Ильин день
Прошла холодная зима. Прошла мокрая весна. Наступают солнечные, жаркие и зелёные дни, когда пора приниматься за хлеб. И всё радуются дети, видя, как струится речка ярким блеском, как щебечут звонкие воробьи и глухие в лесу кукушки, как степь всё расстилается и всё краше на ней ложится яркое небесное светило. И всё смеётся пуще прежнего народ, когда такая жаркая воля наступает. Да и за работу принимаются: кто на косьбу, кто на молотьбу, а кто и вовсе готовит хлеб у печи.
Прошёл Иван Купала — весёлый, потный праздник: весь покрыт он огнём, исцеляющей водой и страхом пред всякой нечистью, сказанным в поверьях. Жаркое выдаётся лето у нас в России: ни дня без работы, ни дня без пота. И всё-таки почему-то мы всё летим с самой зимы или весны к этому солнечному времени. Так уж сильно хочется работать? Без труда не будет хлеба!
Но сегодняшний летний день в деревушке особенно прекрасен: льются, как из дырявого ведра, бешеные ливни. И всё никак не выберешься наружу, не вдохнёшь летней росы, не услышишь, как капли стучатся о берёзовые листья.
Весь народ укрылся кто куда: кто успел добежать или вовсе не выходить из избы — те спокойно пьют чай, выглядывая из окошка; кто добежал до хлева — тот уже, быть может, увидел новорождённого телёнка; кто до сеновала — тот уснул на мягком и столь удобном стоге сена. А наши герои не добежали ни до избы, ни до хлева, ни до сеновала и даже ни до храма — укрылись они в погребе.
Многие могли бы заметить, что с самого лета в погребах мы уже начинаем готовиться к зиме. Поэтому нечего удивляться, что в этом месте у наших героев есть банки с огурцами, помидорами и мешки с сырым картофелем.
Там их сидело двое: молодой парнишка и старый протоиерей. Молодого парнишку звали Сашкой. Он был довольного телосложения, с простым складом волос, но очень уж он был любопытный. Даже не знаю, с Варварой сравнивать его или с голубем, который глядит на твою руку, когда держишь ломтик хлеба. Потому, сидя и перекидывая картофель с ладони на другую, он спросил протоиерея:
— Батюшка, а вы кем будете?
Тот взглянул на него и спокойно ответил:
— Протоиереем.
— А сколько вам?
— Пятьдесят уже. А как тебя звать?
— Сашкой, — с ухмылкой ответил он.
— Хорошее имя. Господь тебя благословит.
— Долго уже ливень идёт, неугомонный, — заметил Сашка, выглядывая из дверной щели и слушая стук капель дождя. — После Ильина дня он как начал идти, так спустя неделю и не прекратился.
— Утром сегодня его не было. А как ветер его сюда нагнал, так он снова пошёл.
— Далеко ваш дом? — спросил Сашка спустя минуту.
— Довольно-таки.
— И у меня так же. Дай Бог, чтоб жена моя не волновалась.
— У тебя уже жинка? — с удивлением спросил протоиерей.
— Да, и сыночек, Дениска. Славный мальчик родился. Матушка сказала, что славным будет из него косарь.
— Дай Бог! — вздохнул протоиерей.
После некоторого молчания Сашка достал банку с огурцами и начал перекусывать: после обеда он ничего не ел.
— А как вы Ильин день провели, святой отец? — с любопытством спросил он.
— В целом хорошо, даже замечательно. Однако дивный день тогда удался...
— Что так? Случилась бойня какая-нибудь?
— Да куда уж! Я бы и драться не стал. Да и много всякого чуда я увидеть успел.
— Расскажите, прошу! — покрепче сжал в руках банку Сашка.
— Ну, раз уж делать нам больше нечего, то всё-таки расскажу, — пожал плечами протоиерей
— Позвольте извиниться, но я так и не узнал вашего имени...
— Не стоит извиняться — Евдоким меня звать.
— Какое славное имя! Раньше я такого и не слыхивал!
— Пожалуй, так оно, может, и есть. Да, пожалуй, начну своё повествование, — уселся поудобнее на жёсткий и пыльный пол Евдоким и начал свой сказ.
Глава 2
В тот день я проснулся так, будто я совершенно не спал. Хоть и спал я часов восемь. В избе сразу было движение: жинка моя готовит хлеб, достала из нашего погреба компот, принесла наши овощи; а дети всё спят, как новорождённые. Жена налила мне чаю. Я спросил:
— А к чаю будет чего-нибудь?
— Да, у нас сушки есть.
— Давай сушки. Мне скоро на службу надо, — и подала она мне тарелку с сушками. — Сегодня ещё праздник: Ильин день. Видно, много гулянья будет.
— Да, дорогой, без этого у нас никак. Да и сами мы такими были, когда на наших лицах сохранялся румянец.
— Ну, ты говори за себя, а я на гуляньях не был. Да и не надо мне. Да и что ты словами своими румянец выгоняешь? Хочешь верь, а хочешь нет, но он у тебя с утра красуется. Румянец не сажа — не сотрёшь!
— Да ладно тебе! Давно я потеряла свою молодость.
— Как же! Чуть приду я домой поздно, а ты сразу за тряпку, как в старые добрые! — и она звонко рассмеялась, но, прикрыв рот, чтобы не разбудить детей.
— Ладно, мне пора на службу! Не печальтесь! — Я поцеловал её, надел на голову скидию и пошёл.
Солнце уже светило в глаза, да и вижу я, как люди — молодые и немолодые — готовятся к празднику: надевают свои красивые наряды, готовят платки. Навевает запах хлеба и предстоящего пира. Деревушку нашу, кстати говоря, давно никто не знает, как называется: на указателе перед деревней стёрты все буквы, кроме первых двух: «Ни...». Теперь ходят разные толки, и каждый называет по-своему: кто Никуда, кто Никак, а кто и вовсе Нигде. Можно, пожалуй, остановиться на Нигде.
Много людей собралось тогда возле храма, что и считать будет лень. Придя в храм, встретил и поприветствовал всех диаконов и иереев. Они надели свои красные облачения и пошли на своё служение. Удивительно, как много народу тогда пришло. Ибо в наше время очень распространилось атеистическое мировоззрение, но, видимо, только половина народу стояла со слезами и крестом на шее.
Достаточно долго шёл этот процесс, но я не ощутил какой-либо тяжести — видимо, оттого, что я большую часть своей жизни служу в храме. Кто-то после служения ушёл с пустым лицом, кто-то — со слезами, а кто-то и вовсе просто с весёлым лицом, зная, что вскоре уже начнётся долгожданное гулянье. Я тогда недолго поговорил с диаконами и иереями: сказал, что служба прошла хорошо и что они молодцы. Вскоре я их отпустил, и сразу пошёл дождь.
А как радовался народ этому дождю: видно, что молились на это. Сразу все пошли танцевать, кружиться, как юла, и петь песни. Я уже не помню слова тех славных песен, но помню, как стоял я и глядел на девиц, слушал их ласковые и звонкие голоса, будто соловушки поют нашим языком. Теперь я понимаю, что уже не смогу так же кружиться, петь и веселиться, как молодёжь. Ибо не к летам моим это. Да и дай Бог им счастья!
Видел я, как люди накрывали на стол, готовили хлеб, корову, свинью, компот и квас. А вкусно-то как! Я уж собирался тогда домой идти, посмотреть, как там дома, и там же провести остаток дня, но молодые люди подбежали ко мне и сказали:
— Отец Евдоким, отец Евдоким! Пойдёмте с нами! Что же вы такие грустные в этот красный день? Пойдёмте с нами почивать!
— Был бы я рад, если бы был в ваших летах, но...
Меня не дослушали и начали тянуть за руки, толкать сзади и всё кричали:
— Пойдёмте-пойдёмте! Не стесняйтесь, отец Евдоким!
Ну, делать мне было нечего! Значит, во славу Божию я тогда сел вместе с ними за вкусный стол.
А за столом пахло ещё вкуснее. Я видел, как люди веселятся, будто над ними петух летает и кукарекает или, по поверьям, над ними летит пророк Илия на колеснице; как спорят старушки, у кого хлеб испечён лучше, а у кого корова худа; как смеются старики и тянутся за квасом. Такой шум был, но такой сладостный! Я думал, что у меня начнёт болеть голова и я вскоре уйду, но у меня в жилах как-то кровь разогрелась, что я танцевал плечами и мотал головой, как маятник.
Представлял я тогда, что пир будет питать в себе какое-то раздражение или грациозность, слышанные из Петербурга, но он оказался скорее живым. Все смеются вместе с тобой, спорят с тобой и поют с тобой. Кажется, будто не только со мной, но и со всеми вместе — будто семья, собравшаяся в доме на Пасху. Не думал, что буду чувствовать себя членом семьи этого пира. Пообедал же я знатно, поблагодарил всех за угощения, благословил и решил их покинуть. Они пытались меня удержать, говорили, что я им непременно нужен (мне даже тогда неловко стало!), но я всё-таки удалился, отправившись домой.
Глава 3
Опечалился я тогда, что оставил эту новую семью, но почувствовал, что мне необходимо вернуться домой. Однако над деревушкой возвысилась такая тёмная туча, и началась гроза. Все начали собирать кушанья с пира и убегать по домам, потому что, видимо, им гроза казалась страшной. Мне лишь не нравился сильный порыв ветра, но гроза мне казалась чем-то красивым и вовсе не страшным: вспышки молний, как стрелы, падают на землю, но вскоре исчезают. Я лишь ускорил шаг.
Но вдруг я увидел у речки мужика. Он был почти раздет, и я подошёл к нему и спросил:
— Чего удумал, мудрец?
— Купаться, — ответил он.
— Как купаться? Ты небо видел? — повысил я голос.
— Ну так и что?.. Иль... Илия-пророк же не шиндарахнет мне по голове! Он только нечисть разгоняет. А меня не надо!.. — указывал он мне пальцем, отрицая всё.
Сразу было видно, что он был пьян. Видимо, в честь праздника он тогда выпил, но грамм оказался лишним.
— Пошли давай! От тебя даже хмелем пахнет!
— Ну и что, что пахнет!.. Щас смою с себя всю скверну! — И уже собирался было он прыгать, но я успел ухватить его за портки и остановить так, что мы оба упали на землю. Да и слава Богу, что успел я его поймать, потому... потому что тогда огромная молния ударила в воду. И ладно бы где-то подальше, но ударила прямо пред нами...
— Ишь ты! Что, отрезвел теперь? — Я слегка дал пьянчуге по шее и начал его бранить.
Он лишь сложил руки с наклоном и стоял с диким испугом. Видно было, что он испугался не меньше меня. Да и не только страх я видел в нём: в его страхе я увидел, как он испугался своей смерти, которая, слава Богу, не случилась.
— Ладно, иди домой! Укройся пледом и выпей тёплого молока. Затем ложись спать и не выходи на улицу. Ну, всё, иди! — Постучал я его два раза по плечу, и пьянчуга убежал как угорелый.
Я увидел, что он бежит криво, поэтому не смог долго на это смотреть и крикнул:
— Стой! Подожди меня. Я тебя провожу, а то не дай Бог, чтобы в кусты упал или на кабана наткнулся, — ухватил его за плечо, и он показал мне дорогу к своему дому.
По пути он рассказал, что с утра побранился со своей женой. Причиной тому стало то, что он увидел, как в прихожей её ласкал его друг. Он вышел и начал было драться и ругаться с другом, а жена его взяла друга за руку и ушла вместе с ним, крикнув: «Изверг!»
Я спросил:
— А ты хорошим мужем был?
— Да, я ей и хлеб давал, и денег давал, а она... Другу моему, который сто раз краше меня, поддалась. Вот я от горя напился и решил, что не видать мне жизни более... Решил прыгнуть в реку и утопиться.
— Эх ты, додумался! Вишь, смерть твоя могла быть ещё страшнее.
— Увидел! И действительно страшно! Отец Евдоким, скажи, пожалуйста: как мне быть?
Я подумал минуту и ответил ему:
— Знаю, что это горе печальное. Мне очень тебя жалко. Однако ты парень ещё молодой. В тебе силы больше, чем у твоего друга. Такой силе позавидовать бы ещё каждому.
— Но ведь я хилый...
— Я не про руки или ноги твои, а совершенно про другое. Понимаешь?
— Понимаю... — ответил он, загрустив.
— Ну вот. Тебе лишь нужно смириться. Да и не просто так я сказал, что ты ещё молодой: ты найдёшь ещё себе замечательную жену. Если ты найдёшь такую жену, которая будет любить тебя не пламенем, а тишиной, то я вас благословлю.
Мужик тогда выпучил глаза и обнял меня, как дитя родного отца. Я уж отбрасывать его не стал: дал я ему волю пролить слезу на своей рясе. Вскоре я проводил его до избы, благословил и решил отправиться обратно домой.
Глава 4
Гроза всё никак не прекращалась: молния била по зелёной земле наотмашь, а тучи становились всё гуще и мрачнее. Бог знает, сколько я тогда перекрестился, глядя на небо и придерживая рукой свой скидион. Действительно, гроза становилась всё страшнее.
Говорили в поверьях, что в Ильин день, когда идёт гроза, пророк Илия изгоняет на своей колеснице нечистый дух, вселившийся в животных, ударяя молнией по земле. Только не верил я во всё это: ни в душе не перекликалось, ни на небе колесницы не видалось.
Начал я было тогда идти домой по протоптанной, грязной дорожке, как сзади меня стал звать народ в какую-то очень просторную избу: на братчину звали, да и укрыться от дождя. А я в самом деле был насквозь промокший и подумал, что всё-таки лучше пойти: высушусь, посижу немного и отправлюсь наконец домой.
Войдя в избу и пройдя через прихожую, я увидел в зале достаточно огромный и длинный стол: он будто ковёр расстилался на всю комнату, до такой степени, что протиснуться в другие комнаты можно было только перепрыгивая через стол. А сколько всего было на столе: и баран с быком, и хлеб с кашей, и винегрет с селёдкой под шубой, квас, пиво с водкой. Так вкусно и искусно это всё легло на скатерть, что я бы позвал местного художника, у которого хоть и выбит левый глаз, но правый глаз — орлиный.
Да и сам этот художник был на братчине: танцевал с цыганками из соседних деревень и пообещал им, что обязательно выведет их румянцы на полотно такими красками, каких Архип Куинджи не видал. Да и раз уж заговорили мы об этом художнике, то стоит немного о нём рассказать.
Художника звали Парамон Вячеславович, и лет ему сейчас около двадцати или двадцати пяти. Родился он в соседней деревушке под названием Чудесное Коромысло, в обыкновенной семье хлебопашцев. Да и край этот тоже сам по себе чудесный: он таил в себе запах пота от труда и птичье пение какого-то дивного, весёлого настроения. Там по-иному как-то пахло, и уши как-то иначе прилегались к звукам природы.
Небольшие леса, листвы которых почти не было слышно, находились только на краю этой деревни, будто служили её границей; небо как-то по-особенному обнимало деревушку, и в ней таилась такая свобода и простор, каких в городских квартирах не бывает; солнце по-необыкновенному освещало доброе утро и жаркий день, так что в любое окошко избы пробирался лучик света; а речка так и блистала, и всегда казалось, будто вот-вот вылезет русалка, будет упираться в мостик рыбаков, наденет на себя блистящее платье с ожерельем и будет исполнять арабские танцы.
Одним словом, удивительный был этот край, и не сравнить его с гончаровским сном Обломова.
Рос Парамон Вячеславович в достатке, и я очень любил наблюдать за этим мальцом, когда посещал его деревню. Вскоре я даже крестил его в собственном храме. Его отец и мать меня почитали, встречали с улыбкой и всегда просили благословения.
Сам же Парамон Вячеславович всегда помогал отцу и матери в том, что позволяло его телосложение: он был достаточно худой. Также я занимался его обучением вместе с нянькой: учил с ним алфавит, рассказывал народные сказки, сказки Пушкина и басни Крылова, читал ему Ветхий Завет, а после он сам принялся за Новый Завет. Не забывали также учить его писать: пусть даже через ошибки, но у него был с рождения замечательный почерк. Поэтому однажды, когда ему было уже лет восемь, я дал ему карандаш и большой лист бумаги и сказал:
— Мальчик мой, я тебе дал карандаш и бумагу. Я хочу, чтобы ты что-нибудь нарисовал. Неважно, что это или кто будет. Нарисуй лучше то, от чего ты получаешь больше тепла. А когда я приду, ты мне покажешь, что сочинил.
Он согласился, и с того момента не выпускал из рук карандаш. Даже за столом он левой рукой ел кашу, а правой рисовал.
Прошла неделя, и я пришёл к нему посмотреть, что же он нарисовал. Когда я увидел его рисунок, то просто обомлел: он нарисовал точную копию лица Творца. Позже я узнал от его матушки, что он почти не отходил от стола и не выпускал из рук карандаш: рисовал и за столом, и на улице, на камне, и спал с карандашом в руке.
Я понял, что у него есть талант, что не зря я наблюдал за этим мальчиком и что не зря я стал для него учителем. Конечно, я очень похвалил Парамона: обнял, поцеловал в обе щёки и подарил три петушка. Рисунок же он повесил у себя в комнате, будто это была икона.
Его отцу и матери я рассказал обо всём: что у них мальчик с талантом от Бога, что ему нужно отправиться учиться на художника, когда наступит время, как это делали в своё время Иван Крамской, Василий Суриков и Илья Репин. Конечно, его родители побоялись и побеспокоились, что с ним там, где-то вдали, может случиться всякая беда, но я дал им обещание, что благословлю его путь и что Бог будет с ним.
Вскоре так и случилось: он подрос, вырос человеком гуманным и в семнадцать лет отправился в Петербург с моим благословением. Его не было три года после отъезда, и вскоре, в одну тёплую зиму, пошли вести из Чудесного Коромысла, что он воротился на родину.
Я тут же отбросил все дела и отправился со своей жинкой к нему на встречу. И как же он вырос! Он стал выглядеть очень взрослым: от него не пахло подростковыми летами и очарованием, но встретил он меня с теми же слезами, с какими уехал на обучение.
В тот день мы устроили в его честь пир, и всё Чудесное Коромысло собралось там. Мы слушали часами его рассказы: что он повидал, что услышал, что унюхал и сколько всего узнал. Он рассказал о чудесных Петербурге и Москве, где всё очень красиво и высоко, но такой суеты он не выдерживал. Поэтому после окончания обучения в Петербурге он отправился в Италию, чтобы познать большее — всякое искусство великих мастеров, — и отучился на красную грамоту.
Тогда он уже лишился левого глаза, рассказав, что, учась в Петербурге, поссорился со своим товарищем, который был на одну голову сильнее его. Тот ударил его и выбил глаз. Вскоре ему просто сделали операцию, и его прозвали Одноглазым Леонардо.
Также он ознакомился с литературой: читал Пушкина, Гоголя, Тургенева, Достоевского и Льва Толстого. И зарубежное тоже читал: Шекспира, Ханса Кристиана Андерсена, Виктора Гюго, Чарльза Диккенса, Александра Дюма и всякое прочее, нам неведомое. Сразу было видно, что человек вышел в люди и вернулся настоящим человеком, подобно Разумихину.
И после этого он остался жить в Чудесном Коромысле — и не просто жить, но и творить. Он решил описать всю красоту своего края, который далеко был забыт от высокого мира, где царят эволюция, наука и технологии и где земное царство забыло о царстве небесном.
Так он стал рисовать пейзажи своего посёлка и портреты своих соседей. Он же дал наставление своим родителям, что сам выставлять свои творения не поедет, но чтобы после его кончины они непременно послали его работы в Петербург.
В один день он в подарок мне написал мой портрет и подарил мне вместе с ним хорошенькую икону Божией Матери в золотой раме, купленную в Петербурге. Как же я мог тогда отказаться от такого? Я принял его подарок, благословил его и обцеловал его румяные щёки.
Так он и остался здесь, в нашем захолустье, отстранённым от, как он сам сказал, «мраморного света». Вот и танцует Парамон Вячеславович теперь в Ильин день в соседней комнате с цыганками, совершенно не пропитанный хмелем, а юношеским пламенем.
Я к нему подошёл и расспросил, как у него дела.
Он рассказал, что каждый день пребывает в добром здравии, по сей день пишет картины и читает Пушкина. Рассказал, что с матушкой всё хорошо, а отец прихворал: с первой сединой у него прихватило спину. Теперь лежит и не думает о труде: всё спит и спит.
Я лишь похлопал его по плечу, сказал, чтобы с пути своего светлого не сворачивал, и пошёл за стол, оставив его с цыганками.
Я немного тогда перекусил: хлебнул квасу с двумя кусками баранины. Тогда я собирался было уже идти, но один мужик всё предлагал выпить за здоровье и праздник. Я ему говорил, что не пью, ибо я протоиерей, а он лишь:
— Даже протопопам дозволено пить. Выпей с нами, святой отец, Бога ради!
— Да не буду я! Сколько раз тебе ещё сказать?
— Ну прошу, всего одну рюмку!
— Нет уж! Не то что не позволено мне, а то, что не хочу вообще!
— Ну, святой отец...
— Нет и всё! — встал я тогда, допил квасу, вышел на крыльцо с рассерженным лицом и отправился домой.
А гроза с дождём так и не успокоились.
Глава 5
Домой я вернулся очень поздним вечером: весь я был насквозь промокший, так что по всему лицу капали нескончаемые капли. А гроза, такая дикая и неугомонная, всё продолжалась. Бог знает, сколько будет швырять пророк Илия своими стрелами по земле.
Вернувшись домой, я увидел, что все уже спали: жинка моя спала у себя в комнате, а дети как будто и не просыпались. Все свечи, кроме одной, что стояла в прихожей, были погашены. Я подошёл к своим детям и поцеловал их сонные глазки. Затем и жинку свою поцеловал в лоб и, перекрестив всех, пошёл в гостиницу, снял с себя одежду и начал греться и сушиться, как яблоки, у печи.
Задумался я тогда о чём-то, но сейчас уж не вспомню. Всё было тогда, как в туманном лесу: мысли, как призраки, являются и уходят. Подумал, что думать на сегодня больше не о чем, и, когда высушился, пошёл в свою спальню.
Я стал раздеваться, повесил одежду и скидион на крючки в шифоньере, положил остальное на полку и переоделся в ночное облачение. После я встал перед иконой Божией Матери и совершил молитву перед сном.
А завершив молитву, потушил огонь, сел на кровать и увидел: на моём сундуке сидела чёрная, как сам мрак, кошка. И не просто кошка, а с человеческого роста. Прижав лапы к груди, она тряслась от чего-то, будто от холода. А глаза у неё были дикие, как у голодного волка; когти огромные, как у льва; уши скрючены так, будто похожи на коровьи рога.
Я дико испугался, схватился за сердце и смотрел на неё глазами, в которых пропитался дикий страх. А она всё тряслась, у неё начали щёлкать зубы, будто её из юрты выгнали, да и заговорила со мной:
— Батюшка, не гони меня, прошу, не гони!
— Господи, помилуй мя! — ответил я, перекрестившись от страха и удивления.
— Не выгоняй меня на улицу, батюшка! Не выгоняй!
Я вспомнил, что у нас была чёрная кошка. Мы тогда с жинкой завели её, когда она увидела её у порога — совершенно грустную, голодную и мокрую. Я тогда сказал, что, может, лучше не стоит, но она настояла на своём. Я же упрекать её не стал и смирился с тем, что у нас теперь есть чёрная кошка.
И вот она сидела на моём сундуке, совершенно как человек, и шептала на нашем языке. Господи, да и не сон ли тогда был? Нет, не сон, потому что после этого я вовсе не спал.
Кошка всё время говорила мне, чтобы я её не выгонял, не бросал в грозу. Мол, там пророк Илия своими молниями шугает всех вокруг. Я, конечно, понимал её страх, но совершенно не понимал, отчего она была в таком облике. Она не похожа ни на домового, ни на лешего, ни на какое-либо диво заморское.
Я стал приглядываться к её глазам и понял: предо мной не кошка, не диво заморское — предо мной бес, вселившийся в кошку. Осознав это, я решил встать и аккуратно подойти к окошку.
Я открыл его, а гром всё гремел страшно, будто Зевс своим посохом маячит. Затем я взял тапок и бросил в него. Тот зашипел, как дикий кот, и выпрыгнул в окошко. И тогда ударила молния по нему — он лишь превратился в прах.
После этого я даже не смыкал глаз: всё молился в шоке, сидя на кровати. А за окном уже не было грозы, а шёл мягкий дождь. И почти не слышно было, как он стучал по крыше и по ведру, стоявшему у входа.
— Тем всё и закончилось, батюшка? — спросил Сашка.
— Да, тем и закончился Ильин день. Только я всё понять не мог после этого: что же такое я в самом деле видел? Может, мне кто-то подлил в квас водки? Может, от усталости появились галлюцинации? Или же всё было в самом деле наяву?..
— И что же потом?
— Потом я пошёл в Чудесное Коромысло, к Парамону Вячеславовичу, чтобы обо всём этом рассказать. Он слушал меня очень внимательно и серьёзно, а я всё перекрещивался и про себя молился. Он же мне лишь ответил:
— Вам, отец Евдоким, может показаться, что то, что вы видели, — неправда. Но не может ли это быть настоящей действительностью? Вспомните, когда Творец наш, Иисус Христос, помог высвободить человека от нечисти. Что же случилось потом? Нечисть вселилась в стадо свиней, и вскоре свиньи бросились с крутого берега в озеро и погибли. Разве тут не то же самое? Сам Бог защитил вас от нечисти. Так благодарите же Его, что спас вашу жизнь. Пусть даже если вам будет казаться, что это не правда, то вспомните эту историю. Разве Бог может врать?»
— А вы что, святой отец? Что вы ему ответили? — спросил Сашка.
— Я? Я ничего не ответил: лишь обнял его и подумал про себя: «Ученик превзошёл учителя».
И вышел тогда отец Евдоким из погреба, когда над Нигде воцарилось яркое, последнее солнце. Евдоким перекрестился, произнес про себя: «Слава Тебе, Господи!», и пошёл в даль. Только окаменевший Сашка его и видел. Душа у обоих приобрела вечный покой, до самой их кончины.
Свидетельство о публикации №226111600350