приторно-сладким, от чего на языке оставался металлический привкус.

Толик Борзых, шедший третьим, начал заметно сдавать назад. Его щегольские охотничьи сапоги то и дело скользили по мокрому ягелю, а Benelli в руках ходила ходуном. На полпути он резко остановился, тяжело дыша.

— Слышь, Савельич… Вадим… Погодите минуту.

Коммерсант вытер рукавом лоб, хотя в лесу было откровенно свежо.

— Вам не кажется, что мы в блудняк лезем? Ну сами подумайте. Если это военная хреновина, то у неё на борту может быть всё что угодно. Радиация, химия какая-нибудь секретная. Мы сейчас хапнем рентген или надышимся дряни, а потом в стационаре загнёмся.

Хмурый обернулся, смерив товарища холодным, оценивающим взглядом бывшего мента.

— Радиации испугался, Толя? От сотового телефона вреда больше. Хреновина шла ровно, не горела, не взрывалась. Какая там химия.

— Да при чём тут химия! — занервничал Толик, перехватив ружьё. — Вы про спутники забыли? Сейчас у военных каждый чих из космоса видно. Эту дуру сто процентов засекли ещё на подлёте. Сюда уже, небось, вертушки с десантом из Красноярска летят. Нас там примут тёпленькими прямо у обломков. И как мы объяснять будем, что мы там забыли с огнестрелом наперевес? Браконьерство шить будут? Или шпионаж в пользу Гондураса? Проблем с властями захотели? Мне бизнес терять из-за вашей дурости неохота.

— Может, это пендосы? — тихо вставил Андрей, поправляя ремень своей одностволки. — Ну, беспилотник их новый, шпионский…

На парня никто не обратил внимания. Взрослые были слишком заняты своим спором. Савельич остановился, опёрся рукой на ствол вековой лиственницы и сплюнул под ноги.

— Толян, ты если сомневаешься, разворачивайся и дуй назад к избушке, — спокойно, но жёстко проговорил отец Андрея. — Сиди там, пей свой коньяк. А мы с Вадимом глянем. Если там действительно американская или наша секретная начинка, мы внутрь не полезем. А просто зафиксируем координаты. За такую наводку, Толя, умные люди из определённых ведомств потом спасибо скажут. И не грамотой, а так, что тебе твой магазин до конца дней расширять не придётся. Хмурый, прав я?

— Прав, Савельич, пошли, — коротко кивнул бывший опер. — Меньше базара, больше дела.

Толик постоял секунду, переводя взгляд с Савельича на Хмурого, тихо выругался про себя, но от группы не отстал. Жадность и нежелание оставаться одному в притихшем лесу перевесили страх.

— Ладно. Чёрт с вами.

Ещё через пятьдесят метров они вышли к краю распадка. Зрелище, открывшееся им, заставило всех четверых замереть. Объект пропахал в вековой тайге просеку шириной метров в тридцать. Гигантские сосны и лиственницы были вывернуты с корнем, сломаны пополам, словно спички, и разбросаны в стороны. Земля была вспорота до чёрной, дымящейся глины.

Сам аппарат покоился на дне распадка, уткнувшись тупым носом в топкий берег Гнилого ручья. Назвать его «тарелкой» в привычном смысле было трудно. Это был массивный, угловатый монолит, напоминавший вытянутый многогранник. Он казался неестественно огромным, высотой с трёхэтажный дом. Его маслянисто-чёрная поверхность, лишённая каких-либо заклёпок, швов или иллюминаторов, слабо поблёскивала в тусклом свете октябрьского неба. Кое-где по обшивке пробегали еле заметные, фиолетовые искры, и воздух вокруг объекта по-прежнему дрожал от наведённого тепла.

— Мать пресвятая… — выдохнул Толик, инстинктивно вскидывая Benelli к плечу. — Это что за утюг?

— Тихо, — шикнул на него Хмурый.

Он уже полуприседом, прячась за поваленными стволами, спускался по склону.

— Оружие к бою. Под ноги смотреть, на сучья не наступать.

Они спускались медленно, рассредоточившись. Савельич шёл чуть правее, ведя стволами ТОЗ-34 по сторонам, Андрей держался строго за его левым плечом. Сердце у парня тревожно колотилось, в ушах шумело. Ещё бы. Ведь не каждый день можно увидеть какую-то инопланетную хрень.

Мужчины начали осторожно обходить колоссальный объект по периметру, держась на расстоянии шагов в пятнадцать. Под сапогами чавкала болотная жижа, перемешанная с вывернутым торфом.

— Никаких опознавательных знаков, — тихо, почти шёпотом проговорил Хмурый, осматривая гладкий борт монолита. — Ни букв, ни цифр. И обшивка… это не алюминий, Савельич. И не титан. Гляди, она свет не отражает, она его как будто впитывает.

— И тепла от неё почти нет, хотя шла на дикой скорости.

Силютин старший осторожно приблизился, протянул руку в плотной рукавице, но касаться металла не стал, остановил ладонь в сантиметре от поверхности.

— Воздух горячий, а от самого корпуса холодом тянет, как из погреба зимой. Чертовщина какая-то.

Андрей присмотрелся к обшивке пристальнее, и у него вдруг заболели глаза, а к горлу подкатила дурнота. С этим многогранником было что-то фундаментально не так. Если смотреть на него прямо, то он казался монолитным куском чёрного камня, изрезанным геометрическими бороздами. Но стоило чуть скосить взгляд, как начинало мерещиться, что углы аппарата сходятся под какими-то невозможными, вывернутыми наизнанку градусами, которых в школьном курсе геометрии просто не существовало. Казалось, что обшивка медленно, едва уловимо пульсирует, как брюхо насосавшегося клеща. И звук Из недр этого исполинского гроба доносился еле слышный инфразвуковой гул, который воспринимался не ушами, а скорее костями. Словно внутри чудовищной машины в предсмертной агонии билось какое-то колоссальное, но совершенно неживое сердце, перемалывая остатки неведомой энергии.

— Может, уйдём, а? — снова завёл своё Толик, озираясь на угрюмый таёжный склон. — Посмотрели и хватит. Ну его к лешему.

— Не зуди, Толя, — огрызнулся Хмурый. — Мы ещё корму не обошли. Если это автоматический зонд, у него капсула с информационными блоками должна быть сзади.

— Какой-то слишком большой этот зонд.

— А ты знаешь какого размера они должны быть?

Они обогнули массивный носовой выступ, который глубоко ушёл в болотную жижу, заставив ручей поменять русло. Вода вокруг аппарата кипела мелкими, шипящими пузырями, но пара не было.

Когда они вышли к левому борту, ближе к хвостовой части, Савельич резко остановился и поднял руку, приказывая всем замереть.

В монолитной, казавшейся неразрушимой стене чёрного объекта зияла рана. Судя по всему, при ударе о скальный выступ на склоне, корпус не выдержал. Там, где у земных машин обычно располагался технологический отсек, шла глубокая, рваная трещина шириной чуть больше метра. Она уходила внутрь корпуса под углом, теряясь в абсолютной, густой темноте.

Края трещины не были оплавлены, а выглядели так, будто колоссальный кусок базальта раскололи кувалдой. Из этого пролома наружу медленно, тяжёлыми волнами вываливался тот самый блекло-зелёный дым, который они видели издалека. Он стелился по мокрому мху, неохотно растворяясь в холодном воздухе тайги. Вход внутрь таинственного аппарата был открыт.

Зеленоватый дым из разлома вытекал лениво, толстыми пластами ложась на развороченный торф и чёрную таёжную жижу. Он не поднимался вверх, будто был тяжелее воздуха. Мужчины стояли у края пролома, замерев, как изваяния. Слышно было только, как Гнилой ручей, пробивая себе новое русло в обход уткнувшегося носа махины, сердито журчит по гальке.

— Надо заглянуть, — первым нарушил молчание Хмурый.

Он перехватил карабин поудобнее, упёр тяжёлый приклад «Вепря» под мышку. Глаза бывшего опера сузились. В них горел тот самый упрямый, азартный огонёк, с каким менты идут на штурм притона, зная, что внутри может быть крупный куш.

— С торца дыра сквозная, так что внутрь метра на три видно. Пошли, Савельич. Такой случай раз в жизни бывает. Да какой там раз, вообще никому не выпадает.

Силютин помедлил. Его пальцы, обтянутые грубой рукавицей, осторожно погладили стволы старой вертикалки. На лице таёжника боролись две силы, вековая, укоренившаяся осторожность человека, привыкшего к понятным опасностям леса, и дикое, почти мальчишеское любопытство. Тайга приучила его не совать нос туда, где пахнет чужой берлогой. Но эта «берлога» рухнула прямо с неба, и от неё веяло чем-то настолько колоссальным, что пройти мимо казалось преступлением против собственного естества.

— Не знаю, Вадим, — хмуро пробасил Савельич, не отрывая взгляда от рваных краёв обсидианового пролома. — Дрянь оттуда прёт какая-то. Вдруг там действительно газы ядовитые? Или замкнёт чего внутри, и эта дура сдетонирует? Полыхнёт так, что от нас и костей не соберут.

— Да вы чё, мужики, совсем сдурели?! — аж подпрыгнул на месте Толик Борзых.

Голос его сорвался на испуганный фальцет. Он попятился на шаг, едва не зачерпнув болотную жижу голенищем своего пижонского сапога.

— Какое «заглянуть»?! Какое «внутрь»?! Вы на неё посмотрите, это же чистый гроб! Чёрный, сука, гроб с музыкой! Да тут за километр видно, что штука не наша. Какая наводка, Вадим, какие миллионы? Нас военные в пыль сотрут, если найдут здесь. Шпионаж, государственная тайна… Да нас просто закопают в этих же болотах, и никто не узнает, где могилка моя! Пошли назад, к зимовью, пока не поздно! Забудем это, как страшный сон. Скажем, метеорит видели, и всё!

Хмурый медленно повернул голову к коммерсанту. На его жёстком лице проступила откровенная брезгливость.

— Слышь, Толян, ты если ссышь, так и скажи, — раздражённо процедил бывший мент. — Тебя насильно никто за шкирку не тащит. Бизнес свой бережёшь? Ну так стой здесь, на шухере. Развернись лицом к склону и паси просеку. Если вертушки пойдут или пехота, свистнешь. Хоть какая-то польза от тебя будет. А мы проверим. Савельич, ну? Время идёт.

Силютин глубоко вздохнул, расправил плечи и решительно кивнул:

— Ладно. Глянем краем глаза. Далеко не пойдём, чисто оценить, что к чему. Андрей…

Отец повернулся к сыну, и его взгляд стал тяжёлым, непреклонным.

— А ты, парень, остаёшься снаружи. С Толиком. Понял меня? Оружие держи наготове, по сторонам поглядывай. Внутрь ни ногой.

Андрей промолчал. Внутри у семнадцатилетнего парня всё буквально горело от предвкушения. Остаться снаружи? Смотреть, как отец и Хмурый прикоснутся к тайне, которая, возможно, перевернёт весь мир, а самому торчать рядом с дрожащим от страха Толиком и слушать его нытьё? Ну уж нет. Андрей вырос в тайге, так что отец сам учил его принимать решения и не трусить, когда ситуация требует характера. Парень решил для себя сразу, что пойдёт следом. Не на рожон, а тихонько, но пойдёт.

Мужчины скинули на сухой мох свои тяжёлые охотничьи рюкзаки, оставив только патронташи и оружие. Хмурый залез в боковой карман своего ранца и извлёк оттуда массивный металлический фонарь, тяжёлую, надёжную штуку на четырёх круглых батарейках, которой при случае можно было и череп проломить вместо дубинки. Савельич достал свой, попроще, налобник на резинке, но с мощным светодиодом. Нацепил его поверх вязаной шапки. Андрей, улучив момент, пока отец проверял замки на куртке, тоже выудил из своего кармана небольшой карманный фонарик.

— Ну, с богом, — негромко вздохнул Савельич.

Хмурый первым шагнул в пролом. Его широкая спина в камуфляжной куртке на секунду перекрыла свет, а затем он растворился в блекло-зелёном мареве. Савельич, пригнув голову, последовал за ним.

Толик Борзых остался стоять у корней вывернутой сосны. Лицо у него было серое, как октябрьское небо, а карабин Benelli он прижимал к груди так, словно это была единственная соломинка, отделявшая его от бездны.

— Мужики… — жалобно позвал он вслед, но ответом ему был лишь шорох шагов внутри корабля. Тогда Толик заткнулся, испуганно заозирался и бросился к густому кустарнику на склоне распадка, прятаться.

Андрей выждал ровно десять секунд. Сердце колотилось в груди, отдаваясь гулкими ударами в висках. Парень переступил через дымящуюся струю зелёного дыма, мазнув подошвой болотника по острому краю обсидианового пролома, и нырнул в темноту вслед за отцом.

Внутри корабля мир мгновенно изменился. Первое, что ударило по мозгам, так это звук. Точнее, его полное отсутствие. Едва Андрей перешагнул границу пролома, как все внешние шумы, журчание ручья, далёкий свист ветра в кронах деревьев, отрезало, будто тяжёлой железной дверью. Здесь царила противоестественная, мёртвая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием взрослых и шуршанием их сапог по странному покрытию.

Воздух был холодным, гораздо холоднее, чем на улице, и сухим до такой степени, что у парня сразу запершило в горле. Пахло неуловимо кислым, напоминавшим запах формалина в школьном кабинете биологии. Зелёный дым здесь висел густыми, неподвижными слоями. Лучи мощных фонарей Савельича и Хмурого пробивали его с трудом, высвечивая в туманной взвеси миллиарды мелких, светящихся пылинок, которые не падали вниз, а медленно кружились на месте.

— Савельич, ты глянь на стены, — раздался впереди приглушённый, изменённый акустикой коридора голос Хмурого. — Это же не штамповка. И не литьё.

Андрей бесшумно двинулся вперёд, стараясь держаться в тени отцовского луча фонаря. Он включил свой маленький фонарик, прикрыв стекло пальцами, чтобы не привлекать внимания.

Стены коридора, в котором они оказались, уходили вверх под углом, сходясь у потолка в виде готической арки. Но здесь не было ни одной прямой линии. Поверхность матового, тёмно-серого материала казалась живой. Она была покрыта бесчисленными переплетениями тонких труб, выступов и жил, напоминавших кровеносную систему какого-то исполинского существа, застывшую в камне. Никаких заклёпок. Никаких сварочных швов. Никаких панелей с винтами, которые так привычны на любой земной технике, от трактора до боевого вертолёта. Всё пространство вокруг выглядело так, будто его не построили на заводе, а вырастили в лаборатории или вырубили целиком из единой скалы неизвестной породы.

— Да уж, — тихо отозвался Савельич, и луч фонаря пополз по потолку. — Ни единого стыка. Вадим, это что за материал? На ощупь как кость, но холодная, аж пальцы сводит.

— Металлокерамика какая-нибудь космическая, — буркнул Хмурый. — Или чёрт его знает что. Гляди под ноги, тут уклон идёт. Корабль носом в болото зарылся, так что мы сейчас как бы вверх по палубе поднимаемся.

— Да вижу. Мусора, кстати, сколько здесь валяется.

— Ещё бы. Эта же хрень ведь упала.

Они продвигались медленно, шаг за шагом. Коридор плавно изгибался, уводя их всё глубже в чрево чёрного монолита. Дым постепенно становился жиже, но темнота сгущалась, впитывая свет фонарей.

Внезапно коридор расширился, и они вышли в просторное помещение. Лучи фонарей заметались по стенам, не натыкаясь на противоположный край. Это был огромный зал, круглая палуба, посреди которой возвышались странные конструкции.

— Батюшки… — выдохнул Силютин, и в его голосе впервые проступил настоящий, неприкрытый страх. — Вадим, это точно не наши. И не американцы. У людей так не бывает.

Андрей из своего укрытия за выступом стены затаил дыхание, разглядывая открывшуюся картину. В центре зала из пола вырастали три массивных пилона, сделанных из того же маслянисто-чёрного материала. На их вершинах покоились полусферические чаши, заполненные застывшей, тускло поблёскивающей субстанцией, похожей на тёмное стекло или янтарь. Внутри этих чаш, глубоко под прозрачным слоем, угадывались сложные, тончайшие переплетения золотистых нитей и каких-то волокон. Никаких экранов, никаких тумблеров, кнопок или привычных глазу клавиатур. Вместо этого над пилонами в воздухе, абсолютно без всякой опоры, медленно вращались три полупрозрачных кольца, отливавшие мертвенно-голубым светом. Они двигались бесшумно, плавно, и от этого зрелища у Андрея по коже побежали крупные мурашки. Это была технология, опережавшая человечество не на века, а на эпохи.

— Корабль пришельцев… — произнёс эти слова шёпотом Хмурый, но в пустом зале они прозвучали как удар колокола. — Настоящая, сука, летающая тарелка. Из самого космоса. Савельич, ты понимаешь, что мы нашли? Это же… это же вообще всё меняет.

Бывший опер сделал несколько шагов вперёд. Его сапоги гулко бахнули по палубе. Он подошёл к одному из пилонов, заворожённо глядя на парящие голубые кольца. Рука с фонарём дрожала.

— Вадим, не трогай ничего! — резко, вполголоса скомандовал Савельич. — Назад отойди. Мало ли как эта хреновина работает. Вдруг излучение какое пойдёт.

— Да ладно тебе, она же мёртвая.

Однако, Хмурый руку всё-таки отдернул, сделав неохотный шаг назад.

— Видишь, дым идёт, корпус расколот. Она разбилась. Экипаж тут рулил или автоматика, всё, отлетались голубчики. Надо поискать, где у них тут архив или бортовой самописец. Должно же быть что-то типа чёрного ящика. Если мы эту штуку вынесем…

Савельич не слушал друга. Он медленно обводил фонарём периметр зала. Вдруг его луч выхватил в дальней стене помещения ещё несколько проёмов. Они были овальной формы, напоминая открытые пасти каких-то чудовищ, и вели вглубь корабля, в полную, непроницаемую темень.

— Вадим, — тихо позвал Савельич, и его голос сорвался на хрип. — Погоди ты про свои ящики. Ты посмотри туда.

Хмурый перевёл луч своего фонаря вслед за отцовским. Два мощных световых снопа скрестились на одном из овальных проёмов.

Там, на матовой чёрной палубе, прямо у входа в тёмный коридор, находилось это существо. Оно было огромным, метра два с половиной в длину, если бы выпрямилось. Правда, сейчас оно лежало, неестественно подогнув под себя длинные, костлявые конечности, которые заканчивались тремя суставчатыми пальцами с острыми, ороговевшими когтями. Кожа уродца была серой, пергаментной, местами покрытой глубокими складками и непонятными наростами. Непропорционально большая, вытянутая назад голова покоилась на тонкой, жилистой шее. А лица у него не было в человеческом понимании. Вместо носа две узкие щели, огромные, абсолютно чёрные миндалевидные глаза без зрачков и белков, отражавшие свет фонарей, как два куска антрацита. Но самым жутким была пасть. Она оказалась приоткрыта, обнажая ряды мелких, частых, острых как иглы зубов. Пасть шла от уха до уха, рассекая нижнюю часть черепа.

Из разорванного бока существа на чёрную палубу натекла лужа густой, тёмной жидкости, которая уже успела застыть, превратившись в маслянистую корку. Она не пахла кровью, а от неё шло то самое приторно-сладкое зловоние, которое они почуяли ещё на подходе к распадку.

— Долетались… — выдохнул Хмурый, сглатывая подступивший к горлу комок.

Его карабин «Вепрь» инстинктивно приподнялся, ствол уставился прямо в голову мёртвого пришельца.

— Вот они какие, значит. Зелёные человечки… Ни хрена они не зелёные, а серые. И здоровые, как лоси.

Савельич осторожно, боком, подступил ближе, не опуская двустволку.

— Мёртвый? — спросил он, словно сам у себя.

— А то не видишь? — ткнул носком сапога в костлявое колено существа Хмурый.

Труп был жёстким, неподвижным.

— Из него вытекла кровь. Видать, при ударе его об переборку приложило знатно. Смотри, грудина проломлена.

Андрей, прячась за пилоном в центре зала, во все глаза смотрел на мёртвого пришельца. Страх, сковавший парня в первые минуты, уступил место какому-то тупому, гипнотическому оцепенению. Перед ними лежал обитатель другого мира. Существо, прилетевшее из таких глубин вселенной, о которых человечество могло только догадываться. И оно было мёртвым. Лежало впотьмах разбитого корабля посреди глухой сибирской тайги, у Гнилого ручья, под серым октябрьским небом.

— Савельич, гляди, — наклонился ниже Хмурый, светя прямо в приоткрытую пасть существа. — У него там, в глотке, хрень какая-то. На язык похожа, только длинная, сволочь, и с костяным жалом на конце. Как гарпун.

— Вадим, хорош труп пинать, — раздражённо передёрнул плечами Силютин, так что налобный фонарь тревожно задёргался по залу. — Мне это место не нравится. Мёртвый он или нет, а находиться здесь тошно. Воздух тяжёлый, голова кружиться начинает. Давай так. Сделаем пару снимков на телефон, если твоя труба тут вообще работает, и валим наружу. Надо координаты на карту вынести, пока память свежая.

Хмурый достал из кармана куртки смартфон. Экран загорелся ярким белым светом, но тут же по нему пошли сильные горизонтальные полосы. Картинка запрыгала, замерцала.

— Ля, связи, понятно, нет, — проворчал бывший опер, пытаясь поймать фокус камеры на голове пришельца. — И матрицу штормит от их приборов. Но пару кадров, кажется, сделал. Савельич, погоди, я вон в тот отсек загляну. Буквально на секунду. Там у них что-то вроде рубки управления должно быть.

— Да какая рубка. Может вообще сортир там.

— Ща узнаем.

Хмурый повернулся и быстрым шагом направился к соседнему овальному пролому, который уходил ещё глубже в хвостовую часть корабля. Его фонарь выхватил из темноты длинный, извилистый коридор, стены которого были покрыты ещё более густой сетью биомеханических жил.

— Вадим, стоять! — крикнул Савельич, но товарищ уже скрылся за поворотом.

Отец Андрея глухо выругался, сплюнул на чёрную палубу и пошёл следом за приятелем.

— Упрямый, как баран… Куда ты прёшь, Вадим?!

Андрей остался в зале один. Точнее, один на один с мёртвым серым великаном.

Парень медленно вышел из-за пилона. Шаги были бесшумными. Он подошёл к существу на расстояние трёх шагов. Маленький фонарик-карандаш высветил грубую, пупырчатую кожу чужака. На ней не было одежды, а только плотный, кожистый покров, казавшийся надёжнее любого комбинезона. Глаза-уголья смотрели в никуда, отражая блеклый свет карманного фонарика.

«Интересно, какая у них цивилизация?» — подумалось парню.

Ему представилась стандартная картинка из фантастических романов, с огромными до небес городами, летающими машинами и кучей народа. Но, понятное дело, это стереотип, и на планете, откуда прилетели эти пришельцы, могло быть совсем всё иначе.

И тут Андрею показалось, что в глубине зала, за его спиной, раздался странный, едва слышный звук.

Это не был голос отца или Хмурого, которые сейчас спорили где-то в глубине соседнего отсека. Звук был сухим, частым и щёлкающим, похожим на стрекотание гигантского таёжного кузнечика или на то, как сухая ветка бьётся на ветру о стекло зимовья. Щёлк-щёлк-щёлк…

Андрей замер. Сердце пропустило удар. Парень медленно, стараясь не производить ни звука, повернулся всем телом, переводя тонкий луч фонарика на дальние проломы стен.

В зале по-прежнему было тихо и пусто. Парящие голубые кольца над пилонами продолжали своё бесконечное, мёртвое вращение. Но воздух вокруг Андрея вдруг стал ещё холоднее, и приторно-сладкий запах формалина и серы накрыл его с новой, удушающей силой.

Андрей понял одну простую и страшную вещь, что если на этом огромном корабле имелся экипаж, то этот серый труп у стены вовсе не обязательно должен быть единственным.

Щёлканье повторилось. На этот раз оно шло откуда-то сверху, из-под нависающей готической арки потолка, где густые слои зеленоватого дыма почти полностью поглощали слабый луч карманного фонарика. Андрей замер, боясь даже вздохнуть. Ему казалось, что если он пошевелится, то существо на полу, или то другое, что издавало эти сухие насекомоподобные звуки в темноте, мгновенно бросится на него.

Тяжёлые шаги со стороны дальнего отсека заставили парня вздрогнуть. Из овального прохода, шумно дыша, быстрым шагом вышли Савельич и Хмурый. Оба были бледны как полотно. Даже матёрый Кольцов, насмотревшийся за годы работы в угрозыске на любую расчленёнку и обгоревшие трупы, нервно сглатывал слюну и то и дело кривился, будто хлебнул уксуса.

— Сказал же, что это не рубка, — с какой-то надтреснутой хрипотцой проговорил Савельич, вытирая рукавом обильный пот со лба.

— Уж лучше бы сортир там был, — сплюнул на палубу Хмурый.

Пальцы его, сжимавшие цевьё «Вепря», побелели.

— Ты видел это, Савельич? Какая там, к лешему, электроника… Там вместо компьютера требуха живая!

— Какая требуха? — не понял было товарищ, но Хмурый его перебил, явно пытаясь выговориться, чтобы сбросить оцепенение:

— Да такая! Не помнишь что ли? В стене ниша, вся жилами этими оплетена, а в ней тварь сидит. Вроде этой, что на полу валяется, только без лап вовсе, слепая, раздутая, как паучиха. И прямо в башку ей, прямо в хребет десятки трубок костяных из стены вросли, жижу какую-то светящуюся качают. Она этим кораблём, видать, напрямую через свои мозги рулила, вместо автопилота! При ударе, видать, её переборкой придавило, пузо лопнуло, кишки синие наружу, а она ещё живая, сука, шевелится, челюстями щёлкает и воздух хватает! Тьфу ты, паскудство какое… Будто внутрь глиста гигантского залезли, ей-богу!

— Ладно, хорош, Вадим. Уходить надо, пока эта ихняя требуха совсем не издохла и корабль вдруг не рванул, — резко отрезал отец.

Луч фонаря полоснул по стенам, мазнул по парящим кольцам и упёрся прямо в Андрея.

— Андрюха!

Савельич от неожиданности аж прикрикнул. Голос отца гулко разнёсся по мёртвому залу. Он в три широких шага преодолел разделявшее их расстояние, схватил сына за плечо и с силой развернул к себе. Лицо Силютина старшего в мертвенном свете приборов казалось багровым от злости.

— Ты какого чёрта здесь делаешь?! Я что тебе сказал? Снаружи стоять! С Толиком! Ты из ума выжил, щенок, отцовские приказы нарушать?!

— Пап, там… там на потолке… — заикаясь, выдавил Андрей, указывая дрожащей рукой с зажатым фонариком-карандашом вверх. — Оно щёлкает…

— Кто щёлкает? — рявкнул Савельич, но двустволку ТОЗ-34 всё же приподнял, инстинктивно поведя стволами в сторону темноты. — Хватит дурака валять, у тебя от страха в ушах звенит!

Хмурый, стоявший чуть позади, недовольно поморщился. Он не стал отчитывать парня. Его внимание снова привлёк мёртвый пришелец у стены. Бывший опер сделал шаг в сторону, опуская луч на серую тушу.

— Ладно тебе, Савельич, не ори на малого, — бросил Хмурый, поворачиваясь к ним боком. — Вышел и вышел. Зато внукам будет что рассказать. Гляди лучше, что у этой твари на боку какая-то бляха…

Он не успел договорить, так как из густого пласта дыма, висевшего прямо над овальным проходом, без единого звука, будто упавшая каменная глыба, вниз обрушилась массивная серая тень.

Второй пришелец был крупнее первого. Он действовал с ошеломляющей, противоестественной скоростью, какую трудно было ожидать от существа таких огромных размеров. Хмурый даже не вскинул свой «Вепрь». Андрей успел заметить лишь мелькнувшую в свете фонарей костлявую трёхпалую лапу с длинными когтями.

Тварь наотмашь ударила бывшего опера в грудь. Сила удара была такова, что крепкого, плотного мужчину отбросило назад метра на три, как тряпичную куклу. Хмурый с глухим хрипом врезался спиной в один из чёрных пилонов. Фонарь вылетел из его руки, покатился, бешено вращаясь и выхватывая из темноты рваные куски зала.

Не успел бывший опер сползти по пилону на пол, как существо уже было рядом. Оно передвигалось на четырёх конечностях, изгибаясь всем своим длинным телом, как гигантское мерзкое насекомое. Раздался сухой, страшный хруст. Это когтистая лапа серой паскуды сомкнулась на шее Вадима Кольцова.

Хмурый выдавил короткий, булькающий хрип. Тварь рывком приподняла его над палубой. Широкая, разорванная до самых ушей пасть существа раскрылась, и из неё с влажным хлопком выстрелил тот самый мускулистый жгут, о котором они спорили. Костлявый наконечник языка-гарпуна с отвратительным чавканьем вошёл мужчине прямо под подбородок, пробивая череп насквозь. Бывший опер дёрнулся, ноги в тяжёлых сапогах бессильно забарабанили по матовой обшивке пола, и тут же обмякли. Карабин «Вепрь» с металлическим звоном упал к подножию пилона. Всё было кончено за две секунды. Быстро. Жестоко. Буднично.

Андрей застыл, чувствуя, как внутри всё заледенело. Разум отказывался воспринимать увиденное. Вот только что живой, циничный, уверенный в себе Хмурый, с которым они полчаса назад смеялись над байками Савельича, теперь висел мёртвым куском мяса в когтях космического чудовища.

— Вадим!!! — дико, не своим голосом заорал Силютин.

Охотничий инстинкт и многолетняя привычка сработали быстрее, чем пришёл осознанный страх. Савельич шагнул вперёд, закрывая сына своей широкой спиной, и нажал на спусковой крючок ТОЗ-34.

Грохот выстрела 12-го калибра показался Андрею взрывом артиллерийского снаряда. Звуковая волна с силой ударила по барабанным перепонкам, в ушах мгновенно и тонко зазвенело. Яркая вспышка порохового пламени на мгновение осветила серую пупырчатую кожу монстра и его огромные, чёрные глаза-антрациты, в которых не было ничего, кроме холодного животного голода.

Пуля «Полева» на такой короткой дистанции должна была свалить крупного секача или медведя. Она попала гадине куда-то в район плечевого сустава. Пришельца качнуло, из раны брызнула тёмная, густая жижа. Он издал пронзительный, ультразвуковой визг, от которого у Андрея закружилась голова.

Но тварь не упала. Она яростно щёлкнула пастью, развернулась и, волоча за собой тяжёлое тело мертвеца, буквально растворилась в клубах зелёного дыма, уходящего вглубь одного из коридоров. Фонарь Хмурого, оставшийся на полу, высветил лишь смазанный серый хвост и уходящую в темноту кровавую полосу.

Савельич, тяжело и хрипло дыша, рванул рычаг двустволки. Стреляная гильза с сухим щелчком выскочила из верхнего ствола, ударившись о стену. Отец судорожно полез в патронташ, вытаскивая свежий патрон, пальцы его дрожали, никак не попадая в патронник.

— Папа… папа, уходим… — пролепетал Андрей, хватая отца за рукав куртки.

Его собственный ИЖ-18 казался сейчас бесполезной детской игрушкой.

— Назад! К выходу! — рявкнул Савельич, наконец загнав патрон и с треском захлопнув ружьё.

Они развернулись и бросились бежать по извилистому коридору, через который вошли. Но место не спешила отпускать своих гостей. То ли из-за наклона палубы, то ли из-за того, что в панике все проходы казались одинаковыми, они проскочили нужный поворот. Вместо рваных краёв обсидианового пролома, за которым ждал блеклый октябрьский день и испуганный Толик, перед ними открылась очередная развилка из двух абсолютно тёмных, уходящих вниз тоннелей.

Зелёный дым за их спинами снова зашевелился, и до них долетел далёкий, торжествующий сухой щелчок.

Тварь не собиралась отпускать добычу. Они были заперты в чёрном лабиринте чужого корабля, и охота, по-видимому, только начиналась.

— Сюда, кажется!

Мимо промелькнуло помещение с каким-то оборудованием, а вдали находилось что-то похожее на огромные аквариумы, которые сейчас оказались разбиты и на полу валялось нечто мерзкое, живое, слабо шевелящееся.

В ушах у Андрея звенело так, словно туда забили по чугунному гвоздю. Звуковая волна от выстрела отцовской тозовки в тесном обсидиановом зале до сих пор колотила по перепонкам, превращая любые внешние шорохи в плоский, далёкий шелест. Парень бежал за отцом, едва разбирая дорогу. Сапоги скользили по матово-чёрному покрытию, которое теперь казалось не полом корабля, а спиной какого-то колоссального заснувшего гада.

Савельич резко затормозил у развилки, упёршись ладонью в шершавую, покрытую жилами стену. Он тяжело, с присвистом дышал. Налобный фонарь отца мотался из стороны в сторону, выхватывая из густеющей темноты два одинаковых, овальных прохода, уходящих куда-то вниз, в самую утробу чёрного монолита.

— Стой… — хрипло выдохнул отец, хватая Андрея за плечо. — Стой, малый. Сбили ориентир. Мы не туда свернули.

Андрей привалился спиной к переборке. Руки парня не слушались. Крупная дрожь колотила всё тело. Перед глазами до сих пор стояла страшная, неестественная пластика серого существа и то, как буднично и быстро оно пробило череп Хмурому своим костяным гарпуном.

— Нам назад надо… к дыре… — выдавил Андрей.

И правда, впереди показалась какая-то жидкая дрянь, чуть зеленоватая, что заполняла собой пространство, сильно дымя, будто перед ними находилась кислота. Входить в неё не имелось никакого желания. А вдруг действительно растворит ноги.

Савельич крепко сжимал в руках вертикалку. По его лбу стекали капли пота.

— Вадима нет…

В его голосе проступила такая ледяная, глубокая тоска, что Андрею стало по-настоящему жутко. Отец и Кольцов дружили лет тридцать, с самой армейки.

— Нет Вадимки. Чисто сработала паскуда. Опер ты, опер… говорил же тебе, не лезь.

Отец резко повернулся к сыну, схватил его за грудки и приблизил своё лицо вплотную. Глаза Савельича, покрасневшие, окружённые глубокими морщинами, горели яростным, злым огнём.

— Слушай меня, Андрей. Слушай ушами, а не задницей. Яйца зажми в кулак и не дыши. Тварь эту пуля берёт, я видел, как её отбросило. Значит, сдохнуть она может. Но в этой темноте мы для неё как мишени на белом снегу. Возвращаемся по своим следам. Гляди под ноги, ищи выход. И потолок паси! Эта хрень сверху падает. Понял?

— Понял, — кивнул Андрей, сглатывая слюну.

Они развернулись и двинулись назад, изгиб за изгибом преодолевая извилистый коридор. Савельич шёл первым, ведя стволами двустволки перед собой, Андрей прикрывал тыл, то и дело вскидывая свой лёгкий ИЖ-18 двадцатого калибра вверх, туда, где в темноте угадывались биомеханические сплетения труб. Зелёный дым уже почти рассеялся, но на смену ему приходил глубокий, гнетущий мрак. Корабль медленно остывал после падения, и этот холод пробирал до костей.

В одном из ответвлений, куда мельком заглянул парень, были видны громадные полупрозрачные капсулы из некоего материала. В них также, в какой-то жиже плавали существа похожие на эмбрионы. Вид их казался мерзким, отвратительным, какая-то смесь лягушки с зачатками человеческих черт или другого похожего вида.

Андрей на секунду задержал дыхание, мазнув лучом своего маленького фонарика по уходящим во мрак рядам этих янтарных колб. Это была какая-то чудовищная неземная кунсткамера, инкубатор, набитый тварями, которым вообще не положено существовать под солнцем. В густом зеленоватом студне покачивались белёсые, полупрозрачные уродцы на разных стадиях роста. Одни напоминали вывернутых наизнанку многоножек с гипертрофированными, пульсирующими черепами, другие, как раз те самые личинки серых монстров, свернувшиеся в утробных позах, со сложенными на груди когтистыми лапами и длинными, свёрнутыми в кольца хвостами. Откуда-то сверху к макушке каждого зародыша тянулась толстая, похожая на пуповину мясистая кишка, через которую сам корабль кормил своё отродье.

Но самым жутким было то, что когда слабый свет фонарика упал на ближайшую целую капсулу, плавающий внутри недоразвитый ублюдок вдруг среагировал на тепло или свет. Его слепая, обтянутая слизистой плёнкой башка резко дёрнулась в сторону Андрея. Безгубая пасть зародыша беззвучно распахнулась в густом киселе, выпустив цепочку пузырей, а трёхпалая лапа с влажным стуком ударила по стенке колбы изнутри. Парень отшатнулся, едва не вскрикнув. А потом его взгляд упал вниз, на осколки тех аквариумов, что стояли ближе к проходу. И до юноши с ледяной ясностью дошло, что эти капсулы не разбились от удара корабля о землю. Толстые, похожие на застывшую смолу стенки были выбиты изнутри. А по чёрной палубе от них тянулись широкие, ещё не просохшие полосы густой родовой слизи, уходящие прямиком в вентиляционные провалы в стенах. При падении сработала какая-то аварийная система, и корабль просто выпустил свой выводок на волю.

Тем временем, из темноты, между перекрученных обломков неземного материала, послышался влажный, шлепающий звук. Андрей инстинктивно опустил луч фонаря. Из лужи родовой слизи, извиваясь всем сегментированным бледным телом, на свет выползло нечто. Оно походило на полувзрослую личинку, слепую, с кожистыми зачатками лап, но уже хищно открывавшую беззубую, кольцевидную пасть. Тварь целенаправленно, с поразительной для слепого эмбриона скоростью, поползла прямо к сапогу парня, оставляя за собой мокрый след.

Вскрикнуть Андрей не успел. Тяжёлый болотник Савельича с размаху, с коротким хрустом опустился на бледную плоть, размазав недоношенного ублюдка по чёрному металлу палубы. Отец даже бровью не повёл, и лишь брезгливо шаркнул подошвой, очищая её о сухой выступ.

— Не глазей.

— Что это?

— Понятия не имею. И знать не хочу сейчас.

Они почти дошли до центрального зала с парящими кольцами, когда снаружи, со стороны распадка, сквозь пролом долетели частые хлопки.

Звук пробился даже сквозь тяжёлую обшивку монолита. Это была дробная, паническая стрельба. Хлоп-хлоп-хлоп-хлоп!

— Толян! — прошептал Савельич. — Из пятизарядки лупит!

Они не сговариваясь бросились вперёд, стремясь как можно скорее прорваться к выходу. Но стоило им вбежать в просторный центральный зал с парящими кольцами, как оба охотника на мгновение замешкались, резко затормозив у края палубы. На улице продолжал истошно, захлёбываясь кричать Борзых, но внимание отца и сына приковало совсем другое.

Из дальнего овального прохода, уводящего в хвостовые отсеки, навстречу им медленно, шаркающе вышагивал Вадим Кольцов. Хмурый.

Савельич от неожиданности даже опустил стволы.

— Вадим?.. — неверующим, внезапно севшим голосом позвал он друга. — Вадимка, ты, что ль? Живой, старый чёрт?

Бывший опер остановился на границе света и тени. Его бледное лицо казалось каменным, лишённым всяких эмоций. Он стоял чуть наклонённо, неестественно выставив вперёд правое бедро, будто у него внезапно отказал тазобедренный сустав.

— Савельич… — раздался голос товарища.

Но это был плохой голос. Плотный, монотонный, лишённый привычных интонаций. Звуки вылетали из его рта с каким-то странным, свистящим шипением.

— Савельич… Помоги… тяжело. Не будь падлой.

Андрей подался вперёд, и в этот момент луч отцовского налобного фонаря мазнул повыше, выхватив лицо бывшего опера целиком. Парня изнутри обдало таким ледяным ужасом, что колени подогнулись сами собой.

Глаза Хмурого были открыты. Огромные, остекленевшие, подёрнутые мутной, сероватой плёнкой, они смотрели строго перед собой, ни разу не моргнув. В них не было жизни, и лишь только один пустой, мёртвый глянец, отражавший светодиодный луч. А ниже, прямо под подбородком, воротник куртки был насквозь пропитан кровью. Из рваной, глубокой дыры в горле, аккурат между хрящами, при каждом «слове» с тихим бульканьем вырывались кровавые пузыри.

Но самое страшное Андрей разглядел за спиной Кольцова. На бледной шее мертвеца, прямо под затылком, туго натянулся толстый, мускулистый жгут. Он уходил вертикально вверх, в непроницаемую, сочащуюся зелёным дымом тьму потолка. Жгут этот мелко, ритмично пульсировал, и при каждой этой пульсации тело Хмурого делало конвульсивный, дёрганый шаг вперёд, точно деревянная кукла-марионетка, которую кукловод тащит за верёвки.

— Это не он… — заикаясь, непослушными губами выдавил юноша, пытаясь отступить назад. — Папа, назад!

Савельич на секунду просто отказался верить собственным глазам. Разум старого охотника сбоил, цепляясь за привычный мир, где мертвецы не ходят и не зовут по имени.

— Вадим… ты чего?

Силютин старший сделал полшага вперёд, протягивая руку.

— Ты что мелешь-то, старый?

Мертвец сделал ещё один дёрганый шаг. Его правая рука, коченеющая, с посиневшими ногтями, медленно поползла вверх, указывая пальцем куда-то за спину охотникам.

— Иди… сюда… Савельич…

И тут натяжение жгута за его головой изменилось. Из темноты под потолком раздался знакомый сухой щелчок. Тень над головой мертвеца зашевелилась, и Андрей увидел, как из пласта дыма медленно опускается колоссальное, серое тело второго пришельца. Монстр висел на биомеханических трубах потолка, как гигантский паук, а его костяной язык-гарпун, пробивший череп Кольцова насквозь через основание шеи, служил тем самым приводным кабелем, через который тварь посылала электрические импульсы в мёртвые мышцы опера, заставляя его двигаться и открывать рот.

Гадина поняла, что маскарад сорван. В тот же миг серый монстр издал яростный, ультразвуковой визг. Мускулистый жгут мгновенно сократился, подбросив безжизненное тело Вадима Кольцова вверх метра на два. Труп Хмурого, как ломаная кукла, взлетел к потолку, а сама паскуда, отпустив балки, вместе со своей страшной добычей рухнула прямо на Савельича.

Андрей от страха застыл как вкопанный, не в силах даже поднять свою одностволку, но охотничий инстинкт отца сработал быстрее паники. Савельич вскинул ствол, и нажал на передний спусковой крючок.

В полутёмном пространстве инопланетного зала грохот двенадцатого калибра показался Андрею взрывом снаряда. Вспышка порохового пламени на мгновение выжгла сетчатку глаз. Пуля «Полева» в упор разнесла левое бедро падающей твари, превратив серую плоть в синее крошево. Монстра отшвырнуло в сторону. Он с грохотом врезался в стену, увлекая за собой труп Хмурого. Жгут, удерживающий голову опера, с влажным хлопком вырвался наружу, и мёртвое тело бывшего мента мешком повалилось на пол.

— Беги, Андрюха, к дыре! — дико рявкнул Савельич, заламывая рычаг тозовки.

Тварь на полу, несмотря на развороченное бедро, бешено извивалась, ломая когтями обшивку и пытаясь достать охотников своей уцелевшей лапой.

— Твою мать!

Снова выстрел, который на сей раз снёс верхнюю часть черепа монстра. Пришелец издал громкий визг, исчезая во мраке, буквально уползая и утаскивая за собой труп Хмурого.

Отец и сын, не сговариваясь, пока у них появилась фора, бросились вперёд. Оба проскочили зал с пилонами, стараясь не смотреть на лужу тёмной крови у основания чёрного столба, где остался лежать карабин Хмурого. Ворвались в предбанник коридора и увидели впереди спасительный, блеклый свет октябрьского вечера, пробивающийся сквозь рваную трещину в борту.

Снаружи снова грохнуло. Потом раздался истошный, захлёбывающийся крик Толика Борзых. Так мог кричать человек, понимающий, что его убивают, и сделать он ничего уже не может. Крик оборвался резко, на самой высокой ноте, словно у динамика перерезали провод. И вновь над Гнилым ручьём повисла мёртвая тишина.

Савельич первым вывалился из пролома, спрыгнув на развороченную чёрную землю распадка. Андрей так же кубарем скатился следом, едва не выронив одностволку.

Тайга встретила их сырым холодом. Октябрьский день стремительно катился к закату, натягивая на верхушки сосен тяжёлые, фиолетовые сумерки. Воздух стал прозрачным и ледяным. Тучи над хребтом Борус окрасились в цвет запёкшейся крови. До избушки на Чёртовом ключе было семь вёрст глухого леса, и теперь эти вёрсты казались бесконечностью.

— Где он? — крутанулся на месте Савельич, вскидывая ружьё.

Долго искать не пришлось. Толик Борзых находился шагах в пятнадцати от корабля, прямо у подножия расколотой лиственницы. Его дорогая, щегольская куртка была разорвана на груди в клочья, обнажая белое тело, густо залитое бурым. Мужчина лежал на спине, неестественно закинув голову назад, шея была сломана под таким углом, что лицо смотрело в сторону угрюмого таёжного склона.

Но самым страшным стали не когтистые раны на груди. Лицо коммерсанта неузнаваемо изменилось. Оно будто высохло, сморщилось за эти несколько секунд, обтянув скулы серой кожей. Изо рта и глазниц Толика, превратившиеся в какие-то дыры, лениво курился всё тот же зеленоватый пар. Казалось, тварь перед тем, как бросить жертву, вбила свой костяной гарпун ему прямо в лицо и одним чудовищным глотком высосала из черепа всё жидкое содержимое, словно паук, выпивающий муху.

Рядом, в грязной жиже, валялся его пятизарядный полуавтомат Benelli. Ствол дорогого итальянского ружья был изогнут дугой, будто по нему ударили тяжёлым кузнечным молотом. Вокруг валялись четыре стреляные пластиковые гильзы красного цвета. Толик успел выпустить заряды, но это его не спасло. Впрочем, он всегда являлся хреновым стрелком.

Отец и сын замерли, прижавшись спинами к холодному чёрному борту упавшего монолита. Савельич медленно водил стволами по кустам. Его ноздри хищно раздувались. Мужик соображал быстро. Таёжный опыт сейчас работал на полную мощность, отсекая панику.

— Один или двое? — тихо, одними губами спросил Андрей, чувствуя, как ледяной пот затекает под воротник свитера.

— Не знаю, малый, — так же тихо процедил Савельич. — Тот, в кого я влупил внутри, утянул Вадима вглубь коридоров. Он ранен был. У него башку разворотило пулей. А этот… этот Толяна на улице караулил. Или тот успел кругом обойти через какую-нибудь ихнюю вентиляцию, или их тут целая банда прилетела. Хрен разберёт.

Отец посмотрел на небо. Сумерки сгущались с каждой минутой. В Сибири осенью темнота падает как занавес в театре, быстро и беспощадно. Через полчаса в этом распадке без мощных фонарей нельзя будет разглядеть собственную ладонь. А фонари, это отличный маркер для тех, кто умеет бесшумно передвигаться по верхушкам деревьев.

— Уходить надо, — произнёс Андрей. — К реке, к лодке. В избу нельзя, они нас там в коробке закроют, как крыс.

Савельич коротко глянул на сына, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на скупое мужское одобрение. Парень мыслил верно. В зимовье из брёвен против такой силы ловить было нечего, Хмурого пилон не спас, а избушку эта серая тварь разнесёт за пять минут. В открытой тайге шансов тоже мало, но там хотя бы есть простор для манёвра.

— К лодке далеко, через Чёртов ключ надо резать, — сделал шаг вперёд Савельич, не опуская двустволку. — Толяна бросаем. Ему уже всё равно. Оружие его искорежено, патроны из карманов собирать времени нет. Андрей, держи дистанцию пять шагов. Иди боком, паси левую сторону, я смотрю правую и перед собой. Если увидишь этого сраного Хищника, стреляй не думая. У тебя двадцатка, дробь тройка в стволе?

— Пуля Бреннеке, — ответил Андрей. — Я перед тем, как в дыру лезть, перезарядил. И в патронташе ещё четыре штуки.

— Молодец, — поправил ремень рюкзака отец, одобрительно кивнув. — Ну, пошли. Спокойно, без беготни. Побежишь, упадёшь, сук поймаешь, ноги переломаешь. И тогда хана.

Они двинулись вверх по склону распадка, оставляя позади маслянисто-чёрный космический гроб и два трупа своих товарищей. Тайга вокруг них засыпала, наливаясь тяжёлой, чернильной синевой. Каждый куст багульника, каждая поваленная берёза теперь казались Андрею затаившимся серым монстром с огромными угольными глазами. Где-то в глубине леса хрустнула сухая ветка, громко, отчётливо. Мужчины одновременно замерли, вскидывая ружья в сторону звука. Но из темноты никто не вышел. Лес словно играл с ними, выжидая, когда у последних выживших окончательно сдадут нервы.

С Гнилого ручья уходили ходко, насколько позволяли подгибающиеся от усталости и пережитого шока ноги. Савельич вёл сына одному ему известными тропами, забирая сильно вправо, прочь от натоптанных лесорубами просек. Шли молча, экономя дыхание. В Сибири ночная тайга шуток не понимает, а уж октябрьская и подавно. Ледяной воздух колол лёгкие.

Настоящая темень навалилась быстро, окончательно скрыв из виду угрюмые очертания хребта Борус. Небо затянуло плотными свинцовыми тучами, так что ни луны, ни звёзд видно не было. Фонари не зажигали. Савельич сразу предупредил, что любой искусственный свет в этой глуши сейчас сработает как наводка для тех, кто остался караулить у чёрного монолита.

Примерно через десять минут сухой сосновый бор кончился, и под сапогами тяжело, чавкающе заиграла сырая почва. Вышли к краю Камышового болота, огромной, унылой низины, растянувшейся на несколько вёрст между двумя таёжными увалами. Летом сюда даже бывалые промысловики без длинных слег не совались, потому что засосёт по самую макушку в гнилую торфяную жижу, и поминай как звали. Но сейчас, осенью, болото стояло тихим, замершим, поросшим редким корявым камышом и чахлыми, искривлёнными сосенками, которые в ночной темноте походили на уродливых горбатых карликов.

— За мной иди, шаг в шаг, — едва слышно прошептал Савельич, на секунду обернувшись к сыну.

Его силуэт в куртке казался массивным, но двигался отец на удивление бесшумно.

— Сапоги повыше держи, на кочки не налегай. Проскочим низину, а там до Чёртова ключа вёрсты две останется, а там и лодка близко. Главное, под ноги смотри.

Андрей молча кивнул, хотя отец в темноте вряд ли мог заметить этот кивок. Парень крепко сжимал в руках свою одностволку ИЖ-18 двадцатого калибра. В стволе у него сидела тяжёлая пуля Бреннеке, надёжная штука, на которую надейся, а сам не плошай. Сердце у подростка уже не колотилось так дико, как в чёрном зале корабля. Страх выгорел, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжёлую злость.

В ушах всё ещё стоял панический грохот пятизарядки Толика Борзых и его последний, захлебнувшийся крик. Сколько их было там, у корабля? Один, двое, или целый выводок серых тварей с огромными угольными глазами? Ответа не было, и эта неизвестность давила сильнее тяжёлого охотничьего рюкзака.

Они углубились в болото метров на триста. Под ногами хлюпала ледяная жижа, перемешанная с прелыми нитями осоки. Камыш стоял стеной, шурша сухими стеблями от лёгкого ночного ветерка. Звук этот был нервным, монотонным, так что он мешал слушать лес, и Андрей то и дело замирал, пытаясь уловить среди этого шороха чужие, неправильные шаги.

И вдруг камыш вокруг них стих. Сам ветер никуда не делся, верхушки сосен на увалах по-прежнему глухо шумели, но здесь, в низине, воздух словно превратился в липкий кисель. Андрею вдруг стало нечем дышать, а на барабанные перепонки навалилась та самая тяжёлая, ватная глухота, какая бывает перед сильной грозой или когда ныряешь глубоко под воду.

Парень опустил взгляд под ноги и похолодел. На чёрной поверхности болотной жижи, прямо между кочек, расплывалось маслянистое, слабо светящееся в темноте фиолетовое пятно. От него поднимался пар и остро воняло серой. Чужая кровь. Возможно, та самая подстреленная отцом в корабле паскуда не сдохла и не осталась зализывать раны в своём железном гробу. Как всякий матёрый подранок, она сделала петлю по лесу, обогнала их по сухим увалам и теперь уже находилась где-то здесь, в двух шагах, истекая своей ядовитой сукровицей.

— Пап…

Тварь напала без предупреждения. Без сухих щелчков, без плевков и без шороха ломаемых веток. Она словно соткалась из самой ночной темноты, бесшумно вымахнув из-за куста густого багульника прямо наперерез Савельичу.

Андрей успел увидеть лишь смазанный, длинный серый силуэт, двигавшийся на четырёх конечностях с дикой, неестественной для земных существ пластикой. Раздался резкий, влажный хлопок. Огромная когтистая лапа бестии наотмашь полоснула Савельича по правому плечу. Сила удара была такова, что плотную ткань брезента разорвало как бумагу. Отец глухо, по-медвежьи вскрикнул. Его штучная ТОЗ-34 вылетела из рук, со звоном уйдя в топкую болотную жижу. Савельич рухнул на колени, хватаясь левой рукой за покалеченное плечо. Из-под пальцев тут же толчками пошла тёмная, горячая кровь.

Тварь нависла над раненым мужчиной, приподнимаясь на задних конечностях. В тусклом ночном полумраке Андрей отчётливо разглядел её огромную, вытянутую назад лысую голову и пасть, разорванную до самых ушей. Монстр собирался выпустить свой костяной язык-гарпун прямо в беззащитную голову отца.

В этот момент парень не думал ни о баллистике, ни о правилах охоты, ни о собственной шкуре. Внутри него включилась та самая отцовская порода, которая не прощает чужакам посягательства на своё.

Андрей рванулся вперёд, ломая сухой камыш сапогами, и замахал одностволкой над головой, привлекая к себе внимание. Медлить было нельзя, ещё доля секунды, и отца бы не стало.

Расчёт сработал. Огромная серая голова пришельца резко повернулась в сторону шума. Чёрные миндалевидные глаза-антрациты, лишённые зрачков, впились в подростка. Тварь издала пронзительный, ультразвуковой свист, от которого у Андрея чуть ли не закипел мозг, и в один скользящий, змеиный прыжок преодолела разделявшее их расстояние.

Парень попытался вскинуть ружьё к плечу, но не успел, скорость у монстра была запредельной. Тонкая, но жилистая трёхпалая лапа с длинными ороговевшими когтями мёртвой хваткой сомкнулась на его правой щиколотке. Сила у существа оказалась поистине чудовищной. Когти мгновенно пробили плотную резину болотного сапога, войдя глубоко в мясо. Андрей вскрикнул от ослепляющей, дикой боли, потерял равновесие и навзничь повалился на спину, больно ударившись затылком о камень.

Тварь резко дёрнула лапу на себя, волоча парня по болотной грязи и кочкам, как пойманного зайца. Боль в пробитой ноге была такой, что перед глазами поплыли серые пятна, но Андрей не выпустил из рук ИЖ-18. Парень понимал, что это его последний и единственный шанс. Если он сейчас смажет или струсит, то их с отцом кости сгниют в этом болоте, и никто никогда не узнает, что здесь произошло.

Превозмогая боль, упираясь левой пяткой в скользкую жижу, Андрей умудрился извернуться, переворачиваясь на левый бок. Гадина уже нависала над ним, тяжело дыша через узкие щели ноздрей. От неё несло тем самым приторно-сладким химическим запахом формалина и серы, который они почуяли ещё в чёрном лабиринте корабля. Монстр широко разинул свою жуткую пасть, обнажая частые ряды мелких остроконечных зубов, готовясь добить добычу.

Левое плечо твари было разворочено отцовской пулей. Из рваной дыры лохмотьями свисало серое мясо и сочилась светящаяся жижа. Именно эта рана и подарила Андрею ту самую спасительную долю секунды. Пришелец чуть завалился на бок, теряя точку опоры в топкой трясине.

Он не стал рычать или пугать жертву. Широкая пасть сухо щёлкнула, и костяной язык-гарпун со свистом бича выстрелил вниз, метя подростку прямо в переносицу. Андрей чисто инстинктивно, по-мальчишески, дёрнул головой в сторону, одновременно выставляя перед собой ружьё. Страшное костяное жало чиркнуло по прикладу, срезав кусок берёзового дерева как бритвой, пробило воротник куртки и на полметра ушло в мёрзлую болотную кочку в сантиметре от шеи парня, намертво пригвоздив воротник к земле.

Тварь дёрнулась назад, пытаясь втянуть застрявший в корнях гарпун. Её длинная, жилистая шея натянулась как тетива, оказавшись прямо перед лицом юноши.

Андрей даже не целился, а просто вдавил ствол двадцатки снизу вверх, прямо под нижнюю челюсть монстра, в мягкое, пульсирующее горло, и до упора рванул спусковой крючок.

Грохот выстрела разорвал тишину Камышового болота. Вспышка порохового пламени озарила кошмарную сцену. Тяжёлая свинцовая пуля Бреннеке в упор сработала как кумулятивный снаряд. Она вошла под подбородок и вышла через затылок, снеся половину вытянутого черепа пришельца. В стороны веером брызнула густая, обжигающе-горячая жижа вперемешку с синими ошмётками чужих мозгов и костяным крошевом, заливая лицо и куртку Андрея.

Но самое жуткое началось потом. Тварь с развороченной башкой и не подумала сразу сдохнуть! Её чуждая, примитивная и невероятно живучая нервная система продолжала работать сама по себе, как у обезглавленной гадюки. Огромное двухметровое туловище без черепа вдруг страшно, судорожно выгнулось дугой. Из обрубка шеи с тонким свистом вырвалась струя зелёного газа, а когтистая лапа на щиколотке Андрея сжалась с такой нечеловеческой, предсмертной силой, что сапог лопнул, а кость затрещала.

Парень заорал благим матом, захлёбываясь собственной слюной и чужой вонючей кровью, и начал бешено лупить прикладом одностволки по судорожно дёргающейся серой лапе. Безголовая туша ещё секунд десять молотила свободными конечностями по камышам, взбивая болотную грязь в кровавую пену, и лишь затем её пальцы со скрипом разжались, а длинное тело обмякло и тяжело завалилось в жижу. Вот теперь всё действительно было кончено.

Парень лежал на спине, тяжело и прерывисто дыша, не в силах пошевелиться. Лицо горело от чужой липкой крови, пробитая нога выла от боли, но он дышал. Он выжил.

— Андрей… Андрей, живой ты там? — долетел из темноты слабый, прерывистый голос отца.

Парень с трудом приподнялся на локтях, вытирая рукавом куртки глаза от едкой серой жижи. Кожу на лице нещадно щипало, как от борщевика или аккумуляторной кислоты, а там, где густая инопланетная сукровица попала на брезент куртки, ткань уже начала расползаться мелкими дырками, испуская тонкий парок. Андрей торопливо зачерпнул здоровой рукой ледяную болотную жижу и густо намазал себе щёки и лоб, смывая едкую заразу.

Отец сидел шагах в десяти, тяжело привалившись спиной к кривой сосенке. В наступающей ночной темноте его лицо казалось бледным, как берёзовая кора. Левой рукой он по-прежнему крепко прижимал к телу разорванное, сочащееся кровью плечо, но взгляд старого охотника был ясным.

— Живой, пап… — прохрипел Андрей, подползая к отцу и волоча за собой покалеченную ногу. — Завалил я её. Голову в хлам разнёс. Патрон… двадцатка.

Савельич тяжело, устало прикрыл глаза и криво ухмыльнулся в усы:

— Молодец, сынок… Настоящий Силютин. Оружие-то не бросил?

— Нет, в руках оно, — положил пустую одностволку рядом на мох Андрей.

Они остались сидеть вдвоём посреди глухого, засыпающего болота. Два раненых человека, потерявшие близких друзей, по колено в ледяной грязи, но выстоявшие в этой схватке с неведомым космическим кошмаром.

Савельич достал из кармана остатки чистой ветоши, зубами и левой рукой кое-как перевязал себе плечо, стянув брезент куртки ремнём. Андрей, шипя от боли, осмотрел свою ногу, рана была глубокой, но кость, к счастью, осталась целой. Жить было можно.

— Что с ногой? Давай посмотрю.

— Да так, вроде ничего.

Вдруг тишину осенней ночи нарушил новый, нарастающий звук. Это не был свист или шелест падающего обсидианового монолита, который они слышали ранее. Звук был плотным, тяжёлым, до боли знакомым каждому земному человеку, ровный, мощный рокот тяжёлых вертолётных лопастей.

Андрей задрал голову к небу. Со стороны Красноярска, пробивая низкие свинцовые тучи и озаряя верхушки вековых сосен яркими, лучевыми прожекторами, шёл вертолёт. Огромный, пузатый военно-транспортный Ми-8 в сером камуфляже пролетел прямо над Камышовым болотом, уходя в сторону распадка, где покоился чёрный корабль. Его прожектор на секунду мазнул по кустам камыша всего в сотне метров от сидящих охотников, заставив их инстинктивно пригнуть головы.

Не успел стихнуть гул первого вертолёта, как следом за ним, едва не цепляя кроны старых лиственниц, пронесся второй, грозный, узкий и хищный силуэт ударного Ми-24. Вертолёты шли ходом, уверенно, явно зная точные координаты цели.

Военные всё-таки прибыли. Спутники сделали свою работу, государственная машина разворачивала свои тяжёлые шестерёнки там, у Гнилого ручья. Наверняка район уже оцепляли спецподразделения, и горе было бы тому, кто попался бы им под руку возле разбитого инопланетного объекта.

Андрей прекрасно понимал отца. Там, у чёрного монолита, сейчас начнётся совсем другая охота. Серьёзные дяди в погонах и без оных быстро возьмут распадок в тройное кольцо, пригонят тягачи, натянут брезентовые палатки. А если из чрева корабля или из тайги на них выскочит ещё одна такая же серая бестия, что ж, у десантуры и спецов аргументы найдутся повесомее охотничьих ружей. Зальют огнём из пулемётов, выжгут к чёртовой матери огнемётами, а потом засекретят всё на сто лет вперёд. А вот случайных свидетелей эта бездушная государственная машина не жаловала никогда. Попадись они сейчас патрулю, в лучшем случае затаскают по закрытым НИИ и бункерам до седых волос, вытряхивая душу подписками о неразглашении, а в худшем, спишут как пропавших без вести в тайге. Благо, два трупа у ручья уже есть, и ещё два рядом положить, дело нехитрое. Тайга ведь большая, она всё спишет.

Савельич проводил взглядом уходящие в сторону распадка бортовые огни вертолётов, сплюнул кровь на мох и тихо пробасил:

— Ну вот и кавалерия подоспела. Пошли они к лешему со своими тарелками. Пусть сами там теперь разбираются, чья это земля и кто на ней хозяин. А нам, малый, выбираться надо, пока оцепление на Чёртов ключ не вышло. Вставай. Опирайся на меня.

Андрей перехватил свой ИЖ-18 как костыль, подставил отцу здоровое левое плечо, и двое выживших Силютиных медленно, шаг за шагом, двинулись прочь сквозь ночные сумерки, оставляя тайге её новые, страшные и чуждые тайны.


Рецензии