141. 369 Проект 369 Протоколы реальности Мера дове
Деньги существуют до тех пор,
пока существует доверие к ним.
Но настоящая власть начинается тогда,
когда кто-то получает возможность
определять не цену денег,
а саму меру доверия.
В предыдущей статье мы остановились на моменте, когда американская финансовая система оказалась перед противоречием, которое невозможно было устранить простым решением: распыление финансовой власти порождало хаос, но её концентрация неизбежно создавала новый центр силы. Маятник начинал движение, которому предстояло продолжаться ещё более столетия. Но теперь нам необходимо посмотреть на этот процесс несколько иначе. Деньги обладают силой НЕ ПОТОМУ, что на бумаге напечатана цифра. Их сила возникает тогда, когда существует доверие к тому, что обозначено этой цифрой. Пока за бумажным знаком стояло золото, мерой доверия была возможность обменять бумагу на металл. Но по мере усложнения финансовой системы между человеком и золотом появляется всё больше посредников — банки, государство, долговые обязательства, законы, кредит. Следовательно, ПОСТЕПЕННО МЕНЯЕТСЯ и сам предмет борьбы. Вопрос уже не только в том, кто печатает деньги, а в том, кто определяет, каким деньгам общество должно доверять.
И здесь, название этой статьи — «Мера доверия» — приобретает свой первый смысл. Тот, кто получает возможность устанавливать такую меру, приобретает власть особого рода. Ему уже необязательно непосредственно приказывать миллионам людей, что им делать. Достаточно сформировать условия, при которых одни бумаги будут восприниматься как надёжные, другие — как сомнительные; одним институтам будут доверять, другим — нет; одному кредиту откроют дорогу, другому её перекроют. Это ПОЗВОЛЯЕТ УВИДЕТЬ принципиально важный переход – управление постепенно смещается от прямого воздействия на объект к формированию условий, внутри которых объект сам совершает требуемое действие. Именно поэтому история денег оказывается одновременно историей изменения способов управления человеком и обществом. И начинается этот следующий этап американской финансовой истории с события, которое на первый взгляд выглядит всего лишь созданием очередного банка.
В 1781 году появляется Банк Северной Америки — частный банк, которому отводится особая роль в финансовой конструкции молодой страны. По замыслу это был ПЕРВЫЙ ШАГ к тому, чтобы собрать разрозненное денежное пространство в единую систему. Банк выпускает бумажные обязательства, получающие особый статус в отношениях с государством. Тем самым среди множества частных денежных знаков начинает выделяться один, опирающийся уже не только на доверие к конкретному банку, но и на связь с федеральной властью. Это принципиальный момент. До этого человек, получая банкноту, должен был прежде всего спрашивать: кто её выпустил и можно ли доверять этому банку? Теперь постепенно возникает другая логика. Если определённую бумагу принимает государство, значит, за ней стоит нечто большее, чем частное обещание. Так начинает формироваться новый уровень финансовой власти — власть устанавливать МЕРУ ДОВЕРИЯ.
Другие банки по-прежнему могли выпускать собственные деньги. Но их бумага НЕ ИМЕЛА того же статуса. Получалось, что формально финансовая свобода сохранялась, однако внутри неё возникал привилегированный центр. И именно это вызвало сопротивление. Штаты не хотели добровольно отдавать финансовые возможности федеральному центру. Региональные банки тем более НЕ ЖЕЛАЛИ видеть рядом конкурента, обладавшего преимуществом, которое обеспечивалось самой государственной конструкцией. Начинается борьба за возвращение к более децентрализованной системе.
Первый эксперимент с централизацией оказывается непрочным. Америка снова возвращается к множеству банков и множеству денежных знаков. Но проблема никуда не исчезает. Напротив, она словно уходит под поверхность, чтобы проявиться при первом серьёзном потрясении.
Таким потрясением становится война 1812 года с Англией. Из(с)тория почти буквально повторяет предыдущий цикл. Война требует огромного количества денег. Государству необходимо платить армии, закупать вооружение, продовольствие, обеспечивать перевозки. Когда обычных доходов недостаточно, возникает уже знакомое решение — РАСШИРЯТЬ ВЫПУСК бумажных обязательств. Снова настоящее оплачивается будущим. Снова государство вынуждено решать задачу сегодняшнего дня за счёт обещаний завтрашнего. И снова денежная масса начинает отрываться от того материального обеспечения, которое должно подтверждать её стоимость.
После окончания войны проблема НЕ ИСЧЕЗАЕТ вместе с последним выстрелом. Война закончилась, а созданная ею денежная среда осталась. Более того, отсутствие единого регулятора позволяло множеству банков продолжать собственную эмиссию. К 1816 году число банков быстро растёт, денежное пространство становится всё более пёстрым, а определить реальную надёжность конкретной банкноты человеку становится всё труднее.
Здесь мы снова подходим к теме развития генотипов мозга, но уже с другой стороны. Чем сложнее становилась финансовая система, тем меньше возможностей имел обычный участник рынка увидеть её целиком. Для крестьянина, ремесленника, торговца или рабочего существовала конкретная бумага, которую ему дали сегодня и которой он завтра должен расплатиться. Чтобы установить её реальную надёжность, ТРЕБОВАЛОСЬ ЗНАТЬ состояние банка-эмитента, размер его металлических резервов, объём выпущенных обязательств, положение других банков и ещё множество обстоятельств. Большинство людей не могло и не должно было заниматься подобным анализом.
В рамках такой линии это принципиально – система усложняется быстрее, чем массовый человек приобретает способность видеть её целиком. Человек продолжает принимать решения на доступном ему участке реальности, тогда как сама конструкция УЖЕ ДЕЙСТВУЕТ на значительно более высоком уровне связности. Именно поэтому появляется объективная потребность в том, кто будет видеть хотя бы финансовое поле целиком. Таким институтом в 1816 году становится Второй банк Соединённых Штатов. Ему предоставляется двадцатилетняя хартия и особое положение в национальной финансовой системе. Перед ним ставится задача, которая внешне выглядит совершенно разумно: если частные банки обещают обменивать свои банкноты на золото и серебро, кто-то должен заставить их выполнять это обещание. Потому что именно ОБЕЩАНИЕ ОБМЕНА и делало бумагу подобием золота.
Банк мог написать на бумаге сколько угодно красивых слов, поставить печати и подписи, но экономический смысл банкноты заключался в одном – предъявитель должен иметь возможность получить за неё установленное количество металла. Пока это обещание выполняется — бумага представляет золото. Когда оно перестаёт выполняться — золото остаётся только напечатанным обещанием. Казалось бы, Второй банк должен был стать сторожем этого принципа. Но тут обнаруживается другая сторона конструкции. Банк существует не в пустоте. За региональными банками стоят владельцы, акционеры, должники, предприниматели, политики, влиятельные семьи. Финансовая сеть постепенно пронизывает общество настолько глубоко, что заставить банк выполнить обязательства означает уже НЕ ПРОСТО оказать давление на безликую организацию. Это означает затронуть интересы вполне конкретных и нередко очень влиятельных людей.
Возникает то, что позднее станет одним из важнейших свойств финансовой системы – банк защищён не только собственным капиталом — он защищён СЕТЬЮ ЗАВИСИМОСТЕЙ, которую успел создать вокруг себя. Акционер заинтересован в сохранении банка. Должник заинтересован в сохранении банка. Предприниматель зависит от кредита банка. Политик зависит от предпринимателя и избирателя. Государство зависит от кредита и налогов. В результате возникает конструкция, где уже трудно определить, кто кем управляет.
Второй банк оказывается перед выбором. Он должен ограничивать эмиссию других банков, требовать металл и восстанавливать финансовую дисциплину. Но одновременно он сам ОБЛАДАЕТ ПРАВОМ выпускать деньги и получает огромные преимущества от существующей системы. И постепенно контролёр становится участником процесса, который должен контролировать.
Вместо того чтобы окончательно прекратить производство чрезмерного количества бумажных обязательств, центральный финансовый институт сам превращается в одного из крупнейших производителей этой бумаги. Отсюда и язвительная характеристика современников – вместо того чтобы остановить бумагоделательную машину, Банк фактически возглавил её. Это уже НЕ ПРОСТО история банковского регулирования. Начинает проявляться более общий закон управления – контролирующий орган, включённый в ту же систему интересов, что и контролируемые им структуры, постепенно теряет способность быть внешним арбитром.
К 1820 году проблема конвертируемости бумажных денег в металлические остаётся нерешённой. Формально обещание существует. На практике добиться его исполнения далеко не всегда просто. И особенно интересно объяснение причин этого явления, которое современники давали европейским наблюдателям. Они смотрели на американскую ситуацию и не могли понять: если держатель банкноты имеет право потребовать от банка монету, почему общество просто НЕ ЗАСТАВИТ банки выполнить обязательства? Ответ заключался в самой структуре зависимости. Значительная часть общества либо владела банковскими акциями, либо была должна банкам. Первым было невыгодно разрушать источник собственного дохода. Вторые опасались организации, от которой зависело их финансовое положение. А независимый человек, решивший всерьёз атаковать сложившуюся систему, рисковал обнаружить, что выступает уже не против одного банка. Он выступает против ЦЕЛОЙ СЕТИ интересов. Вот здесь мы приближаемся к чрезвычайно важной мысли. Невидимая власть не обязательно возникает тогда, когда некая группа тайно собирается и принимает решение управлять всеми остальными. Это слишком примитивное представление об управлении. Значительно устойчивее система, в которой каждый защищает её по собственной причине. Акционер защищает прибыль. Должник — кредит. Банкир — банк. Предприниматель — доступ к капиталу. Политик — экономическую стабильность. Гражданин — свои сбережения. Никому НЕ ТРЕБУЕТСЯ отдавать приказ защищать всю конструкцию. Каждый защищает маленький участок собственного интереса — и совокупность миллионов таких локальных действий начинает защищать систему целиком.
Управление высокого уровня вовсе не обязано выглядеть как непрерывная цепочка приказов сверху вниз. Чем совершеннее организована конструкция, тем больше её элементов совершают необходимые действия самостоятельно, воспринимая их как собственный выбор. А если наложить на это генотипическую картину, становится понятнее ещё одно. Большинство участников видит свой фрагмент: кредит, прибыль, банкноту, долг, выборы, налог. Значительно меньшее число способно соединить эти фрагменты в систему. И ещё меньше — подняться над системой и спросить – какое направление она приобретает независимо от намерений отдельных людей?
Америка ещё НЕСКОЛЬКО РАЗ попытается разрушить финансовый центр и вернуться к свободе банков. И каждый раз будет обнаруживать один и тот же парадокс – разрушая центр, она получает свободу — но вместе со свободой возвращается хаос. Создавая центр для подавления хаоса, она получает порядок — но вместе с порядком возникает новая концентрация финансовой власти. Этот маятник ещё далеко не остановился. Впереди — одна из самых серьёзных схваток американского государства с банковской системой. И центральной фигурой следующего этапа станет президент, который решит, что Второй банк превратился уже не в инструмент государства, а в самостоятельный центр власти. Его имя — Эндрю Джексон1.
И вот здесь американский финансовый эксперимент подходит к очередному парадоксу. Казалось бы, отказ банков выполнять главное обещание — свободно менять выпущенную бумагу на золото — должен был немедленно разрушить хозяйственную жизнь. Происходит обратное: экономика некоторое время переживает бурный подъём. Денег становится много. Кредит становится доступнее. Предприниматель получает возможность расширять дело не тогда, когда накопил собственный капитал, а значительно раньше — за счёт заёмных средств. Растёт торговля, дорожает земля, недвижимость превращается в объект спекуляции, развивается рынок ценных бумаг. В 1817 году в Нью-Йорке начинает работу организованная фондовая площадка. Возникает ощущение, будто найден механизм производства богатства почти из ничего.
Особенно важно понять психологию этого периода. Для человека, НАХОДЯЩЕГОСЯ ВНУТРИ растущего рынка, рост цен выглядит доказательством реальности самого богатства. Если вчера участок земли стоил тысячу долларов, сегодня две, а завтра его готовы купить за три, владелец ощущает себя ставшим втрое богаче. Он не спрашивает, выросло ли втрое количество реальных благ. Для него доказательством богатства становится цена.
Именно здесь финансовая система впервые начинает особенно ярко демонстрировать СПОСОБНОСТЬ СОЗДАВАТЬ воспринимаемую реальность раньше, чем изменяется реальность материальная. Здесь проявляется принципиальное различие масштабов восприятия. Один уровень видит событие – дорожает земля. Другой способен связать рост стоимости земли с расширением кредита. Следующий должен увидеть зависимость кредита от банковской эмиссии. А ещё более высокий горизонт потребует задать вопрос – что произойдёт со всей конструкцией, если доверие к бумаге заставит её владельцев одновременно потребовать, то золото, которое эта бумага обещает?
Чем ниже горизонт рассмотрения, ТЕМ ПРЕКРАСНЕЕ выглядит происходящее. Чем выше поднимается наблюдатель, тем отчётливее становится противоречие. Потому что бумажных требований на золото уже значительно больше, чем самого золота. Пока никто не требует исполнения обещаний одновременно, система работает. Более того — процветает. Бумага переходит из рук в руки, кредит создаёт новый спрос, спрос поднимает цены, повышение цен увеличивает стоимость залога, под выросший залог можно получить новый кредит. ВОЗНИКАЕТ ЦЕПОЧКА положительной обратной связи, в которой каждый следующий результат становится основанием для дальнейшего расширения. Но одновременно существует другая цепочка — пока невидимая.
Чем больше выпущено бумажных обязательств относительно золотого резерва, ТЕМ ОПАСНЕЕ становится попытка владельцев этих обязательств превратить обещание в металл. И люди начинают без(с)покоиться. Каждый по отдельности действует совершенно рационально. Если существует сомнение в бумаге, лучше получить золото сейчас, пока его хватает. Но когда такое рациональное решение одновременно принимает множество людей, индивидуальная осторожность превращается в системную катастрофу. Вот ещё один важный принцип организованного управления – поведение, разумное для отдельного элемента, может оказаться разрушительным для всей конструкции.
Второй банк обязан менять свои обязательства на металл. Однако выполнить это обещание для всех держателей одновременно он физически НЕ СПОСОБЕН – бумажных требований создано больше, чем металлического обеспечения. Пока общество верит, противоречие почти незаметно. Как только доверие начинает исчезать, скрытая диспропорция выходит наружу. И тогда маятник резко идёт в противоположную сторону. Вместо расширения кредита начинается его сжатие. Вместо лёгких денег — их дефицит. Вместо непрерывного роста стоимости активов — падение. Недвижимость, земля, акции, ещё недавно казавшиеся неисчерпаемым источником богатства, начинают дешеветь.
Представим организм, внезапно потерявший почти половину циркулирующей крови. Неважно, насколько здоровы отдельные органы. Они начинают ИСПЫТЫВАТЬ НЕДОСТАТОК питания просто потому, что нарушена система доставки. С экономикой происходит нечто похожее. Предприятие может оставаться производительным. Земля никуда не исчезла. Дома стоят там же. Рабочие сохранили навыки. Магазины способны торговать. Физическая составляющая экономики за несколько месяцев не исчезла. ИСЧЕЗАЕТ ДРУГОЕ — мера, связывающая отдельные части хозяйства между собой. И общество начинает возвращаться к более примитивной форме обмена. Там, где бумаге перестают доверять, деньгами снова становятся вещи, ценность которых не требует банковского обещания: зерно, табак, виски и другие реальные активы.
Получается удивительная картина. Вчера общество выглядело богатым, сегодня — бедным. Но дома, поля, люди и производственные возможности в значительной степени остались прежними. Значит, изменилась не только материальная реальность. Изменилась СИСТЕМА ОТНОШЕНИЙ между её элементами. Именно это обстоятельство чрезвычайно важно. Система определяется не простой суммой составляющих её элементов. Критическое значение имеет ОРГАНИЗАЦИЯ СВЯЗЕЙ между ними. Разрушьте связи — и сохранение самих элементов уже не гарантирует сохранения системы. Финансовый кризис позволяет увидеть этот принцип почти физически. Производство существует, товары существуют, люди существуют, потребности существуют — а нормальный обмен между ними оказывается нарушен.
Второй банк, созданный именно для того, чтобы НЕ ДОПУСТИТЬ подобного положения, сам становится частью проблемы. И всё же, несмотря на очевидные противоречия, ещё за шесть лет до окончания его полномочий начинается борьба за продление банковской хартии. Если президент согласится, особое положение Банка сохранится ещё на двадцать лет. Но теперь на пути возникает Эндрю Джексон – Президент.
Для Джексона вопрос о Банке был уже не только финансовым. Он видел в нём проблему власти. Если частная финансовая организация получает особые государственные привилегии, способна расширять и сокращать кредит, воздействовать через это на предпринимателей, собственников и экономическую жизнь страны, возникает вопрос – где заканчивается экономика и начинается управление?
Джексон становится одним из наиболее решительных противников Второго банка и ОТКАЗЫВАЕТСЯ ПОДДЕРЖАТЬ продолжение его особого статуса. Начинается знаменитая американская «банковская война». Здесь снова сталкиваются две логики. Первая говорит: нужны хорошие деньги. Если бумага обещает золото, золото должно существовать. Иначе обещание превращается в обман. Вторая отвечает: современное хозяйство не может существовать, если количество денег полностью ограничено количеством добытого металла. И вторая логика имела серьёзное основание.
Экономика растёт. Возникают новые предприятия, города, дороги, товары, торговые связи. Для обслуживания увеличивающегося количества операций требуется расширение денежного обращения. Но количество золота НЕВОЗМОЖНО УВЕЛИЧИВАТЬ с той же скоростью простым решением правительства или банка. Отсюда рождается идея частичного резервирования.
Если представить экономику организмом, деньги действительно можно уподобить крови. Растущему организму требуется увеличение объёма циркуляции. Но золото становится ограничителем – тело способно расти быстрее, чем увеличивается количество металлической «крови». Банковская система предлагает решение – пусть бумажных требований будет больше, чем золота, но в банке постоянно хранится определённая доля металла, достаточная для обычного количества обращений вкладчиков.
На первый взгляд конструкция разумна. Но внутри неё заложено фундаментальное противоречие. Каждому владельцу бумаги обещано всё золото, хотя для всех владельцев одновременно этого золота нет. Следовательно, такая система существует не столько на золоте, сколько на вероятности того, что ВСЕ НЕ ПРИДУТ за золотом одновременно. А ещё точнее — на доверии. И здесь мы выходим уже за пределы собственно банковской истории. Деньги начинают превращаться из материального объекта в отношение между сознанием человека и системой. Пока человек уверен, что завтра его бумагу примут, бумага функционирует как деньги. Пока вкладчик уверен, что банк вернёт ему золото, он не идёт за золотом. Пока большинство НЕ ИДЁТ за золотом, банк действительно способен удовлетворять требования меньшинства. Получается парадокс. Система способна выполнять обещание именно потому, что большинство НЕ ТРЕБУЕТ его выполнения. И чем сложнее становится финансовая конструкция, тем меньше обычному человеку доступно понимание всей совокупности этих связей. Он видит банкноту. Видит цену. Видит кредит. Видит свой вклад. Но механизм, связывающий эмиссию, резерв, доверие, кредитную экспансию, стоимость активов и последующее сжатие денежной массы, находится уже за пределами его повседневного горизонта. Вот почему тема генотипов мозга здесь для нас не приложение к финансовой истории, а один из ключей к её пониманию. Речь идёт о РАЗНОЙ СПОСОБНОСТИ видеть уровень организации происходящего. Один человек видит предмет. Другой — связь предметов. Третий — систему связей. А следующий должен увидеть изменение самой системы во времени.
Частичное резервирование одновременно решало одну проблему и создавало другую. Оно позволяло расширять денежную массу вслед за хозяйством, но давало банку возможность создавать значительно больше требований на реальное богатство, чем этого богатства находилось у него в резерве. А следовательно, возникал следующий вопрос: кто будет проверять меру? Если банк сам определяет, сколько бумаги может создать на единицу золота, соблазн расширять эмиссию практически неизбежен. Пока экономика растёт — это выглядит как талантливое управление. Когда начинается паника — банкротство можно объяснить ЧРЕЗВЫЧАЙНЫМИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ и набегом вкладчиков.
Граница между объективной нехваткой ликвидности и сознательным превышением допустимой меры становится почти невидимой. И поэтому после борьбы президента Джексона вопрос не исчезает. Напротив — он становится ещё острее. Америка снова пытается освободиться от единого финансового центра, но вместе со свободой банков получает старую проблему – если нет единого хозяина меры, кто определяет саму меру? Ответ на этот вопрос США будут искать ещё десятилетия. Именно через новые кризисы, банковские паники, столкновения государства и финансового капитала американская система ПОСТЕПЕННО ДВИНЕТСЯ к конструкции, в которой будет предпринята попытка соединить несовместимое: частный банковский интерес, государственный контроль и единый центр управления денежным обращением. До появления Федеральной резервной системы остаётся ещё почти восемь десятилетий. Но её будущая архитектура уже начинает проступать сквозь события XIX века.
К этому моменту американская финансовая система входит в новое состояние. Формально она остаётся децентрализованной: множество банков, множество владельцев, множество центров принятия решений. Но отсутствие единого государственного центра ещё НЕ ОЗНАЧАЕТ отсутствия центра вообще. Центр может существовать не юридически, а фактически — через контроль над тем ресурсом, без которого остальные элементы системы не способны нормально работать. При золотом стандарте таким ресурсом было золото.
Крупные финансовые фигуры получают естественное преимущество перед мелкими банками. Они располагают большими резервами, имеют связи между городами и государствами, способны перемещать капитал, предоставлять или прекращать кредитование. А главное — ОНИ МОГУТ согласовывать действия. Возникают союзы, картели, устойчивые группы интересов. То, что для мелкого предпринимателя выглядит неожиданным изменением рыночной конъюнктуры, для крупного игрока может быть результатом заранее рассчитанного движения капитала. И здесь появляется возможность управлять уже не отдельной сделкой, а СОСТОЯНИЕМ СРЕДЫ. Если кредит расширяется, денег становится больше, деловая активность растёт, дорожают земля, недвижимость и ценные бумаги. Люди видят рост и устремляются туда, где вчера уже получили прибыль другие. Возникает ажиотаж. Под дорожающие активы берутся новые кредиты, которые ЕЩЁ СИЛЬНЕЕ разгоняют цены. Затем направление меняется. Кредит сжимается. Деньги становятся дорогими. Заёмщики вынуждены продавать имущество, чтобы выполнить обязательства. Но продавцов становится слишком много, цены падают. То, что вчера оценивалось в тысячу, сегодня можно приобрести за пятьсот, а завтра — за двести.
Для одного человека это разорение. Для другого — возможность приобрести за бесценок то, что ещё вчера стоило состояние. Поэтому инфляция и дефляция оказываются НЕ ПРОСТО экономическими терминами. Если существует возможность сознательно воздействовать на объём кредита и денежного предложения, они превращаются в два противоположных инструмента перераспределения собственности. Сначала дешёвые деньги раздувают стоимость имущества, затем дорогие деньги обрушивают её; сначала человека подталкивают взять кредит, затем изменение условий заставляет его расстаться с тем, что было приобретено на этот кредит.
Кризисы становятся привычной частью жизни. И общество НАЧИНАЕТ ИСКАТЬ объяснение их происхождению. Возникают различные теории. Австрийская школа связывает циклы подъёма и спада прежде всего с кредитной экспансией, процентными ставками и искажением структуры инвестиций. К. Маркс ищет корень периодических кризисов в самом капиталистическом способе производства и его внутренних противоречиях. Формируются теории деловых циклов, рассматривающие чередование подъёмов, перегрева, спада и восстановления как закономерное свойство экономической системы. Постепенно складывается чрезвычайно удобный для массового сознания образ — экономика как стихия.
Есть морские приливы и отливы. Есть засухи и наводнения. Есть урожайные и неурожайные годы. Есть экономические подъёмы и кризисы. Прилив нельзя обвинить в том, что он поднялся. Нельзя предъявить претензию шторму за разбитый корабль. Следовательно, если кризис является такой же объективной стихией, искать виновного без(с)смысленно. Но здесь необходимо провести различие, без которого дальнейшее рассуждение действительно потеряет смысл. Экономические кризисы могут иметь объективные причины. Из(с)тория знает неурожаи, войны, эпидемии, разрушение торговых путей, ошибки денежной политики, технологические изменения, дефицит сырья и множество других обстоятельств, способных породить хозяйственный спад без какого-либо тайного замысла. Но признание существования естественных кризисов ещё не доказывает, что КАЖДЫЙ КРИЗИС естественен.
Человек действительно может утонуть в море сам. Но из того, что тысячи людей утонули случайно, логически не следует, что конкретного человека не могли утопить. Это принципиальная разница. Когда теория неизбежности кризисов превращается из инструмента анализа в УНИВЕРСАЛЬНОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ, она начинает выполнять уже другую функцию: заранее исключает сам вопрос о том, кому было выгодно конкретное движение рынка и кто обладал возможностью на него воздействовать. Кризис получает научное название. Потери становятся статистикой. Общество постепенно привыкает к мысли: кризисы были, есть и будут. Нужно создавать резервы, диверсифицировать риски, ждать следующего подъёма. Если вчерашние сбережения сегодня превратились почти в бумагу — значит, произошёл очередной экономический цикл. ТАК ФОРМИРУЕТСЯ новая психологическая норма. И вот здесь особенно важна связь. Управление сознанием достигает совершенно иного качества тогда, когда человеку уже не требуется что-либо запрещать. Достаточно сформировать готовую модель объяснения происходящего. Человек видит факт — банкротство. Ему уже дано объяснение — кризис. Он видит обез(с)ценивание денег — инфляция. Видит исчезновение кредита — деловой цикл. Каждое отдельное явление получает название, и на уровне повседневного мышления название начинает восприниматься КАК ОБЪЯСНЕНИЕ причины. Но назвать явление — ещё не означает понять механизм его возникновения.
Именно здесь проходит одна из границ между разными возможностями мозга. Один уровень фиксирует событие. Другой способен увидеть повторяемость событий. Следующий связывает их причинными отношениями. Но чтобы увидеть систему управления, требуется подняться ещё выше — перестать рассматривать банкротство, кредит, инфляцию, дефляцию, движение золота и изменение стоимости собственности как ОТДЕЛЬНЫЕ ЯВЛЕНИЯ и увидеть их одновременно, как элементы одной конструкции, развёрнутой во времени.
Это непосредственно связано с той генотипической линией, которую мы проводим через всю серию статей. Различие заключается не только в объёме информации, которым обладает человек. Главное — какую размерность связей способен удерживать его мозг одновременно. Можно знать тысячи экономических терминов и всё равно оставаться внутри отдельных фрагментов. А можно обладать значительно меньшим количеством фактов, но ВИДЕТЬ НАПРАВЛЕНИЕ движения всей конструкции. Поэтому самое интересное происходит не на официальном, а на фактическом уровне.
Официально американская банковская система снова была децентрализована. Не существовало единственного Центробанка, которому принадлежала бы абсолютная монополия на деньги. Банков было много. Владельцев было много. Каждый формально действовал самостоятельно. Но реальная система начинала выстраиваться иначе. Если окончательной мерой надёжности бумажных обязательств являлось золото, то преимущество неизбежно переходило к тем, КТО КОНТРОЛИРОВАЛ крупнейшие его запасы и каналы перемещения. Если мелкому банку для выживания требуется металл, а получить его он способен только через более крупного финансового посредника, формальная независимость такого банка становится относительной. Получается парадоксальная конструкция: юридически — множество независимых банков; экономически — зависимость от золота; организационно — зависимость от тех, кто контролирует золото. Именно поэтому внешняя децентрализация вполне могла сосуществовать с внутренней централизацией. Причём такая централизация была значительно МЕНЕЕ ЗАМЕТНА, чем государственная. У государственного Центробанка есть название, здание, закон, руководство и формальные полномочия. Его можно увидеть и, следовательно, против него можно выступить. У сети нет единственного лица. Она существует через кредиты, корреспондентские отношения, владение капиталом, движение золота, взаимные обязательства и общность интересов. Каждый её участник может совершенно справедливо утверждать, что занимается только собственным бизнесом. Но совокупность этих связей уже образует систему БОЛЕЕ ВЫСОКОГО уровня, чем отдельный банк. И мы снова возвращаемся к главной мысли всей серии «Протоколы реальности»: настоящая власть становится особенно устойчивой именно тогда, когда перестаёт выглядеть властью. Америка уничтожила единый официальный финансовый центр, пытаясь вернуть свободу. Но на месте видимого центра постепенно начал возникать другой — распределённый, сетевой и потому гораздо менее заметный. До рождения ФРС оставалось ещё несколько десятилетий. Но сама архитектура будущей системы уже НАЧИНАЛА СКЛАДЫВАТЬСЯ.
Итак, к середине XIX века перед нами возникает конструкция, которая внешне выглядит противоречивой. Америка боролась с концентрацией финансовой власти, уничтожала привилегированные банки, возвращала полномочия штатам и частным структурам, стремилась не допустить появления единственного хозяина денег. Но результат оказался совсем не таким, какого можно было ожидать. Формальный центр исчезал, а сама централизация — нет. Она просто меняла форму. Вместо одного учреждения возникала сеть. Вместо юридически закреплённой монополии — экономическая зависимость. Вместо прямого приказа — кредит. Вместо административного подчинения — необходимость получить доступ к золоту, капиталу и финансовым потокам. И это принципиально важный рубеж всей нашей истории.
Пока власть находится в руках короля, её легко увидеть. Есть трон, дворец, армия, чиновники, указы. Можно назвать человека, принимающего решение. Можно восстать против него, свергнуть его, казнить — и решить, что вместе с человеком уничтожена сама власть. Но с сетевой системой всё иначе. У неё может НЕ БЫТЬ одного лица. Каждый отдельный банкир занимается собственным делом. Каждый кредитор преследует собственную выгоду. Каждый предприниматель хочет получить деньги для расширения производства. Каждый вкладчик хочет сохранить накопленное. Однако миллионы частных решений, соединённые общей финансовой архитектурой, начинают создавать результат, который УЖЕ НЕВОЗМОЖНО объяснить намерениями какого-либо одного человека.
Именно здесь мы снова должны вспомнить ту мысль, которая проходит через четыре книги – «Основы Формирования Человечества»: управление нельзя сводить только к видимому управляющему субъекту. Чем сложнее организована система, тем меньше её управление похоже на человека, сидящего за столом и отдающего распоряжения. Высший уровень управления проявляется через созданные условия, ограничения, допустимые направления движения и реакции элементов самой системы. Поэтому вопрос «кто приказал?» постепенно становится недостаточным. Нужно задавать другой вопрос: какая конструкция делает одни действия выгодными, другие — невыгодными, одни возможными, а другие практически невозможными? И здесь тема генотипов мозга приобретает ОСОБОЕ ЗНАЧЕНИЕ. Человек может прекрасно видеть отдельные события и при этом совершенно НЕ ВИДЕТЬ процесса. Он видит банкротство банка, падение цены земли, исчезновение кредита, рост стоимости золота, закрытие предприятия. Всё это для него — отдельные факты реальности, каждый из которых имеет собственную причину и собственное объяснение. Но чтобы понять происходящее, необходимо СОЕДИНИТЬ СОБЫТИЯ, разделённые не только пространством, но иногда и десятилетиями. Нужно увидеть не точку — траекторию. Не банк — банковскую сеть. Не кризис — механизм повторяющихся кризисов. Не отдельного финансиста — систему финансовых отношений. Не решение — условия, внутри которых это решение стало практически неизбежным.
Именно способность удерживать одновременно всё больше причинно-следственных связей отличает простое накопление информации от ПОНИМАНИЯ КОНСТРУКЦИИ. Можно знать тысячи фактов и не понимать происходящего. Потому что знание фактов ещё не означает способности увидеть систему, которая эти факты связывает. Это и становится одним из важнейших различий горизонтов видения: один человек живёт внутри события, другой способен увидеть цепочку событий, третий — систему, породившую эту цепочку. Но и система ещё НЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО является последним уровнем. Над ней может существовать уровень условий, определяющих уже саму возможность появления тех или иных систем, решений и процессов.
Поэтому, здесь, особенно важно не впасть в противоположную крайность. Не следует торопиться и объявлять любой экономический кризис заранее организованным. Это было бы таким же упрощением, как утверждать обратное — будто любой кризис обязательно является исключительно стихийным. В обоих случаях человек снова остаётся внутри одной точки и теряет траекторию. Для нас, важнее другое: к этому времени финансовая конструкция УЖЕ ПРИОБРЕТАЕТ возможность воздействовать на условия, от которых зависит движение огромной части общества. А власть над условиями — значительно более глубокая власть, чем власть над отдельным решением. И тогда, понятие МЕРЫ ДОВЕРИЯ, приобретает более широкий смысл.
Доверие — это уже не только вопрос: обменяют ли эту бумагу на золото? Оно становится мерой отношения человека ко всей конструкции. Можно ли доверять банку? Можно ли доверять кредиту? Можно ли доверять государственному обязательству? Сохранит ли стоимость собственность? Будет ли завтра существовать предприятие? И чем сложнее становится финансовая система, ТЕМ МЕНЬШЕ отдельный человек способен самостоятельно проверить основания этого доверия. Он вынужден принимать множество вещей как данность. Следовательно, тот, кто способен воздействовать на МЕРУ ДОВЕРИЯ, получает возможность воздействовать и на поведение людей, не отдавая им прямых приказов.
Так постепенно меняется сама природа управления. Королей можно было свергать. Президентов — менять. Парламенты — переизбирать. Банки — закрывать. Но систему отношений между деньгами, кредитом, долгом, собственностью и государством уничтожить одним указом УЖЕ НЕВОЗМОЖНО. Потому что она существует не в одном дворце, не в одном кабинете и даже не в одном банке. Она распределена между огромным количеством институтов, правил, обязательств, привычек и представлений людей о том, чему можно и чему нельзя доверять. Именно это постепенно превращает её в ту самую ПОСТОЯННУЮ СОСТАВЛЯЮЩУЮ, которую мы искали. Но пока, перед нами, ещё не законченная конструкция.
Америка всё ещё живёт без единого постоянного центрального банка. Финансовые кризисы продолжаются. Банки возникают и исчезают. Золото перемещается между финансовыми центрами. Государство вновь и вновь пытается найти равновесие между свободой частного капитала и необходимостью контролировать денежную систему. И впереди произойдёт событие, КОТОРОЕ РАДИКАЛЬНО изменит масштаб происходящего.
Потребуются новые потрясения, новые кризисы и новый страх перед финансовым хаосом, чтобы американскому обществу была предложена мысль, которая ещё недавно вызывала яростное сопротивление: Америке снова нужен единый финансовый центр. Только теперь его нельзя будет построить так же, как Первый или Второй банк США. Общество уже знает, какую опасность оно видит в прямой банковской монополии. Значит, будущая конструкция должна выглядеть иначе. Она должна одновременно казаться государственной и оставаться связанной с банковской системой; быть централизованной и внешне децентрализованной; иметь единый механизм управления и при этом не выглядеть единственным банком, стоящим над всей страной. Именно из этого противоречия впоследствии родится одна из САМЫХ НЕОБЫЧНЫХ финансовых конструкций Нового времени — Федеральная резервная система США. Но прежде, чем она появится, нам предстоит пройти ещё один чрезвычайно важный участок пути. Потому что ФРС возникнет не на пустом месте. Сначала должны сложиться обстоятельства, при которых общество САМО ПОТРЕБУЕТ того, против чего его предшественники когда-то боролись. И, пожалуй, именно здесь находится одна из важнейших мыслей. Высший уровень управления проявляется не обязательно тогда, когда кто-то заставляет человека принять нужное решение. Значительно совершеннее конструкция, при которой изменяются сами обстоятельства — и вчера ещё неприемлемое решение сегодня начинает восприниматься как разумное, необходимое и даже единственно возможное. Человек при этом сохраняет ощущение собственного выбора. Общество само требует перемен. Политики сами принимают решения. Законодатели сами голосуют за новую конструкцию. Но чтобы понять, насколько этот выбор действительно свободен, необходимо смотреть уже не только на момент принятия решения. НУЖНО УВИДЕТЬ траекторию формирования условий, которые сделали именно такое решение возможным. И вот этот механизм — как потребность в новом центре постепенно рождается из самого финансового хаоса и как управление мерой доверия начинает превращаться в управление необходимостью выбора… Посмотрите под этим углом на происходящее сегодня не только в нашей стране, но и в мире – в целом.
Продолжение следует…
1 Эндрю Джексон – седьмым президентом США, занимавшим этот пост с 1829 по 1837 год. Он стал первым главой государства, избранным кандидатом от Демократической партии и одним из ее основателей
Свидетельство о публикации №226111600357