Цена бессмертия-роман
ПРОЛОГ
Тень вечности
Бывают люди, которым судьба отводит место среди современников, и бывают те, кому она готовит совсем иную участь. Первые проживают отпущенные им годы, оставляя после себя дом, детей, несколько добрых или недобрых воспоминаний. Вторые словно переступают невидимую границу собственной эпохи и продолжают жить тогда, когда давно исчезают города, рушатся государства, сменяются языки и народы. Их имена становятся частью человеческой памяти, но далеко не всегда это означает, что потомки действительно знают, какими они были.
Рим стоял на пороге величия, ещё не понимая, что одновременно приближается к собственной трагедии.
Над городом поднимался дым домашних очагов, на площадях торговцы спорили о цене зерна, у храмов совершались жертвоприношения, а в сенатских залах люди, называвшие себя хранителями республики, всё чаще думали не о судьбе государства, а о сохранении собственного влияния. Каменные улицы помнили шаги полководцев, возвращавшихся с победами, и шаги изгнанников, покидавших родину навсегда. Здесь умели поклоняться успеху, но ещё лучше умели ненавидеть тех, кто добивался его слишком быстро.
Рим любил сильных людей, пока они оставались достаточно слабыми, чтобы нуждаться в одобрении других.
Он восхищался победителями, пока те не начинали самостоятельно распоряжаться своей славой. Он прославлял свободу, но нередко превращал её в удобное прикрытие для борьбы за привилегии. За величественными речами о древних законах скрывались зависть, страх, жажда мести и бесконечное соперничество знатных семейств.
Республика переживала не первый кризис. Её история уже знала кровавые столкновения, диктаторов, мятежи и политические расправы. Однако теперь происходило нечто более глубокое. Менялся сам человек, стоявший перед государством. Старые правила ещё сохраняли внешнюю силу, но внутри них уже не хватало места для новых амбиций, новых представлений о власти и нового понимания величия.
В одном из римских домов, принадлежавшем к древнему патрицианскому роду Юлиев, однажды родился мальчик, которому предстояло оказаться в самом центре этой перемены.
В тот день никто не мог знать, что его имя будет произноситься спустя столетия после того, как исчезнут люди, принимавшие его появление на свет за обычное семейное событие. Никто не мог предвидеть, что решения этого человека изменят судьбы народов, что его победы станут предметом военного изучения, а его гибель превратится в одну из самых знаменитых трагедий мировой истории.
Но судьба редко объявляет о своих намерениях заранее.
Она не сопровождает рождение будущих властителей громом небес и не открывает перед ними дорогу, усыпанную лавровыми венками. Чаще всего она начинает свою работу незаметно: с семейного разговора, случайной встречи, услышанного слова, обиды, которую ребёнок запоминает на всю жизнь, или с первого столкновения человека с несправедливостью.
Величие не возникает в один день. Оно складывается из множества решений, каждое из которых кажется незначительным, пока не становится частью необратимой истории.
Но что именно делает человека великим?
Способность побеждать врагов? Умение управлять людьми? Дар видеть то, чего не замечают другие? Или готовность идти туда, куда остальные боятся даже посмотреть?
И существует ли граница, за которой стремление к величию перестаёт быть созидательной силой и превращается в опасную страсть, способную погубить не только самого человека, но и тех, кто поверил ему?
История знает немало властителей, мечтавших оставить после себя вечное государство. Одни строили города, другие создавали законы, третьи покоряли страны. Но время оказалось беспощаднее любого завоевателя. Оно разрушало дворцы, стирало границы, превращало триумфальные арки в руины и возвращало прах тем, кто некогда считал себя властелином мира.
И всё же некоторые имена переживали собственные империи.
Почему?
Возможно, потому, что бессмертие не принадлежит тому, кто дольше других удерживает власть. Оно принадлежит тому, чья жизнь становится вопросом для будущих поколений. Вопросом, на который невозможно ответить окончательно.
Впереди была жизнь человека, которому предстояло испытать вкус победы и горечь предательства, узнать цену дружбы и одиночества, прикоснуться к любви и столкнуться с ненавистью. Он увидит, как легко толпа превращает вчерашнего героя в сегодняшнего врага, как быстро политические союзники становятся заговорщиками и как опасно бывает поверить, что благодарность людей может оказаться прочнее их страха.
Он научится управлять легионами, вести переговоры, читать намерения противников и принимать решения, от которых будут зависеть тысячи жизней. Но останется ли у него время научиться понимать самого себя?
И когда однажды он приблизится к вершине, которую прежде мог только воображать, перед ним возникнет последний вопрос: что останется от человека, если ради величия он отдаст всё, что делало его человеком?
Рим ещё не знал ответа.
Да и сам герой пока не знал, какую цену ему предстоит заплатить.
Так начиналась история, в которой победа не всегда означала спасение, поражение не всегда становилось концом, а смерть одного человека оказалась способна изменить судьбу целого мира.
Потому что иногда бессмертие начинается там, где заканчивается человеческая жизнь. И далеко не всегда оно становится наградой.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КРОВЬ И ИСТОКИ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ГОРОД, КОТОРОМУ ПРИНАДЛЕЖАЛ МИР
Рим просыпался медленно, словно огромный зверь, привыкший к тому, что весь окружающий мир существует ради его воли. Сначала над крышами появлялся бледный свет, затем в узких переулках раздавались голоса торговцев, скрип телег и звон посуды. Из открывавшихся лавок тянуло запахами свежего хлеба, оливкового масла, рыбы и пряностей. На ступенях храмов собирались первые посетители, рабы несли корзины, ремесленники поднимали ставни мастерских, а патриции отправлялись по делам, которые редко имели отношение к повседневным заботам простого народа.
Город жил сразу несколькими жизнями. Внизу, среди рынков и тесных кварталов, кипела жизнь тех, кто ежедневно боролся за пропитание. Выше, за массивными дверями домов знатных семейств, решались вопросы наследства, браков, политических союзов и долгов. А над всем этим возвышался Капитолий, где камень, храмовые колонны и священные изображения напоминали каждому римлянину, что его государство не просто город среди других городов, а наследник особого предназначения.
Римляне любили рассказывать о своём происхождении. Они вспоминали Ромула и Рема, волчицу, вскормившую близнецов, и легендарную Трою, откуда, согласно преданию, происходил Эней — прародитель их народа. В этих рассказах история переплеталась с мифом настолько тесно, что отделить одно от другого было почти невозможно. Но для римлянина это не имело особого значения. Важнее было другое: он принадлежал к народу, который сумел подняться над соседями и заставить их считаться с собой.
Когда-то Рим был небольшим поселением среди латинских земель. Его жители знали нужду, отражали набеги соседей и боролись за каждый клочок плодородной земли. Но постепенно их упорство превратилось в силу, а сила — в привычку побеждать. Они научились не только воевать, но и включать покорённых в свою систему, предоставляя одним союз, другим гражданство, третьим ограниченные права. Римская власть могла быть жестокой, однако за этой жестокостью скрывалась способность создавать порядок, переживавший отдельные поколения правителей.
Теперь под властью республики находились обширные территории Италии, а римские легионы уже давно пересекали моря и границы, за которыми прежде начинался неизвестный мир.
Однако величие не избавляло город от противоречий.
На Форуме, среди базилик и торговых рядов, можно было услышать речи о свободе, равенстве граждан и верности древним обычаям. Но стоило прислушаться внимательнее, как за громкими словами обнаруживалась борьба за должности, деньги и влияние. Сенаторы говорили от имени республики, хотя каждый из них прекрасно понимал, что государственные интересы не всегда совпадают с интересами его собственного семейства.
Знатность открывала двери, но не гарантировала безопасности. Богатство позволяло приобретать сторонников, но не обеспечивало доверия. Даже древние роды, гордившиеся своими предками, могли за одно поколение утратить прежнее положение, если их представители оказывались недостаточно осторожными или решительными.
В Риме уважали происхождение, но ещё больше опасались тех, кто обладал способностью превращать происхождение в политическую силу.
Именно поэтому имя Юлиев имело особое значение.
Это был один из древних патрицианских родов, чьи представители связывали свою родословную с Энеем и, через него, с самой богиней Венерой. Подобная генеалогия могла показаться человеку со стороны красивой семейной легендой, однако в римской политической жизни подобные предания имели вполне практическую ценность. Они укрепляли престиж, напоминали о древности рода и позволяли его представителям претендовать на особое место среди сограждан.
Но древнее имя не означало, что его обладатели непременно богаты или могущественны.
Семейство Юлиев принадлежало к старой аристократии, однако его положение не было столь прочным, каким оно казалось при взгляде на родословную. Политические перемены последних десятилетий ослабили многих патрициев. Одни сумели приспособиться к новой расстановке сил, другие потеряли влияние, третьи вынуждены были довольствоваться памятью о прежнем величии.
Римская знать жила в мире, где прошлое служило оружием, но настоящее требовало постоянной борьбы.
В то утро на Форуме возле одной из колоннад остановились двое мужчин. Первый, пожилой сенатор с тяжёлым взглядом, наблюдал за происходящим, опираясь на посох. Второй, его молодой спутник, недавно начавший заниматься общественными делами, с любопытством смотрел на толпу.
— Скажи мне, — произнёс юноша, — почему римляне так гордятся своей свободой, если каждый день вынуждены бороться за право быть услышанными?
Старик не сразу ответил. Он посмотрел на торговцев, споривших о цене товара, на группу ветеранов, оживлённо обсуждавших военную службу, затем перевёл взгляд на здание сената.
— Потому что свобода, молодой человек, — сказал он наконец, — это не отсутствие господина. Это возможность самому участвовать в выборе того, кто будет отдавать приказы.
— Значит, свободен тот, кто может выбирать себе властителя?
— Не совсем. Свободен тот, кто понимает, что однажды выбранный властитель может оказаться хуже прежнего.
Юноша улыбнулся, но старик не разделил его улыбки.
— Ты смеёшься, потому что ещё не видел, как республика пожирает собственных детей. Здесь каждый мечтает изменить Рим, но почти никто не готов позволить другому сделать это раньше себя.
— А разве великий город не должен рождать великих людей?
— Должен. Но великие люди редко бывают удобными для окружающих.
Они двинулись дальше, оставив за спиной колоннаду и людской гул. Их разговор затерялся среди сотен других разговоров, однако произнесённые слова могли бы стать подходящим объяснением всей последующей римской истории.
Потому что Рим действительно умел создавать великих людей. Но он же испытывал их на прочность, заставлял вступать в борьбу, сталкивал между собой и нередко превращал вчерашнее восхищение в завтрашнюю ненависть.
За пределами Италии римская власть уже ощущалась как тяжёлая рука. В Испании, Африке, Греции и Малой Азии находились земли, где решения, принятые в столице, могли изменить жизнь тысяч людей. Провинции приносили Риму богатство, зерно, металлы, рабов и военную добычу. Но вместе с богатством приходили новые соблазны. Полководцы возвращались с войн не только с победными знамёнами, но и с состояниями, позволявшими им покупать политическое влияние.
Легионер мог провести годы вдали от семьи, сражаясь за интересы республики, а затем вернуться в Рим и обнаружить, что его земельный участок оказался в руках богатого землевладельца. Ветеран, проливавший кровь за государство, порой оказывался менее защищённым, чем ростовщик, сумевший вовремя приобрести расположение влиятельного сенатора.
Подобные противоречия постепенно накапливались.
Республика сохраняла свои учреждения, но её прежнее равновесие становилось всё более хрупким. Народные трибуны выступали против сенаторской олигархии, знатные семейства боролись за консульские должности, полководцы приобретали личную преданность солдат. Закон оставался основой государственного устройства, однако всё чаще его толковали в зависимости от того, кому он был выгоден.
Рим приближался к эпохе, когда личная воля отдельных людей начнёт перевешивать силу многовековых традиций.
И всё же в тот день город не казался обречённым. Он был полон энергии, самоуверенности и жизненной силы. Его жители строили новые здания, заключали сделки, спорили о политике, отправлялись в дальние путешествия и возвращались с рассказами о чужих странах. Они верили в своё будущее так же безоговорочно, как верили в собственное прошлое.
Никто из них не мог представить, насколько изменится привычный мир в ближайшие десятилетия.
В одном из домов патрицианского рода продолжалась обычная семейная жизнь. Там обсуждали хозяйственные дела, принимали родственников, говорили о предстоящих праздниках и общественных обязанностях. За пределами дома Рим шумел, спорил и строил планы, а внутри него маленький мальчик постепенно открывал для себя окружающий мир.
Ему ещё предстояло узнать, что древность рода не защищает от унижения, что закон не всегда оказывается справедливым, а громкие слова о свободе могут скрывать желание властвовать над другими.
Но пока он был лишь ребёнком, которому предстояло пройти долгий путь.
Рим ещё не принадлежал ему. Он даже не подозревал, что однажды этот город станет главным испытанием его жизни, а его собственное имя окажется связано с судьбой республики так тесно, что отделить одно от другого уже не сможет ни один историк.
Над городом поднималось солнце. На Капитолии начинались утренние обряды, на Форуме собиралась толпа, и тысячи людей продолжали свои повседневные дела, не замечая, что время уже готовит для них новую эпоху.
Рим по-прежнему считал себя хозяином мира. Но миру ещё предстояло узнать, какую цену он заплатит за это убеждение.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ДОМ, ГДЕ РОЖДАЛАСЬ СУДЬБА
В доме Юлиев утро начиналось раньше, чем над крышами соседних жилищ появлялось солнце. Здесь привыкли ценить порядок, и даже самые незначительные семейные дела подчинялись привычкам, которые передавались от старших к младшим. Слуги открывали ставни, приносили воду, готовили очаг, расставляли посуду. Из внутреннего дворика доносилось негромкое журчание фонтана, а в атриуме, где на стенах хранились изображения предков, уже зажигали первые светильники.
Для постороннего этот дом мог показаться скромнее многих жилищ римской знати. Здесь не было вызывающей роскоши, драгоценные украшения не выставлялись напоказ, а хозяева не стремились поражать гостей количеством прислуги. Но в каждом помещении чувствовалось нечто, что невозможно приобрести за деньги: сознание принадлежности к древнему роду.
В атриуме стояли восковые изображения умерших родственников. Их лица, застывшие в торжественном выражении, словно продолжали наблюдать за теми, кто жил под этой крышей. В особые дни их выносили во время семейных церемоний, напоминая молодым о заслугах предшественников. Римлянин мог потерять имущество, лишиться должности, оказаться вдали от родины, но память о предках оставалась частью его достоинства.
Именно здесь особенно ясно ощущалось, что человек рождается не только для себя. Он наследует имя, обязательства, надежды и незримые требования тех, кого уже нет рядом.
Аврелия хорошо понимала эту особенность римской жизни. Она принадлежала к знатному роду Аврелиев и обладала тем спокойным достоинством, которое не нуждается в демонстрации. Её не привлекали пустые разговоры о богатстве и блеске общественного положения. Она предпочитала наблюдать, слушать и делать выводы, не торопясь высказывать их вслух.
В характере этой женщины соединялись твёрдость и душевная мягкость. Она могла быть требовательной, но никогда не унижала человека ради собственной прихоти. Слуги знали, что хозяйка замечает не только ошибки, но и старание. Родственники понимали, что за её спокойной речью скрывается воля, которую нелегко изменить.
Её муж, Гай Юлий Цезарь, принадлежал к старому патрицианскому роду, но его политическое положение нельзя было назвать безоблачным. Он занимал общественные должности и стремился укрепить влияние семьи, однако не располагал теми средствами, которые позволяли бы ему без опасений смотреть на соперников. В Риме даже древнее имя нуждалось в поддержке, а поддержка нередко обходилась дороже, чем казалось вначале.
Гай был человеком сдержанным. Он не любил рассказывать о своих намерениях прежде, чем находил возможность осуществить их. Иногда Аврелии казалось, что он слишком много думает о политике и слишком мало — о том, насколько хрупким бывает человеческое благополучие.
Однажды вечером, когда последние посетители покинули дом, супруги остались вдвоём в атриуме.
— Ты сегодня опять говорил с сенаторами? — спросила Аврелия, поправляя складки одежды.
— Пришлось.
— И они опять обещали тебе поддержку?
Гай усмехнулся.
— В Риме обещания дают охотнее, чем исполняют.
— Тогда зачем ты продолжаешь их слушать?
— Потому что иногда среди десяти пустых обещаний встречается одно настоящее. А иногда человек, который сегодня отказывает тебе, завтра становится единственным, кто способен помочь.
Аврелия посмотрела на мужа.
— Ты говоришь так, словно жизнь состоит исключительно из расчётов.
— Для человека, занимающегося государственными делами, это почти так и есть.
— Но не для человека, у которого есть семья.
Гай некоторое время молчал. Потом приблизился к жене и взял её за руку.
— Именно поэтому я стараюсь не допустить, чтобы наши семейные дела зависели от чужой прихоти.
— А если однажды твои политические дела поставят семью под удар?
— Тогда мне придётся выбирать.
— Ты уже знаешь, что выберешь?
Он не ответил сразу.
— Надеюсь, мне никогда не придётся узнавать.
Аврелия отвела взгляд. Она знала своего мужа достаточно хорошо, чтобы понимать: он не станет обещать того, в чём не уверен. В этом заключалась и его сила, и его слабость.
Дом постепенно погружался в вечернюю тишину. За стенами слышались голоса прохожих, из соседнего жилища доносилась музыка, а где-то вдалеке лаяла собака. Обычная жизнь продолжалась, не подозревая, что однажды именно подобные тихие вечера будут казаться людям самыми драгоценными воспоминаниями.
Вскоре в семье появился ребёнок.
Его рождение не сопровождалось никакими необыкновенными знамениями. Не разверзались небеса, не происходило чудес, не являлись прорицатели с обещаниями всемирного господства. Родился мальчик, которому предстояло расти, учиться, ошибаться и постепенно открывать для себя сложный мир взрослых.
В семье его назвали Гаем Юлием Цезарем.
Для родителей он был прежде всего сыном. Они ещё не знали, что однажды его имя станет символом власти, а затем превратится в предмет споров, которые не утихнут даже спустя столетия.
Аврелия держала младенца на руках и долго смотрела на его лицо. Ей нравилось наблюдать за тем, как он просыпается, как поворачивает голову на знакомый голос, как сжимает крошечные пальцы, словно пытаясь удержать невидимую нить, связывающую его с окружающим миром.
— Он очень внимательный, — заметила однажды кормилица.
— Он ещё слишком мал, чтобы понимать происходящее, — ответила Аврелия.
— Но смотрит так, будто всё запоминает.
Мать улыбнулась.
— Пусть сначала научится доверять людям. А запоминать ему ещё успеется.
Она произнесла эти слова просто, не придавая им особого значения. Но впоследствии именно умение наблюдать за людьми, замечать их слабости и скрытые намерения станет одной из важнейших особенностей характера её сына.
Гай Юлий Цезарь рос в доме, где древние семейные предания соседствовали с повседневными заботами. Ему показывали изображения предков, рассказывали об их служении Риму, объясняли значение родового имени. Однако Аврелия не желала, чтобы мальчик с ранних лет привыкал считать себя выше остальных только потому, что родился в патрицианской семье.
— Запомни, — говорила она ему, когда он становился достаточно взрослым, чтобы понимать её слова, — имя может открыть перед тобой дверь, но войти в неё ты должен самостоятельно.
— А если меня не захотят впустить?
— Тогда подумай, почему. Иногда дверь закрыта не потому, что ты недостоин войти, а потому, что за ней боятся увидеть человека, которого нельзя будет заставить повиноваться.
Мальчик внимательно смотрел на мать.
— Значит, нужно быть сильным?
— Сильным быть необходимо. Но ещё важнее понимать, ради чего ты используешь свою силу.
Он не всегда соглашался с её наставлениями. Иногда ему казалось, что взрослые слишком часто говорят загадками, скрывая за красивыми словами простые вещи. Но он запоминал услышанное, а затем возвращался к этим словам уже в других обстоятельствах.
Гай Юлий Цезарь ещё не знал, что ему предстоит увидеть мир, значительно превосходящий границы родного города. Он не представлял себе бескрайних дорог Галлии, шумных восточных рынков, морских переходов, военных лагерей и площадей, заполненных людьми, которые будут приветствовать его имя. Пока его вселенная ограничивалась домом, улицами, знакомыми лицами и теми историями, которые рассказывали старшие.
Но именно в этом небольшом мире формировались первые представления о справедливости, достоинстве, долге и человеческой слабости.
Однажды, проходя через атриум, мальчик остановился перед восковыми изображениями предков.
— Мать, — спросил он, — почему они все смотрят так серьёзно?
Аврелия подошла к нему.
— Потому что это лица людей, которые давно умерли.
— А они были счастливы?
Женщина не сразу нашла ответ.
— Думаю, иногда были. Но у каждого из них были свои заботы, свои страхи и свои надежды.
— А теперь они ничего не могут сделать?
— Теперь за них говорят их поступки.
Мальчик долго разглядывал неподвижные лица.
— Значит, если человек совершит что-то великое, он никогда не исчезнет?
Аврелия положила руку ему на плечо.
— Из памяти людей можно исчезнуть даже после великих поступков. А можно остаться в ней после одного доброго дела. Не думай, что слава и память — одно и то же.
Он поднял на неё глаза, но ничего не ответил.
Возможно, в тот момент он ещё не мог понять глубины материнских слов. Возможно, они показались ему слишком простыми. Но вопрос о том, что остаётся от человека после его смерти, однажды станет для него гораздо важнее, чем все уроки военного искусства и политического красноречия.
Вечером Аврелия приказала зажечь светильники. Их мягкое пламя осветило стены атриума, и восковые лица предков словно ожили в дрожащих тенях.
Мальчик ещё некоторое время стоял перед ними, а затем последовал за матерью в соседнюю комнату.
За пределами дома продолжал шуметь Рим. Там уже сталкивались интересы влиятельных семейств, зрели политические конфликты и формировались силы, которым вскоре предстояло изменить судьбу республики. Но в доме Юлиев пока царили привычный порядок и спокойствие. И никто не мог предположить, что однажды этот ребёнок окажется перед выбором, от которого содрогнётся весь Рим. Пока же он просто рос. А судьба, не торопясь раскрывать свои намерения, терпеливо ждала своего часа.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
НАСЛЕДНИК ДРЕВНЕГО ИМЕНИ
В Риме имя человека редко оставалось только его личным достоянием. Оно сопровождало его с рождения, открывало одни двери и закрывало другие, вызывало уважение или неприязнь ещё до того, как обладатель успевал произнести первое слово. За именем стояла история рода, его политические союзы, победы, поражения и давние счёты, о которых потомки порой знали гораздо меньше, чем хотелось бы их старшим родственникам.
Для Гая Юлия Цезаря это обстоятельство постепенно становилось частью повседневной жизни.
Он рос среди людей, которые обращались к нему не просто как к мальчику из знатной семьи. В его присутствии нередко вспоминали Юлиев, рассказывали о древних предках, подчёркивали благородство происхождения и значение родственных связей. Сначала он слушал эти рассказы с обычным детским любопытством, но со временем начал замечать, что взрослые говорят о его фамилии с особенной интонацией. В одних голосах звучала гордость, в других — ожидание, а иногда и плохо скрываемое сожаление.
Однажды, возвращаясь с матерью из храма, он спросил:
— Почему люди всегда говорят о нашем роде, когда встречают меня?
— Потому что они знают, к какой семье ты принадлежишь, — ответила Аврелия.
— Но ведь они ещё не знают меня самого.
Мать посмотрела на сына с одобрением.
— Это верно. И не спеши огорчаться, если кто-нибудь составит о тебе мнение прежде знакомства. Люди часто судят по имени, одежде и положению. Им так проще.
— А как же следует судить?
— По поступкам. Но для этого нужно потратить время, а не каждый готов на такое.
Мальчик задумался.
— Значит, я должен доказать, что достоин своего имени?
— Ты должен стать достойным самого себя. Если сумеешь этого добиться, имя не будет для тебя тяжёлой ношей.
Аврелия не стремилась превращать сына в пленника семейных амбиций. Она понимала, что древнее происхождение может стать опорой, но способно превратиться и в опасную привычку смотреть на окружающих свысока. Ей хотелось, чтобы мальчик научился различать достоинство и спесь, уверенность и высокомерие.
Гай, напротив, относился к семейной традиции несколько иначе. Он считал, что принадлежность к древнему патрицианскому роду накладывает на человека определённые обязательства. Юлий должен был знать своих предков, уважать обычаи и понимать, что его будущее неразрывно связано с положением семьи.
Однажды он пригласил сына в атриум и остановился перед восковыми изображениями.
— Посмотри внимательно, — произнёс он. — Здесь лица людей, чьи имена носили наши предки. Они жили в разные времена, занимали общественные должности, служили Риму. Некоторые добились известности, другие остались известны лишь своей семье. Но все они были частью нашего рода.
— А кто из них был самым великим? — спросил мальчик.
Гай задумался.
— Это зависит от того, что ты называешь величием.
— Тот, кто совершил больше других.
— Не всегда. Бывает, человек совершает много, но после него остаётся мало. А бывает, один поступок определяет судьбу целого поколения.
Он указал на одно из изображений.
— Наш род возводит своё происхождение к Энею. Согласно преданию, он пришёл в Италию после гибели Трои, а его потомки связали свою судьбу с основанием Рима. Мы чтим эту историю не потому, что можем доказать каждую её подробность. Она напоминает нам, что происхождение обязывает.
— Значит, мы потомки богини Венеры? — с детской непосредственностью спросил Гай.
Отец улыбнулся.
— Так говорит наше предание. Венера была матерью Энея. Но запомни: даже если боги благоволят человеку, они не станут выполнять за него его обязанности.
— А если человек не оправдает ожиданий предков?
— Тогда его будут помнить не за то, что он унаследовал, а за то, что растратил.
Эти слова прозвучали строже, чем намеревался Гай. Мальчик опустил глаза, но не от страха. Он пытался понять, почему взрослые так часто связывают человеческую жизнь с тем, что произошло задолго до его рождения.
В последующие годы он всё чаще сталкивался с подобными разговорами. Родственники обсуждали политическое положение семьи, старые браки, наследственные права и отношения с другими патрицианскими домами. Иногда за столом произносились имена людей, которых мальчик никогда не видел, но чьи решения продолжали влиять на жизнь живых.
Он рано понял, что родословная — это не только перечень предков. Это сложная сеть обязательств, воспоминаний и ожиданий, в которой каждый новый представитель рода должен найти собственное место.
Но ещё важнее было другое: в Риме древнее происхождение не избавляло от необходимости бороться.
Некоторые семейства, некогда обладавшие огромным влиянием, постепенно теряли своё положение. Их представители продолжали гордиться именами знаменитых предков, однако в сенате всё чаще уступали тем, кто располагал большими состояниями и более многочисленными сторонниками. Римская аристократия сохраняла внешнюю торжественность, но внутри неё происходили перемены, которые невозможно было остановить ссылками на старые заслуги.
Семья Юлиев тоже ощущала это противоречие.
Её происхождение было древним, однако богатство и политическое влияние не соответствовали громкому имени. Гаю Юлию приходилось считаться с обстоятельствами, которые ещё недавно показались бы унизительными для его предков. Он не мог позволить себе беспечно отвергать предложения влиятельных людей, даже если некоторые из них были ему неприятны.
Аврелия замечала, как муж возвращается домой после встреч с политическими союзниками. Иногда он был раздражён, иногда задумчив, а порой настолько уставшим, что предпочитал провести вечер в молчании.
— Ты слишком много думаешь о том, что скажут другие, — заметила она однажды.
— В Риме нельзя не думать об этом.
— Можно. Просто тогда придётся отвечать за собственные решения.
— Ты говоришь так, словно это легко.
— Нет. Я говорю так, потому что иначе человек постепенно перестаёт понимать, чего хочет сам.
Гай посмотрел на жену.
— Ты опасно недооцениваешь силу общественного мнения.
— А ты, возможно, слишком высоко её ценишь.
Он не стал спорить. В глубине души он понимал, что Аврелия затронула вопрос, на который у него самого не было окончательного ответа.
Между тем мальчик продолжал взрослеть. Он уже умел читать, задавал вопросы о событиях прошлого, интересовался устройством римского государства. Его внимание привлекали не только рассказы о победах полководцев, но и истории людей, которым приходилось принимать трудные решения. Он хотел знать, почему одни граждане пользовались всеобщим уважением, а другие, несмотря на богатство и знатность, вызывали неприязнь.
Особенно его занимали рассказы о людях, которые осмеливались противостоять более сильным.
Однажды в доме появился пожилой родственник, давно служивший в государственных учреждениях. За ужином он рассказал о политической борьбе, свидетелем которой был в молодости, о народных волнениях и противостоянии знатных семейств.
Гай слушал внимательно, почти не притрагиваясь к еде.
— А почему люди не могут договориться? — спросил он, когда гость закончил рассказ.
Старик усмехнулся.
— Потому что каждый хочет договориться так, чтобы уступил другой.
— Но если они погубят государство, то потеряют все.
— Ты рассуждаешь разумно, мальчик. Но взрослые люди далеко не всегда поступают разумно, особенно когда боятся потерять то, что считают своим.
— Значит, они боятся?
— Иногда сильнее, чем ненавидят.
Эти слова заинтересовали мальчика.
— А можно заставить их перестать бояться?
Старик внимательно посмотрел на него.
— Можно. Но прежде подумай, что придёт на место страха. Не всякий порядок лучше беспорядка, и не всякая сила приносит справедливость.
Аврелия, сидевшая неподалёку, подняла глаза от чаши. Она заметила, как сын задумался над ответом гостя, и впервые почувствовала, что его любознательность может однажды привести его гораздо дальше привычных семейных занятий.
Позднее, когда гость ушёл, Гай вернулся к разговору.
— Мать, почему люди, которые управляют государством, так часто боятся друг друга?
— Потому что власть редко бывает только обязанностью. Для многих она становится собственностью.
— Но ведь государство принадлежит всем гражданам.
— Так должно быть. Однако между тем, как должно быть, и тем, как происходит на самом деле, иногда лежит огромная пропасть.
— И кто должен её преодолеть?
Аврелия посмотрела на сына. В его глазах не было ни наивного восхищения властью, ни желания произвести впечатление. Он действительно хотел получить ответ.
— Тот, кто способен понять, что государство существует не ради него одного, — сказала она. — Но таких людей, сын мой, не так много, как хотелось бы.
Гай ничего не ответил.
За окном сгущались сумерки. В атриуме уже зажгли светильники, и лица предков вновь появились из полумрака, словно напоминая живым о том, что каждый человек однажды станет частью прошлого.
Мальчик задержал взгляд на изображениях, затем повернулся к матери.
— Я не хочу, чтобы обо мне говорили только потому, что я родился Юлием.
Аврелия улыбнулась.
— Тогда постарайся сделать так, чтобы однажды люди говорили о тебе самом.
Она не могла знать, насколько далеко заведёт сына это желание. Но в тот вечер впервые поняла, что семейное имя, которое взрослые воспринимали как наследство, для него постепенно превращалось в вопрос, на который он собирался ответить собственной жизнью.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
ДЕТСТВО СРЕДИ ТЕНЕЙ
В детстве человек ещё не умеет отделять собственные желания от ожиданий окружающих. Он принимает мир таким, каким тот предстаёт перед ним, доверяет взрослым, прислушивается к их словам и постепенно усваивает правила, которые впоследствии может либо принять, либо отвергнуть. Но бывают дети, которые раньше других начинают замечать противоречия взрослой жизни. Их не обязательно отличает необыкновенная одарённость. Иногда достаточно одного качества — привычки не довольствоваться первым ответом.
Гай Юлий Цезарь всё чаще задавал вопросы, на которые взрослые не всегда находили удобные ответы.
Он рос в обстановке, где семейное достоинство ценилось высоко, но за пределами дома видел совсем другую жизнь. На улицах Рима рядом существовали богатство и нищета, почёт и унижение, свобода и рабство. Он встречал людей, которые распоряжались судьбами других, и тех, кто вынужден был молча исполнять чужую волю. Иногда мальчик пытался понять, почему одни люди рождаются с правом повелевать, а другие — с обязанностью повиноваться.
Особенно сильное впечатление на него производили рабы.
В доме Юлиев они выполняли множество обязанностей. Одни занимались хозяйством, другие прислуживали за столом, третьи сопровождали хозяев во время поездок. Среди них были люди, происходившие из разных стран, говорившие на незнакомых языках и обладавшие собственными воспоминаниями о жизни до того, как война или несчастье лишили их свободы.
Гай однажды заметил, что один из пожилых рабов, служивший в доме уже много лет, всегда старался избегать его взгляда. Это был человек с седыми волосами и глубокими морщинами на лице. Он двигался медленно, но работал аккуратно и никогда не вступал в споры с другими слугами.
Мальчик несколько раз пытался заговорить с ним, однако старик отвечал коротко и осторожно.
Однажды Гай застал его во внутреннем дворике. Старик сидел возле стены и чинил кожаный ремень.
— Как тебя зовут? — спросил мальчик.
— Меня зовут Деметрий, господин.
— А откуда ты родом?
— Из Греции.
— Ты всегда жил здесь?
Старик на мгновение перестал работать.
— Нет, господин. Когда-то у меня был другой дом.
— А где он теперь?
— Далеко отсюда.
Гай сел рядом.
— Ты хотел бы вернуться?
Деметрий посмотрел на него, и в его глазах появилось выражение, которого мальчик прежде не замечал.
— Человек всегда хочет вернуться туда, где был свободен.
— Но почему ты не можешь?
Старик опустил голову.
— Потому что однажды другие люди решили, что моя жизнь принадлежит им.
Гай замолчал. Он впервые услышал о рабстве не как о привычном порядке, а как о личной трагедии человека, сидевшего перед ним.
— А ты виноват в том, что тебя сделали рабом?
Деметрий медленно покачал головой.
— Не всегда человек становится несчастным по собственной вине, господин.
Мальчик долго смотрел на него.
— Тогда почему никто не помогает тебе?
Старик слабо улыбнулся.
— Ты ещё мал, чтобы понимать, как устроен мир.
Эти слова не понравились Гаю. Он привык слышать их от взрослых, когда задавал слишком неудобные вопросы. Но теперь они прозвучали особенно горько.
— Я вырасту, — произнёс он.
— Конечно, господин.
— И тогда пойму.
Деметрий не стал возражать. Он лишь снова взялся за ремень, словно разговор закончился сам собой.
В тот вечер Гай долго не мог заснуть. Он вспоминал лицо старика, его слова и странную улыбку, появившуюся на мгновение, когда речь зашла о прежней свободе. Мальчик ещё не мог представить, насколько глубоко рабство укоренилось в устройстве римского мира. Он не знал, что военные победы республики будут ежегодно приносить на рынки тысячи новых пленников, что богатство многих знатных домов будет основываться на их труде и что даже самые прославленные полководцы редко станут ставить под сомнение саму систему.
Но в его сознании уже возникло первое противоречие: человек мог принадлежать к другому человеку, хотя при этом оставался человеком.
Аврелия заметила перемену в настроении сына.
— Ты сегодня молчалив, — сказала она, когда они остались вдвоём.
— Я разговаривал с Деметрием.
— И о чём же?
— О его прежнем доме.
Аврелия посмотрела на сына внимательнее.
— Он рассказал тебе о своей жизни?
— Немного. Он сказал, что когда-то был свободен.
— Многие люди в этом доме когда-то жили иначе.
— Но разве это справедливо?
Она не ответила сразу.
— Справедливость, сын мой, не всегда совпадает с тем, что принято считать обычным.
— Тогда зачем люди говорят о справедливости?
— Потому что без неё невозможно жить в согласии. Даже если не все готовы следовать тому, о чём говорят.
Гай задумался.
— А если однажды я смогу изменить что-нибудь?
Аврелия осторожно коснулась его волос.
— Сначала научись понимать, что именно хочешь изменить. Добрые намерения ещё не делают человека мудрым.
Эти слова он запомнил, хотя не сразу принял их смысл.
Детство постепенно открывало ему и другую сторону римской жизни — мир политических разговоров, где человеческие отношения нередко оказывались продолжением борьбы за влияние. В доме всё чаще появлялись посетители, обсуждавшие положение сената, деятельность народных трибунов и противостояние влиятельных политических группировок.
Среди гостей встречались люди, которые говорили громко и уверенно, будто любое несогласие с их мнением было свидетельством глупости. Другие предпочитали слушать, задавали вопросы и редко высказывались первыми. Гай постепенно научился замечать разницу между теми, кто стремился убедить собеседника, и теми, кто просто хотел продемонстрировать собственную значительность.
Особенно его занимал один родственник отца, человек немолодой, но сохранивший ясный ум и хорошую память. Он часто рассказывал о прошлом республики, о столкновениях между знатными семействами и о том, как политические решения влияли на судьбы обычных граждан.
— Рим силён не потому, что у него много воинов, — сказал он однажды. — Сила Рима в том, что он умеет заставлять людей верить в его превосходство.
— А если они перестанут верить? — спросил Гай.
— Тогда придётся напоминать им об этом силой.
— Значит, сила заменяет доверие?
Старик посмотрел на мальчика и усмехнулся.
— Ты задаёшь вопросы, которые не нравятся политикам.
— Почему?
— Потому что иногда они сами не знают ответа.
Разговор происходил в присутствии нескольких взрослых, и один из гостей рассмеялся.
— Оставьте мальчика, — сказал он. — Ему ещё рано рассуждать о государстве.
Гай почувствовал, как к лицу приливает кровь, но промолчал. Он не хотел показывать обиду.
Когда гости ушли, отец заметил его настроение.
— Не следует принимать каждое замечание близко к сердцу.
— Он смеялся надо мной.
— Он смеялся над твоим возрастом, а не над тобой.
— Разве это имеет значение?
Гай Юлий посмотрел на сына.
— Имеет. Но ещё важнее другое: если ты хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьёз, не требуй этого словами. Добивайся уважения поступками.
Мальчик кивнул.
Он постепенно понимал, что в мире взрослых существует множество невидимых границ. Одни определялись возрастом, другие — происхождением, третьи — богатством и общественным положением. Но были и такие, которые люди устанавливали сами, опасаясь чужой самостоятельности.
Однажды вечером, когда Гай возвращался домой вместе с сопровождавшим его слугой, на узкой улице возникла небольшая потасовка. Двое мужчин спорили из-за долга, и один из них, размахивая руками, обвинял другого в обмане. Вокруг собрались прохожие. Одни пытались разнять спорщиков, другие наблюдали с любопытством.
Гай остановился.
— Почему никто не вмешается? — спросил он.
— Не наше дело, господин, — ответил слуга.
— Но они могут покалечить друг друга.
— Если вмешаться, можно самому получить удар.
Мальчик посмотрел на него.
— Значит, лучше стоять и смотреть?
Слуга ничего не ответил.
Гай некоторое время наблюдал за происходящим, затем заметил, что один из спорщиков уже не способен подняться после удара. Он обратился к сопровождавшему:
— Позови кого-нибудь из стражи.
— Господин, нам лучше идти домой.
— Я сказал, позови.
В его голосе впервые прозвучала такая твёрдость, что слуга подчинился.
Когда всё закончилось, Гай долго размышлял о случившемся. Он не чувствовал себя героем и не считал, что совершил нечто необыкновенное. Но ему было неприятно осознавать, насколько легко человек может привыкнуть проходить мимо чужой беды, если она не угрожает лично ему.
Вечером он рассказал об этом Аврелии.
— Ты поступил правильно, — сказала она.
— Но ведь я ничего особенного не сделал.
— Иногда достаточно не пройти мимо.
— А если бы мне самому угрожала опасность?
— Тогда пришлось бы подумать, как помочь, не подвергая себя бессмысленному риску.
Гай улыбнулся.
— Значит, даже добро требует расчёта?
— Не расчёта, а разума. Храбрость без разума порой становится другой формой безрассудства.
Мальчик задумался. Он всё чаще замечал, что самые простые вопросы имеют непростые ответы. Мир не делился на людей совершенно добрых и совершенно злых. Даже справедливость могла оборачиваться жестокостью, если человек переставал видеть за собственными убеждениями чужую жизнь.
Время шло, и детские впечатления постепенно складывались в характер. Гай становился наблюдательнее, увереннее, требовательнее к себе и окружающим. Он ещё не обладал ни политическим опытом, ни военными знаниями, но уже понимал, что человек не должен позволять другим полностью определять его место в жизни.
Иногда, оставаясь один, он возвращался мыслями к Деметрию, к разговору о свободе и к лицам предков, застывшим в воске. Между ними существовала странная связь. Одни прожили жизнь, оставив потомкам знаменитые имена, другой потерял всё, кроме воспоминаний. Но и те и другие когда-то были людьми, надеявшимися, любившими и боявшимися.
И постепенно Гай начинал понимать, что наследство не всегда измеряется богатством или славой. Иногда оно заключается в вопросах, которые человек уносит с собой во взрослую жизнь и на которые ему ещё предстоит искать ответы.
ГЛАВА ПЯТАЯ
РЕСПУБЛИКА НА ИЗЛОМЕ
Рим умел скрывать свои болезни за великолепием общественных зданий, торжественностью государственных церемоний и уверенностью людей, привыкших считать себя хозяевами истории. На Форуме по-прежнему звучали речи о величии предков, сенаторы продолжали заседать в своих привычных залах, а консулы вступали в должности под приветственные возгласы сограждан. Казалось, республика сохраняет прежний порядок. Однако за этим внешним спокойствием уже давно накапливалось напряжение, которое не могли устранить ни законы, ни красноречие, ни победы римского оружия.
Гай Юлий Цезарь был ещё слишком молод, чтобы участвовать в большой политике, но достаточно наблюдателен, чтобы замечать перемены в настроении взрослых. В доме всё чаще обсуждали не только семейные дела, но и события, происходившие за пределами Рима. Одни посетители с тревогой говорили о противостоянии влиятельных политических группировок, другие с нескрываемым раздражением отзывались о народных трибунах, третьи уверяли, что государству необходима твёрдая рука.
Однажды в дом Юлиев пришёл старый знакомый отца, сенатор по имени Луций Корнелий. Он был человеком осторожным, сдержанным и не склонным к пустым рассуждениям. Его лицо, изборождённое морщинами, выражало постоянную усталость, словно он уже давно утратил веру в возможность спокойной жизни республики.
Гай находился неподалёку, занимаясь чтением, когда услышал, как гость произнёс:
— Мы слишком долго делаем вид, будто всё ещё живём в прежнем Риме.
— А разве это не так? — спросил Гай Юлий.
Сенатор повернул голову. Он не сразу заметил мальчика.
— Ты о чём, юный Цезарь?
— О том, что вы сказали. Почему Рим уже не прежний?
Гай, отец мальчика, хотел было вмешаться, но гость жестом остановил его.
— Пусть отвечает, — сказал он. — Любопытство не должно считаться проступком.
Затем он обратился к мальчику:
— Скажи, что ты знаешь о республике?
— Что граждане избирают должностных лиц, что сенат участвует в управлении государством и что законы должны быть одинаковыми для всех граждан.
— Хорошо. А теперь скажи, всегда ли бывает так, как написано в законах?
— Нет.
— Почему?
Гай немного помолчал.
— Потому что одни люди сильнее других?
Сенатор улыбнулся.
— Ты быстрее находишь ответы, чем многие мои коллеги. Но сила бывает разной. Есть сила денег, сила оружия, сила древнего имени и сила толпы. Все они стремятся влиять на государство. Проблема начинается тогда, когда одна из этих сил решает, что остальные ей больше не нужны.
— А сенат не может остановить их?
— Сенат сам состоит из людей, у каждого из которых имеются собственные интересы.
— Значит, он не всегда защищает республику?
Луций Корнелий посмотрел на отца мальчика.
— Твой сын задаёт вопросы, которые способны испортить человеку политическую карьеру.
Гай-старший улыбнулся, но Аврелия, наблюдавшая за разговором, заметила, что её муж не разделяет веселья гостя.
— Республика, — продолжил сенатор, — держится не только на учреждениях. Она держится на согласии граждан соблюдать правила даже тогда, когда эти правила им невыгодны. Но если каждый начинает считать себя вправе нарушать закон ради собственной победы, государство постепенно теряет опору.
— А почему люди так поступают? — спросил мальчик.
— Потому что власть кажется им важнее всего остального.
После ухода гостя Гай ещё долго думал о разговоре. Слова сенатора не давали ему покоя. Он привык считать Рим сильным государством, перед которым склоняются другие народы. Теперь же выяснялось, что внутри самого города существуют противоречия, способные оказаться опаснее любого внешнего врага.
Однажды отец взял его с собой на Форум. Там в тот день выступал один из представителей народной партии, требовавший пересмотра земельных отношений и ограничения влияния наиболее богатых землевладельцев. Вокруг оратора собралась толпа. Люди слушали внимательно, некоторые одобрительно кричали, другие перебивали выступавшего.
Неподалёку стояли несколько сенаторов, наблюдавших за происходящим с явным раздражением.
— Посмотри, — негромко произнёс Гай-старший. — Здесь решается не только вопрос о земле. Каждый из этих людей хочет получить влияние на тех, кто стоит вокруг.
— Но разве они не говорят о нуждах народа? — спросил сын.
— Говорят. Иногда искренне. Иногда ради собственных целей.
— А как узнать, кто говорит правду?
Отец посмотрел на него.
— По тому, что человек делает, когда получает возможность исполнить свои обещания.
На площади тем временем разгорался спор. Один из слушателей выкрикнул, что сенаторы заботятся только о собственных владениях. Другой ответил, что народные вожаки разжигают ненависть, чтобы захватить власть. Вскоре несколько человек начали толкаться, и стража поспешила вмешаться.
Гай наблюдал за происходящим с тревогой.
— Они ведь все римляне, — произнёс он.
— Разумеется.
— Тогда почему они ненавидят друг друга?
— Потому что общая родина не всегда означает общие интересы.
Они отошли от толпы. По дороге домой отец рассказал сыну о недавних политических потрясениях, о борьбе за влияние между аристократическими кругами и сторонниками народных реформ. Он объяснил, что за внешними спорами о законах часто скрывается более глубокая борьба за право определять будущее государства.
Гай слушал внимательно, но его занимало не столько то, кто победит в очередном противостоянии, сколько сама природа происходящего.
— Если богатые не хотят уступать бедным, а бедные не доверяют богатым, кто должен примирить их?
— Тот, кому удастся добиться согласия.
— А если такого человека не окажется?
Гай-старший остановился.
— Тогда республика может оказаться перед опасностью, которую не сумеет преодолеть привычными средствами.
Вечером в доме снова собрались гости. Разговор продолжался за ужином, и теперь обсуждали положение военачальников, чьи победы и личная популярность всё чаще влияли на политическую жизнь. Один из присутствующих заметил, что легионы начинают проявлять большую преданность своим полководцам, чем государству.
— Солдат идёт за человеком, который делит с ним опасность, — сказал он. — Он доверяет тому, кто знает цену его крови.
— Но легион присягает Риму, — возразил другой.
— Присягает. Однако в походе солдат видит перед собой не сенат, а своего командира.
Гай слушал, стараясь не пропустить ни одного слова.
— А если полководец станет сильнее сената? — спросил он.
Один из гостей повернулся к мальчику.
— Тогда ему придётся решить, кому он служит: республике или самому себе.
— И что он выберет?
— Зависит от человека.
Аврелия, сидевшая рядом, заметила, что сын слишком внимательно прислушивается к подобным разговорам. После ужина она попросила его пройтись с ней по внутреннему дворику.
— Ты сегодня почти не разговаривал, — сказала она.
— Я слушал.
— И что понял?
— Что в Риме каждый говорит о спасении республики, но почти никто не доверяет другим.
Аврелия остановилась возле небольшого бассейна. Вода отражала огонь светильника, и её лицо казалось задумчивым.
— Недоверие редко возникает без причины, — произнесла она. — Но если оно становится привычкой, люди перестают различать настоящую опасность и собственные подозрения.
— Значит, они могут уничтожить государство, пытаясь его защитить?
— Такое случается гораздо чаще, чем думают.
Мальчик долго молчал.
— Я хочу увидеть Рим таким, каким он должен быть.
Аврелия посмотрела на сына с лёгкой печалью.
— Тогда тебе придётся сначала увидеть его таким, какой он есть.
Эти слова оказались для него важнее многих наставлений. Он постепенно понимал, что величие государства не определяется количеством покорённых земель, богатством казны или громкостью победных шествий. За внешним блеском всегда существует жизнь обычных людей, и именно она первой страдает, когда борьба за власть становится важнее общего блага.
Тем временем политические противоречия продолжали углубляться. Старые сторонники сенаторской олигархии опасались усиления народных движений, а их противники видели в традиционной аристократии препятствие для любых перемен. Влиятельные военачальники приобретали всё больший вес, и каждый новый конфликт заставлял римлян задумываться о том, насколько прочны основы их государства.
В доме Юлиев разговоры о политике постепенно переставали быть отвлечёнными рассуждениями. Они становились частью повседневной жизни, затрагивали семейные связи и заставляли осторожнее выбирать слова даже среди близких людей. Гай ещё не мог повлиять на происходящее, но уже видел, что будущее Рима будет определяться не только древними законами и сенатскими постановлениями, а прежде всего теми людьми, которые сумеют понять настроение времени и воспользоваться его переменами.
Он пока не знал, что однажды ему самому предстоит оказаться среди таких людей. Но республиканские противоречия уже входили в его жизнь, постепенно превращаясь из услышанных разговоров в личный опыт, который будет сопровождать его на протяжении всего пути.
ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПЕРВЫЕ УРОКИ ОПАСНОСТИ
В Риме опасность редко появлялась внезапно. Чаще она приближалась постепенно, почти незаметно, скрываясь за привычными разговорами, торжественными обещаниями и спокойными лицами людей, которые ещё вчера считали себя друзьями. Город продолжал жить своей обычной жизнью: торговцы открывали лавки, ремесленники спешили к мастерским, сенаторы направлялись на заседания, а на Форуме по-прежнему спорили о законах и справедливости. Но за внешним порядком всё чаще ощущалось беспокойство.
Гай Юлий Цезарь был ещё слишком молод, чтобы понимать причины происходящего. Однако он уже научился замечать то, что взрослые старались не показывать детям: внезапное умолкание при появлении незнакомца, осторожные взгляды, прерванные разговоры и особую напряжённость в голосе отца, когда речь заходила о политике.
Однажды вечером в дом Юлиев пришёл человек, которого Гай прежде не видел. Он был одет небогато, но держался с достоинством. На его лице выделялись глубокие морщины, а на правой руке виднелся старый шрам. Отец принял гостя в отдельной комнате, попросив слуг никого не беспокоить.
Гай находился неподалёку и занимался чтением, когда услышал, как незнакомец произнёс:
— Они больше не спорят. Теперь каждый выбирает сторону.
— В Риме всегда выбирали стороны, — ответил отец.
— Но прежде человек мог изменить мнение, не опасаясь за собственную жизнь.
Наступила пауза.
— Времена меняются, — негромко произнёс Гай-старший. — И не всегда в лучшую сторону.
Мальчик поднял голову. Он не расслышал всего разговора, но понял, что речь идёт о чём-то серьёзном. Вскоре гость ушёл, а отец ещё долго оставался один.
За ужином Гай спросил:
— Отец, почему люди боятся говорить то, что думают?
Отец посмотрел на сына. Вопрос был простым, но ответить на него одним предложением оказалось невозможно.
— Потому что иногда слова могут причинить человеку больше вреда, чем оружие.
— Но если человек говорит правду, разве он должен бояться?
— Правда не всегда защищает того, кто её произносит. Бывают времена, когда люди готовы слушать только то, что им выгодно.
— Тогда зачем вообще говорить правду?
Гай-старший некоторое время молчал.
— Потому что иначе однажды ты сам перестанешь отличать правду от лжи. Но запомни ещё одно: прежде чем произнести важные слова, подумай, кому они могут навредить и ради чего ты собираешься их произнести.
Мальчик задумался. Ему казалось несправедливым, что человек должен выбирать между правдой и собственной безопасностью. Он ещё не знал, что подобный выбор однажды станет частью его собственной судьбы.
Через несколько дней отец взял его с собой на прогулку. Они направились к Форуму, где в это время собралось множество людей. На ступенях одного из общественных зданий спорили двое мужчин. Один был пожилым сенатором, другой — молодым человеком из семьи, не принадлежавшей к старой патрицианской знати.
— Вы говорите о порядке, — возмущённо произнёс молодой человек, — но всякий раз, когда простой гражданин просит изменить несправедливый закон, вы называете это угрозой государству!
— Государство не может существовать, если каждый требует для себя особых прав, — ответил сенатор.
— А если закон защищает только богатых?
Несколько человек вокруг одобрительно загудели. Сенатор нахмурился, но не успел ответить: его спутники увели его в сторону.
Гай наблюдал за происходящим с большим вниманием.
— Кто из них прав? — спросил он отца.
— Возможно, каждый в чём-то прав. Но ты заметил, что никто из них не попытался выслушать другого?
— Они только кричали.
— Именно. Когда человек начинает защищать не истину, а собственное положение, он перестаёт слышать чужие доводы.
Они продолжили путь. Вскоре Гай заметил возле колоннады нескольких молодых людей. Один из них громко рассказывал о своём знакомстве с влиятельными людьми и обещал, что скоро займёт высокое положение. Остальные слушали его с явным интересом.
— Посмотри на них, — сказал отец. — Некоторые уже сейчас считают, что власть принадлежит им по праву рождения. Другие уверены, что её можно получить благодаря деньгам или нужным знакомствам. Но мало кто задумывается о том, что он собирается делать с этой властью.
— А разве власть не нужна, чтобы помогать людям?
Отец слегка улыбнулся.
— Хороший вопрос. Только не забывай: человек может начать с желания помогать другим, а закончить тем, что станет требовать благодарности за каждое своё доброе дело.
Гай запомнил эти слова.
Настоящий урок опасности он получил немного позднее.
В один из дней мальчик отправился с домашним наставником в лавку, расположенную неподалёку от Форума. Возвращаясь домой, они оказались свидетелями неприятной сцены. Двое мужчин громко выясняли отношения возле входа в узкий переулок. Один обвинял другого в обмане, требуя вернуть деньги. Спор быстро перешёл в угрозы.
— Ты пожалеешь, что связался со мной! — выкрикнул один из них.
— Я уже пожалел, что поверил тебе! — ответил второй.
Один из мужчин толкнул другого. Тот упал, ударившись плечом о каменную ступень. Несколько прохожих остановились, но никто не спешил вмешиваться.
Гай невольно шагнул вперёд.
— Надо помочь ему!
Наставник схватил мальчика за руку.
— Не подходи.
— Но его ударили!
— Это не наше дело.
— Как же не наше, если ему больно?
Наставник не ответил. Он внимательно следил за мужчинами, опасаясь, что драка продолжится. В это время один из прохожих всё-таки позвал городского стражника. Услышав приближающиеся шаги, зачинщики поспешили разойтись.
Упавший мужчина поднялся с помощью незнакомого старика. Он был бледен и держался за плечо, но отказался от предложенной помощи, стараясь сохранить достоинство.
Гай смотрел ему вслед.
— Почему все сначала стояли и смотрели? — спросил он.
— Потому что никто не хотел оказаться втянутым в чужую ссору, — ответил наставник.
— Но если бы никто не вмешался, его могли бы убить.
— Возможно.
— Значит, иногда опасно даже просто помочь человеку?
Наставник вздохнул.
— Иногда. Но это не означает, что помогать не нужно. Просто следует понимать, когда твоя помощь действительно может что-то изменить.
Эти слова не успокоили Гая. Он продолжал думать о случившемся, пока они не вернулись домой.
Аврелия заметила его задумчивость и спросила, что произошло. Мальчик рассказал ей о драке, о равнодушных прохожих и о том, как наставник удержал его от вмешательства.
— Ты хотел помочь? — спросила она.
— Да.
— Это хорошо. Но скажи мне, что бы ты сделал, если бы вмешательство только усилило опасность?
Гай задумался.
— Я не знаю.
— Значит, тебе ещё предстоит научиться различать смелость и безрассудство. Смелый человек не тот, кто бросается навстречу любой опасности. Он тот, кто понимает, ради чего рискует.
— А если он ошибётся?
— Ошибаются все, сын мой. Важно не считать свою ошибку доказательством того, что добро вообще не имеет смысла.
Аврелия поправила складку его одежды и внимательно посмотрела ему в глаза.
— Но есть ещё одно, Гай. Никогда не позволяй чужому страху убедить тебя, будто несправедливость стала нормой. Люди быстро привыкают к тому, что кажется неизбежным. И тогда перестают замечать, как постепенно меняются сами.
Мальчик обнял мать. Он не до конца понял её слова, но почувствовал, что она говорит о чём-то гораздо более важном, чем недавняя уличная ссора.
В тот вечер Гай долго не мог заснуть. За окном слышались голоса поздних прохожих, скрип колёс и редкий лай собак. Рим не умолкал даже ночью, словно огромный живой организм, которому не было известно состояние покоя.
Он вспоминал отцовские слова о правде, спор на Форуме и человека, которого избили на улице. Все эти события казались разными, но постепенно складывались в одну картину. Он начинал понимать, что опасность не всегда приходит с мечом в руке. Иногда она возникает там, где люди перестают доверять друг другу, где сильный считает себя вправе унижать слабого, а остальные предпочитают отвести глаза.
Гай ещё не знал, какие испытания ждут его впереди. Он не мог представить ни будущих политических распрей, ни войн, ни того, что однажды ему самому придётся принимать решения, от которых будут зависеть тысячи человеческих жизней. Но первые уроки уже были усвоены: мир не делится просто на сильных и слабых, правых и виноватых. В нём гораздо больше противоречий, чем способен увидеть ребёнок. И всё же именно в детстве человек начинает выбирать, на чьей стороне ему предстоит стоять, когда однажды исчезнет возможность оставаться в стороне.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЧЕЛОВЕК, НЕ ЖЕЛАВШИЙ СКЛОНЯТЬСЯ
Годы детства постепенно уходили, уступая место времени первых самостоятельных решений. Гай становился старше, и вместе с этим менялось его отношение к окружающему миру. Прежде он чаще задавал вопросы, теперь всё чаще пытался самостоятельно находить на них ответы. Не всегда эти ответы совпадали с тем, чему учили его наставники, и не всегда нравились взрослым.
В доме Юлиев по-прежнему соблюдали традиции. Аврелия следила за воспитанием сына, заботилась о его образовании и внимательно относилась к кругу людей, с которыми он общался. Гай изучал греческий язык, знакомился с произведениями древних авторов, занимался риторикой и постигал основы права. Ему предстояло научиться говорить убедительно, но мать не раз напоминала, что красноречие без способности мыслить превращается в опасное оружие.
Однажды к ним пришёл учитель риторики — пожилой грек по имени Филон. Он давно жил в Риме, хорошо знал нравы знатных семейств и пользовался уважением отца Гая. На этот раз он принёс несколько свитков с речами известных ораторов.
— Сегодня мы поговорим о том, как человек убеждает других, — объявил он, усаживаясь напротив ученика. — Скажи мне, Гай, что важнее для оратора: сила голоса, знание предмета или умение находить нужные слова?
— Знание предмета, — ответил мальчик.
Филон улыбнулся.
— Ответ достойный, но неполный. Можно знать истину и не суметь донести её до слушателей. Можно говорить красиво и при этом обманывать. А можно обладать и тем и другим, но использовать свои способности ради тщеславия.
— Тогда как понять, хороший ли человек перед тобой?
— Не по тому, как он говорит, а по тому, что делает, когда его слова перестают приносить ему выгоду.
Гай задумался.
— Значит, человек может произносить правильные речи, но поступать неправильно?
— Разумеется. История Рима полна таких людей. И не только Рима.
Филон раскрыл один из свитков и предложил ученику прочесть отрывок. Гай читал внимательно, иногда останавливаясь, чтобы уточнить значение слова. Затем учитель попросил его изложить собственное мнение о прочитанном. Мальчик говорил медленно, подбирая выражения, но в его рассуждениях уже чувствовалось стремление не просто повторять чужие мысли.
— Ты слишком часто споришь с автором, — заметил Филон.
— Но если я вижу, что он ошибается, разве должен соглашаться?
— Нет. Однако прежде чем возражать человеку, постарайся понять, почему он думает именно так.
— А если он защищает несправедливость?
Учитель внимательно посмотрел на него.
— Тогда тебе придётся научиться спорить не только с его словами, но и с теми интересами, которые за ними стоят. Это гораздо труднее.
Вскоре Гай впервые столкнулся с подобным противоречием не в учебном упражнении, а в жизни.
Отец взял его на встречу с одним из своих знакомых, человеком состоятельным и влиятельным. В его распоряжении находились земельные владения за пределами Рима, а в городе он имел связи среди нескольких сенаторов. За обедом разговор зашёл о положении мелких землевладельцев, которые всё чаще не выдерживали конкуренции с крупными хозяйствами.
— Такова жизнь, — равнодушно заметил хозяин дома. — Кто не умеет удержать свою землю, тот должен уступить её более способному владельцу.
— Но многие из них потеряли хозяйства не по собственной вине, — возразил отец Гая.
— Каждый найдёт причину оправдать свою неудачу. Государство не может отвечать за каждого бедняка.
Гай слушал молча. Ему вспомнился разговор с матерью о людях, которые перестают замечать чужие страдания, если те не затрагивают их собственных интересов.
— А если человек потерял землю из-за долгов, хотя всю жизнь трудился? — спросил он.
Хозяин повернулся к мальчику.
— Тогда ему следовало лучше рассчитывать свои возможности.
— Но разве не бывает обстоятельств, которые невозможно предвидеть?
На лице хозяина появилась снисходительная улыбка.
— Ты ещё молод, Гай. Когда-нибудь поймёшь, что мир не обязан подстраиваться под желания каждого человека.
Отец не стал вмешиваться, но внимательно посмотрел на сына.
— А вы считаете, что сильный всегда прав? — продолжал Гай.
— Я считаю, что сильный способен защитить то, что ему принадлежит.
— Даже если он получил это несправедливо?
На этот раз улыбка исчезла.
— Тебе следует внимательнее выбирать вопросы, юноша.
Гай хотел ответить, но отец положил руку ему на плечо.
— Достаточно.
Обед продолжился, однако прежней непринуждённости уже не было. По дороге домой Гай спросил отца, почему тот остановил его.
— Потому что ты находился в чужом доме и позволил себе говорить с хозяином так, будто он обязан перед тобой отчитываться.
— Но он ведь не ответил на мой вопрос.
— Не каждый человек готов отвечать на неудобные вопросы. И не всякий разговор стоит доводить до ссоры.
— Значит, нужно молчать?
— Нет. Нужно понимать, когда молчание разумно, а когда оно становится трусостью.
Гай шёл рядом, обдумывая услышанное.
— Я не хочу соглашаться с тем, что считаю неправильным.
— И не соглашайся, если убеждён в своей правоте. Но помни: твоя задача не в том, чтобы каждый раз побеждать в споре. Гораздо важнее не потерять способность видеть собственные ошибки.
Вечером Аврелия узнала о происшествии. Она не стала ругать сына, но попросила его рассказать всё своими словами. Гай повторил разговор почти дословно, не скрывая ни своих возражений, ни недовольства отцовским вмешательством.
— Ты хотел защитить тех людей, которых даже не знаешь, — сказала мать. — Это достойное желание. Но мне хотелось бы, чтобы ты научился защищать не только тех, кто вызывает у тебя сочувствие, но и собственную мысль от поспешности.
— Я не понимаю.
— Сегодня ты услышал человека, чьи взгляды тебе не понравились. Но ты ведь не знаешь всей его жизни, не знаешь, каким путём он пришёл к своим убеждениям. Это не оправдывает несправедливость, но помогает понять, с чем именно тебе предстоит спорить.
— А если он просто жадный?
Аврелия слегка улыбнулась.
— Возможно. Но даже жадный человек способен привести убедительные доводы в свою защиту. Поэтому не торопись считать себя победителем только потому, что другой человек оказался неприятен тебе.
Она подошла к атриуму и остановилась возле восковых изображений предков.
— Посмотри на эти лица. Ты знаешь, кем были некоторые из них. Знаешь их имена, должности, заслуги. Но разве можешь утверждать, что каждый из них всегда поступал правильно?
— Нет, — ответил Гай.
— Вот именно. Прошлое нельзя принимать целиком только потому, что оно принадлежит твоей семье. И настоящее нельзя отвергать целиком только потому, что оно тебе не нравится. Человек должен учиться различать.
Гай посмотрел на изображения предков. Раньше они казались ему молчаливыми свидетелями семейного величия. Теперь он всё чаще думал о том, что за каждым именем стояла человеческая жизнь со своими поступками, ошибками и сомнениями.
— А если однажды мне придётся выбирать между тем, что правильно, и тем, что выгодно нашей семье? — спросил он.
Аврелия не ответила сразу.
— Тогда ты узнаешь, насколько хорошо усвоил всё, чему тебя учили.
Спустя некоторое время отец стал чаще брать Гая с собой на городские собрания и встречи. Он не стремился сделать из сына участника политических споров раньше времени, но считал необходимым, чтобы тот видел настоящую жизнь республики, а не только её торжественную сторону.
Гай наблюдал, как менялись лица людей в зависимости от того, кто говорил. Одни оживлялись, когда речь заходила о распределении земель, другие становились раздражёнными при упоминании народных собраний. Одни требовали соблюдения древних порядков, другие утверждали, что без перемен республика обречена на внутренние потрясения.
Особенно его поразило, что одни и те же люди могли выступать за свободу, когда речь шла об их собственных правах, и требовать строгого подчинения, когда дело касалось других.
Однажды, возвращаясь домой, Гай спросил отца:
— Почему каждый говорит, что защищает Рим, но они не могут договориться даже о том, что для него лучше?
— Потому что Рим для каждого означает нечто своё. Для одних это законы и традиции, для других — народ и его права, для третьих — богатство, земли и влияние.
— А что означает Рим для тебя?
Отец посмотрел на улицу, по которой они шли.
— Место, где живёт моя семья, где жили мои предки и где будут жить мои потомки. Но этого недостаточно, чтобы понять государство. Рим больше любой отдельной семьи, даже самой древней.
— А для меня?
— Тебе ещё предстоит ответить на этот вопрос.
Они остановились у входа в дом. Гай оглянулся на город, который постепенно погружался в вечерние сумерки. Он чувствовал, что перед ним открывается мир, куда более сложный, чем тот, который он знал по урокам. И всё же ему хотелось не отступать перед этой сложностью, не принимать готовых ответов только потому, что их произносили люди старше и влиятельнее его.
Отец заметил задумчивость сына, но не стал нарушать молчание. Он понимал, что воспитание не заключается в том, чтобы передать ребёнку все собственные убеждения. Иногда важнее позволить ему самому прийти к своим выводам, даже если путь окажется непростым.
Гай ещё не знал, что его нежелание склоняться перед чужим авторитетом однажды станет источником и силы, и опасности. Пока это было лишь свойством его характера — настойчивостью юноши, который хотел понять мир и не соглашался считать несправедливость неизбежной только потому, что так считали многие.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ. БЕГСТВО ОТ СМЕРТИ
Рим вступал в годы, когда прежние политические противоречия всё чаще превращались в открытую вражду. Люди, ещё недавно спорившие о законах и полномочиях сената, теперь начинали смотреть друг на друга как на противников. В городе становилось всё больше вооружённых сторонников влиятельных политиков, а разговоры о республике всё чаще сопровождались упоминанием силы.
Гай взрослел в этой тревожной атмосфере. Он уже не был тем мальчиком, который слушал разговоры отца, не понимая их значения. Теперь он внимательно следил за событиями, читал сообщения, приходившие из разных частей Италии, и пытался разобраться, почему государство, созданное для защиты граждан, постепенно становится ареной борьбы между самими гражданами.
Особенно часто в доме Юлиев упоминали двух людей — Гая Мария и Луция Корнелия Суллу. Первый пользовался поддержкой значительной части народа и обладал огромным военным авторитетом. Второй приобрёл известность как талантливый полководец и человек, способный добиваться поставленных целей с исключительной решительностью. Их противостояние уже не было обычным политическим спором. За каждым именем стояли сторонники, военные связи, личные амбиции и воспоминания о прежних обидах.
Однажды вечером отец Гая вернулся домой необычно поздно. Он был утомлён и почти не притронулся к ужину. Аврелия сразу заметила его состояние.
— Что-нибудь произошло? — спросила она.
— Ничего такого, о чём стоило бы говорить при слугах.
Она поняла, что муж не хочет продолжать разговор. Позднее, когда они остались одни, Гай-старший рассказал ей о последних событиях. В Италии нарастало напряжение, а противостояние политических группировок становилось всё опаснее.
— Люди снова готовы решать государственные вопросы оружием, — сказал он. — И каждый уверен, что именно он спасает республику.
— А ты?
— Я всё меньше уверен, что кто-либо из них думает о республике больше, чем о собственной власти.
Аврелия долго молчала.
— Что будет с нашим сыном?
— Пока ничего. Он должен продолжать учиться и не вмешиваться в то, чего ещё не может изменить.
Но спокойствие, на которое надеялся отец, оказалось недолгим.
Вскоре весть о смерти Гая Юлия Цезаря-старшего потрясла семью.
Он умер внезапно, когда Гаю было около шестнадцати лет. Никакого долгого прощания не было. Ещё недавно отец разговаривал с сыном, давал ему советы и обсуждал семейные дела, а теперь его место в доме занимала тишина.
Гай не сразу осознал случившееся. В первые часы он словно ждал, что отец вернётся из очередной встречи, войдёт в атриум и привычным голосом спросит о занятиях. Но этого не произошло.
Аврелия держалась с достоинством. Она принимала родственников, распоряжалась подготовкой к погребению и заботилась о том, чтобы сын не оставался один среди людей, которые выражали соболезнования, но не могли разделить его горе.
Когда церемония закончилась и дом постепенно опустел, Гай остановился перед восковым изображением отца.
— Я не успел спросить его о многом, — тихо сказал он матери.
Аврелия подошла и положила руку ему на плечо.
— Никто не успевает спросить обо всём, что хотел бы узнать.
— Теперь я должен решать сам?
— Да. Но это не означает, что ты остался без опоры. Всё, чему отец тебя учил, останется с тобой, если ты сам не откажешься от этих знаний.
Гай опустил голову. Он впервые почувствовал, что взросление иногда наступает не постепенно, а в один день, когда человек вынужден принять ответственность, к которой ещё не успел привыкнуть.
Теперь он был старшим мужчиной в семье, хотя рядом оставались мать и другие родственники. На него ложились обязанности, связанные с именем Юлиев, имуществом и будущим положением рода. Но сильнее всего его занимала не семейная ответственность, а мысль о том, что отец больше никогда не ответит на его вопросы.
Между тем политическая борьба в Риме продолжалась. После смерти Мария его сторонники не исчезли, а напряжение между ними и приверженцами Суллы достигло предела. В 82 году до нашей эры Сулла овладел Римом и установил диктатуру. За победой последовали проскрипции — списки людей, объявленных врагами государства и подлежащих уничтожению. Их имущество конфисковывали, а тех, кто помогал преследуемым, подвергали опасности.
Для многих римлян это стало временем страха. Одни покидали город, другие искали защиты у влиятельных знакомых, третьи старались не привлекать к себе внимания. Даже древнее происхождение и прежние заслуги уже не гарантировали безопасности.
Гай наблюдал, как меняется поведение людей. Те, кто прежде уверенно рассуждал о законах, теперь говорили шёпотом. Знакомые семьи внезапно исчезали из привычного круга общения. Некоторые дома пустели, а на улицах всё чаще появлялись люди, которые ещё недавно были никому не известны, но теперь распоряжались чужими судьбами.
Однажды к Аврелии пришёл родственник, взволнованный и явно напуганный.
— Вам следует быть осторожнее, — сказал он. — Сейчас опасно даже поддерживать отношения с теми, кто когда-либо принадлежал к окружению Мария.
— Наша семья не участвовала в преступлениях, — спокойно ответила Аврелия.
— Здесь уже не всегда спрашивают о преступлениях. Иногда достаточно имени или родства.
Гай, находившийся в соседней комнате, вышел к ним.
— Если человек ни в чём не виноват, почему он должен скрываться?
Родственник посмотрел на него с раздражением.
— Потому что невиновность не всегда спасает от тех, кто держит в руках власть.
— Значит, закон больше ничего не значит?
— Юноша, ты слишком прямолинеен для такого времени.
— А разве сейчас нужно быть другим?
Аврелия вмешалась, прежде чем разговор стал резким.
— Гай, оставь нас.
Мальчик подчинился, но слова родственника не давали ему покоя. Он понимал, что речь идёт уже не о политических разногласиях, а о человеческих жизнях.
Вскоре опасность приблизилась и к его собственной судьбе.
Сулла потребовал, чтобы молодой Цезарь развёлся с Корнелией, дочерью Луция Корнелия Цинны, одного из главных политических противников диктатора. Брак связывал Гая с семьёй, принадлежавшей к враждебному Сулле политическому кругу. Отказ мог дорого обойтись.
Посланники передали требование. Аврелия выслушала их, не показывая волнения. Гай стоял рядом и понимал, что решение уже не может быть отложено.
— Ты знаешь, что от тебя требуют? — спросила мать, когда посланники ушли.
— Знаю.
— Ты понимаешь последствия отказа?
— Понимаю.
— Нет, Гай. Ты можешь представлять опасность, но ещё не знаешь, каково это — жить под угрозой смерти.
Он посмотрел на неё.
— Если я соглашусь, что останется от моего слова? Я женился на Корнелии не для того, чтобы отказаться от неё при первом требовании человека, который сильнее меня.
— Иногда уступка позволяет сохранить жизнь.
— А иногда она уничтожает всё, ради чего человек живёт.
Аврелия долго смотрела на сына. Перед ней стоял уже не ребёнок, которому она объясняла, что такое смелость и осторожность. Перед ней был молодой мужчина, начинавший самостоятельно распоряжаться своей судьбой. Она могла не соглашаться с его решением, могла опасаться его последствий, но понимала, что принуждение не изменит его убеждений.
— Ты должен знать, — произнесла она наконец, — что твой выбор затронет не только тебя.
— Я знаю, мать.
— Тогда не забывай об этом ни на мгновение.
Гай отказался развестись с Корнелией.
Сулла не простил неповиновения. Молодой Юлий был лишён значительной части имущества и приданого жены, а его положение стало опасным. Вскоре он оказался в числе тех, кого преследовали по политическим причинам.
Для человека, привыкшего считать Рим своим домом, это означало необходимость покинуть город.
Отъезд готовили втайне. Гай понимал, что любое промедление может обернуться арестом. Ему пришлось оставить привычный дом, мать, жену и всё, что связывало его с прежней жизнью.
Аврелия помогала ему собраться. Она старалась сохранять спокойствие, хотя каждое движение выдавало внутреннее напряжение.
— Куда ты направишься? — спросила она.
— Пока не знаю. Постараюсь найти место, где меня не станут искать.
— А Корнелия?
— Я надеюсь, что она останется в безопасности.
— Надеяться мало. Нужно позаботиться о том, чтобы ей не пришлось расплачиваться за твоё решение.
Гай обещал сделать всё возможное.
Перед самым отъездом он остановился в атриуме. Восковые изображения предков казались ему теперь не только напоминанием о прошлом, но и немым свидетельством того, что фамильная история не всегда защищает человека от опасности. Он вспомнил отца, его слова о правде и осторожности, вспомнил мать, которая учила его не путать смелость с безрассудством.
— Ты вернёшься, — сказала Аврелия.
Это прозвучало не как предсказание, а как материнская уверенность, которую она старалась передать сыну.
Гай обнял её.
— Я вернусь.
Он вышел из дома до рассвета. Улицы ещё были пусты, и только редкие огни освещали каменные стены. Рим оставался позади, но вместе с ним не исчезала опасность. Теперь она сопровождала его повсюду.
Молодой Юлий покидал город не как побеждённый полководец и не как изгнанный преступник. Он уходил человеком, который впервые столкнулся с настоящей ценой собственного решения. Впереди его ждали неизвестность, лишения и необходимость заново завоёвывать своё положение. Но самое главное уже произошло: впервые он предпочёл риск безопасности, потому что счёл уступку недостойной себя.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Дорога, по которой Гай покинул Рим, не обещала ему ни безопасности, ни определённости. Он ехал на северо-восток, стараясь избегать больших городов и мест, где могли находиться люди, связанные с властями Суллы. Ещё недавно он был молодым представителем древнего патрицианского рода, человеком, перед которым открывались привычные пути римской карьеры. Теперь он оказался в положении беглеца, лишённого значительной части имущества и вынужденного скрывать собственное имя.
Первые дни были особенно тяжёлыми. Гай не привык к неопределённости, к ночлегам в чужих домах и к необходимости постоянно оглядываться. Он знал, что его могут задержать в любой момент, а приказ диктатора способен превратить обычную встречу с городским чиновником в смертельную опасность.
Но ещё тяжелее было отсутствие известий о близких. Он думал об Аврелии, о Корнелии, о доме, в котором прошло его детство. Иногда ему казалось, что он слышит материнский голос или видит перед собой знакомый атриум с восковыми изображениями предков. Тогда он особенно остро ощущал, насколько далеко оказался от прежней жизни.
Однажды вечером, остановившись в небольшом поселении, он встретил человека, который узнал его.
Это был бывший военный, служивший когда-то под началом одного из римских командиров. Он долго смотрел на молодого человека, словно пытался убедиться, что не ошибся.
— Ты ведь из рода Юлиев? — наконец спросил он.
Гай не стал отрицать.
— Да.
— И тебя теперь ищут?
— Если ты знаешь об этом, значит, слухи распространяются быстрее, чем я рассчитывал.
Старый воин усмехнулся.
— В Риме слухи всегда опережают гонцов. Но не всякий, кто слышал о преследовании, готов выдать человека.
— Почему ты не боишься разговаривать со мной?
— Потому что я достаточно стар, чтобы помнить, как меняются хозяева Рима. Сегодня одни приказывают, завтра другие. А человеческая жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на поклонение каждому новому победителю.
Гай внимательно посмотрел на него.
— Ты служил Марию?
— Служил Риму. По крайней мере, так я думал тогда. Потом понял, что у каждого полководца есть собственное представление о том, что значит служить государству.
Старик предложил ему переночевать в своём доме. Гай согласился, но не сразу. Он уже научился осторожности и не хотел подвергать опасности человека, который проявлял к нему доброту.
— Если тебе станет известно, что за мной идут, ты должен немедленно сообщить мне, — сказал он.
— Не беспокойся. Я давно привык замечать чужие шаги.
Этой ночью Гай впервые за долгое время спал спокойно. Не потому, что опасность исчезла, а потому, что рядом оказался человек, который не требовал от него ни оправданий, ни объяснений.
Тем временем в Риме Аврелия не прекращала попыток добиться пересмотра положения сына. Она обращалась к родственникам, знакомым и тем, кто ещё сохранял влияние при новой власти. Однако далеко не все соглашались вмешиваться.
Одни опасались Суллы, другие считали, что молодой Юлий сам виноват в случившемся. Нашлись и такие, кто советовал Аврелии отказаться от борьбы, чтобы не подвергать опасности всю семью.
Она выслушивала их спокойно, но не отступала.
— Я не прошу никого рисковать своей жизнью ради моего сына, — говорила она. — Но не стану и притворяться, будто он совершил преступление.
Однажды ей удалось встретиться с человеком, имевшим доступ к окружению диктатора. Он выслушал её доводы, но предупредил, что положение Гая остаётся крайне тяжёлым.
— Сулла не любит, когда ему противоречат, — сказал он. — Особенно люди, которые считают себя вправе поступать по собственной воле.
— Мой сын не претендовал на власть и не поднимал оружия против государства.
— Для диктатора этого может оказаться недостаточно.
— Тогда, возможно, ему стоит задуматься, что останется от государства, если невиновный человек будет вынужден бежать только потому, что не согласился разрушить собственную семью.
Собеседник не нашёл ответа. Но Аврелия заметила, что её слова произвели впечатление.
Постепенно она добилась того, чего прежде не удавалось: несколько влиятельных римлян согласились ходатайствовать за Гая. Среди них были люди, которые не разделяли политических взглядов Цезаря, но считали его преследование чрезмерным.
Особое значение имело заступничество влиятельных родственников и знакомых семьи. Благодаря их усилиям вопрос о судьбе молодого Юлия был вновь поставлен перед Суллой.
Гай тем временем продолжал путь. Он не знал, удастся ли ему вернуться в Рим, и постепенно привыкал к мысли, что прежняя жизнь может остаться позади.
В одном из городов он получил известие, что положение изменилось. Человек, доставивший письмо, не знал подробностей, но сообщил, что за него вступились влиятельные римляне и что диктатор, по-видимому, готов пересмотреть своё решение.
Гай прочёл письмо несколько раз.
— Значит, мне можно возвращаться? — спросил он.
— Пока никто не даст тебе полной гарантии, — ответил посланник. — Но положение стало менее опасным.
— А что говорит Сулла?
— Говорят, он недоволен твоим упрямством. Однако его окружение советует ему не доводить дело до конца.
Гай задумался.
— Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал из-за меня.
— Тогда тебе следует быть осторожнее, когда вернёшься.
Посланник ушёл, а Гай ещё долго сидел над письмом. Он чувствовал облегчение, но вместе с тем понимал: возвращение не будет простым. Он уже не мог смотреть на Рим глазами прежнего юноши.
Когда Гай наконец получил возможность вернуться, он не стал медлить. Дорога к городу показалась ему одновременно знакомой и чужой. Те же поля, те же поселения, те же дороги, по которым он ездил прежде, теперь напоминали ему о времени, когда он ещё не знал, насколько хрупким может оказаться положение человека.
Приближаясь к Риму, он всё чаще думал о матери. Ему хотелось увидеть её как можно скорее, убедиться, что она здорова и что долгие месяцы тревоги не сломили её.
Дом встретил его тишиной. Аврелия находилась в атриуме, когда слуга сообщил о возвращении сына. Она поднялась ещё до того, как он вошёл.
Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.
— Ты вернулся, — сказала она.
— Я обещал.
Она обняла его, и только тогда Гай почувствовал, насколько сильно соскучился по дому.
— Как ты? — спросил он.
— Лучше теперь, когда вижу тебя перед собой.
— Я слышал, что ты пыталась добиться моего освобождения.
— Я делала то, что должна была сделать мать.
— Ты рисковала.
— Разве ты думал, что я позволю тебе одному нести последствия нашего общего несчастья?
Гай опустил голову. Он знал, что мать пережила не меньше, чем он сам, и что его решение, каким бы принципиальным оно ни казалось ему, принесло ей немало страданий.
— Прости меня.
Аврелия внимательно посмотрела на сына.
— Не проси прощения за то, что остался верен своему решению. Но впредь не забывай, что даже самые благородные поступки могут причинять боль тем, кто тебя любит.
Он кивнул.
Затем Гай спросил о Корнелии. Аврелия рассказала, что та пережила тяжёлое время, но осталась верна мужу. Услышав это, он впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.
Вскоре он встретился с женой. Их разговор был долгим и не требовал посторонних свидетелей. Корнелия не стала упрекать его за отъезд, а Гай не пытался представить пережитое как подвиг.
— Я боялся, что больше не увижу тебя, — признался он.
— Я тоже боялась, — ответила она. — Но ещё больше боялась, что однажды ты вернёшься человеком, который перестал верить собственным словам.
Гай взял её за руки.
— Этого не произошло.
— Я вижу.
Возвращение в Рим не означало, что опасность исчезла. Сулла по-прежнему обладал огромной властью, а память о преследованиях была слишком свежей, чтобы люди могли чувствовать себя свободно. Гай понимал, что ему необходимо восстановить своё положение, но теперь он иначе смотрел на политическую жизнь.
Он видел, как быстро меняются отношения между людьми, когда на кону оказывается безопасность. Те, кто прежде называл его другом, избегали встреч. Некоторые знакомые делали вид, будто ничего не произошло. Другие, напротив, проявляли участие, которого он не ожидал.
Особенно его поразило поведение одного из прежних приятелей семьи. Когда-то этот человек часто бывал в доме Юлиев и говорил о чести, верности и древних римских добродетелях. Теперь он при встрече поспешил перейти на другую сторону улицы.
Гай заметил его, но не окликнул.
Вечером он рассказал об этом матери.
— Ты разочарован? — спросила Аврелия.
— Скорее удивлён. Я думал, что знаю его лучше.
— Иногда несчастье не меняет людей, а только показывает, какими они были прежде.
— Значит, я должен теперь никому не доверять?
— Нет. Но доверие не следует раздавать только потому, что человек умеет красиво говорить.
Гай задумался.
— Мне кажется, я стал иначе понимать отца.
— Почему?
— Он часто говорил, что в политике нельзя судить о человеке только по его словам. Теперь я начинаю понимать, что он имел в виду.
Аврелия посмотрела на сына с тихой печалью.
— Жаль, что для этого тебе пришлось пройти через такое испытание.
В тот вечер Гай долго стоял у открытого окна. Рим жил своей обычной жизнью, но теперь он знал, что за внешним спокойствием может скрываться страх, а за громкими словами о свободе — желание подчинить других. Он вернулся домой, однако прежним человеком уже не был. Пережитое научило его осторожности, но не заставило отказаться от собственных убеждений. И, пожалуй, именно это было главным итогом его возвращения: он понял, что достоинство человека проверяется не тогда, когда ему ничего не угрожает, а тогда, когда за верность самому себе приходится платить.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ЦЕНА ПЕРВОГО ВЫБОРА
Возвращение в Рим не принесло Гаю Юлию Цезарю прежнего спокойствия. Город постепенно привыкал к власти Суллы, но это спокойствие было обманчивым. После кровавых расправ многие предпочитали не вспоминать о недавних событиях, а те, кто сохранил имущество и положение, старались не задавать лишних вопросов. Победители утверждали, что республика спасена, побеждённые учились молчать, а простые граждане надеялись, что самое страшное уже позади.
Гай видел, что страх изменил не только политическую жизнь, но и повседневные отношения между людьми. На Форуме стало меньше открытых споров. В богатых домах осторожнее выбирали гостей. Даже старые знакомые, прежде свободно обсуждавшие государственные дела, теперь предпочитали говорить о торговле, семейных заботах и погоде.
Ему предстояло решить, каким образом жить дальше.
Он мог остаться в Риме, восстановить связи семьи и постепенно возвращать утраченное положение. Но тогда пришлось бы учитывать настроения новой власти и избегать всего, что могло вызвать подозрение. Другой путь предполагал службу вдали от столицы, где можно было приобрести опыт, заслужить уважение и на некоторое время отойти от опасной политической атмосферы.
Аврелия не торопила сына с решением. Она понимала, что после пережитого ему необходимо самому определить направление своей жизни.
Однажды вечером Гай заговорил об этом с матерью.
— Я не хочу всю жизнь оглядываться, прежде чем сказать то, что думаю.
— Тогда тебе придётся научиться отвечать за свои слова.
— Я готов.
— Готовность — ещё не опыт, Гай. Ты уже убедился, что одно решение может изменить судьбу человека. Но теперь тебе предстоит понять, как жить после такого решения.
— Иногда мне кажется, что я слишком рано оказался перед выбором, который должен был сделать человек гораздо старше меня.
— Возможно. Но возраст не всегда определяет, когда приходит время отвечать за собственную жизнь.
Он посмотрел на мать.
— Ты жалеешь, что я отказался развестись с Корнелией?
Аврелия задумалась.
— Я жалею о том, что тебе пришлось рисковать жизнью. Но не стану говорить, что ты должен был поступить иначе. Ты принял решение, которое считал правильным, и выдержал его последствия. Теперь важно не превратить этот поступок в повод считать себя лучше других.
— Я не думаю, что лучше.
— Хорошо. Потому что человек, однажды проявивший твёрдость, ещё не становится мудрым. Иногда твёрдость спасает его, а иногда мешает увидеть очевидное.
Гай запомнил эти слова. Они казались ему особенно важными после всего, что произошло.
Вскоре он начал готовиться к отъезду на Восток. Ему предстояло поступить на военную службу и приобрести опыт, которого не могли дать ни семейные беседы, ни занятия риторикой, ни наблюдения за сенатскими спорами.
В то время римское государство продолжало вести войны за пределами Италии. На Востоке сохранялось напряжение, связанное с противостоянием Рима и понтийского царя Митридата VI. Римские полководцы стремились укрепить влияние республики в провинциях, а местные правители внимательно следили за переменами в политике великой державы.
Гай понимал, что военная служба откроет ему новый мир. Там он встретится с людьми, для которых происхождение и красноречие будут иметь гораздо меньшее значение, чем способность переносить трудности, сохранять дисциплину и принимать решения в опасной обстановке.
Перед отъездом он встретился с одним из старых знакомых отца, который когда-то служил в армии и теперь жил в Риме.
— Ты собираешься на Восток? — спросил тот.
— Да. Мне кажется, сейчас это лучший путь.
— Военная служба не похожа на то, что ты видел на городских собраниях.
— Я понимаю.
— Нет, пока не понимаешь. В Риме человек может произнести прекрасную речь и получить поддержку толпы. В походе ему придётся делить с другими холод, голод, усталость и опасность. Там быстро выясняется, чего стоят его слова.
— Именно поэтому я и хочу отправиться туда.
Старый воин внимательно посмотрел на него.
— Тогда запомни: солдаты не обязаны любить своего командира. Но они должны понимать, что он не бросит их ради собственного спасения.
— А если командир ошибётся?
— Хороший командир первым признает ошибку, пока она ещё не погубила людей.
Гай задумался. Он всё чаще замечал, что настоящая власть требует не только умения приказывать, но и готовности отвечать за тех, кто вынужден подчиняться.
Первые дни после отъезда из Рима были наполнены дорожными заботами. Гай знакомился с людьми, которые направлялись в те же края, слушал рассказы ветеранов и постепенно привыкал к мысли, что его жизнь теперь будет связана с военной службой.
Один из попутчиков, молодой человек из всаднического сословия, по имени Марк, разговорился с ним во время остановки.
— Ты ведь из знатной семьи? — спросил он.
— Из древнего патрицианского рода.
— Тогда зачем тебе армия? Мог бы остаться в Риме и искать должность.
— Для этого мне ещё предстоит многое сделать.
— Но у тебя есть имя, связи, родственники. Другие начинают почти с нуля.
— Имя может открыть дверь, — ответил Гай. — Но оно не научит человека тому, что находится за этой дверью.
Марк рассмеялся.
— Хорошо сказано. Ты всегда так отвечаешь?
— Только когда меня спрашивают.
— А если я скажу, что происхождение всё-таки решает многое?
— Тогда я соглашусь. Но не во всём.
Они продолжили разговор. Марк оказался человеком наблюдательным, хотя и несколько самоуверенным. Он был убеждён, что в римской жизни всё определяется положением, деньгами и нужными знакомствами. Гай не спорил с ним без необходимости, но внутренне всё чаще возвращался к мысли, что человек должен доказать собственную состоятельность поступками.
Впервые он почувствовал, что покидает Рим не просто ради безопасности. Перед ним открывалась возможность увидеть мир за пределами привычного круга, испытать себя и понять, каким человеком он хочет стать.
Когда Гай прибыл на Восток, его встретила совершенно иная жизнь. Здесь римская власть существовала среди народов с древними обычаями, собственными государственными традициями и представлениями о достоинстве. Города были непохожи на Рим, языки звучали непривычно, а местные жители порой с недоверием относились к прибывшим легионерам.
Гай внимательно наблюдал за происходящим. Он видел, как римские чиновники решают вопросы управления, как военные требуют выполнения приказов, как торговцы пытаются воспользоваться присутствием армии для собственной выгоды. Постепенно ему становилось ясно, что могущество Рима держится не только на легионах, но и на сложной системе соглашений, обязательств и взаимных интересов.
Военная служба потребовала от него дисциплины. Приходилось подчиняться приказам, переносить неудобства, терпеть жару и долгие переходы. Он учился обращаться с оружием, знакомился с военным устройством и наблюдал за действиями опытных командиров.
Однажды во время стоянки он стал свидетелем спора между римским офицером и местным жителем. Последний жаловался на то, что солдаты забрали у него имущество без надлежащей оплаты.
— Армия не может останавливаться из-за каждого недовольного торговца, — раздражённо произнёс офицер.
— Но если ваши люди забирают то, что им не принадлежит, почему мы должны считать вас защитниками? — ответил местный житель.
Офицер приказал ему замолчать.
Гай вмешался, попросив проверить обстоятельства дела. Выяснилось, что жалоба была обоснованной: несколько солдат действительно забрали товары, не рассчитавшись.
— Их следует наказать, — сказал Гай.
Офицер посмотрел на него с недовольством.
— Ты слишком серьёзно относишься к жалобам местных жителей.
— Если мы требуем от них подчинения, то должны сами соблюдать установленные правила.
— Ты ещё молод и не понимаешь, как действует армия.
— Возможно. Но я понимаю, что человек, которому не доверяют, не сможет рассчитывать на искреннюю поддержку.
Офицер не стал продолжать спор. Вопрос был передан командованию, и пострадавшему выплатили компенсацию.
Этот случай не сделал Гая известным, но оставил в его памяти важный след. Он понял, что власть проверяется не только победами и приказами. Иногда её истинное лицо проявляется в отношении к человеку, который не способен оказать сопротивление.
В свободные часы Гай писал Корнелии. Его письма были сдержанными, но в них чувствовалось желание сохранить близость, несмотря на расстояние. Он рассказывал о службе, о людях, которых встречал, о непривычных городах и о том, как постепенно меняется его взгляд на мир.
Корнелия отвечала ему, сообщала новости из Рима и передавала приветы от Аврелии. Она не требовала от мужа обещаний, что он скоро вернётся. Оба понимали, что обстоятельства пока не позволяют им самим распоряжаться временем.
В одном из писем она написала:
«Я рада, что ты находишь в своей новой жизни дело, которое считаешь важным. Но не забывай, что за пределами Рима есть люди, которые ждут твоего возвращения. Не позволяй службе и честолюбию отнять у тебя способность оставаться человеком».
Гай перечитал эти строки несколько раз. Он понял, что Корнелия видит опасность, которую он сам пока не хотел признавать: стремление доказать собственную состоятельность может постепенно превратиться в желание постоянно превосходить других.
Он сложил письмо и убрал его среди личных вещей.
Впереди его ждали новые испытания. Первое решение, принятое им вопреки воле Суллы, уже изменило его жизнь. Теперь ему предстояло доказать, что пережитое не сделало его пленником собственной гордости, а военная служба не превратила стремление к достоинству в обычное честолюбие. Гай ещё не знал, куда приведёт его этот путь, но впервые за долгое время чувствовал, что движется не только прочь от опасности, но и навстречу собственной судьбе.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. РИМСКИЕ МАСКИ
Восток постепенно открывал Гаю Юлию Цезарю мир, который невозможно было увидеть из окон римского дома или с возвышения, где выступали ораторы. Здесь он впервые в полной мере столкнулся с тем, что могущество государства не всегда означает уважение к нему, а громкие заявления о справедливости нередко скрывают обыкновенное стремление к выгоде.
Римляне называли себя носителями порядка и закона. Но местные жители видели в них прежде всего представителей державы, которая могла потребовать налоги, вмешаться в дела города или изменить судьбу целой области. Одни встречали римских воинов с надеждой, другие — с опаской, третьи старались извлечь пользу из нового положения вещей.
Гай не спешил выносить суждения. Он наблюдал, слушал и постепенно учился различать людей за их общественными положениями.
Однажды ему довелось присутствовать при встрече римского представителя с городскими старейшинами. Переговоры касались поставок продовольствия и выполнения обязательств перед римской армией. Представитель говорил вежливо, почти дружелюбно, но за его любезностью ощущалась твёрдая уверенность человека, который привык получать желаемое.
Один из старейшин, седой мужчина с усталым лицом, долго выслушивал его, а затем ответил:
— Мы готовы исполнить соглашение. Но наши запасы не безграничны. Если забрать всё, что вы требуете, людям нечем будет кормить семьи.
— Рим не просит невозможного, — спокойно произнёс чиновник.
— Для вас, возможно, это лишь цифры на табличке. Для нас — хлеб, который должен остаться в домах.
Чиновник не изменился в лице.
— Обязательства должны выполняться.
После окончания встречи Гай задержался, чтобы поговорить со стариком.
— Вы считаете, что с вами поступили несправедливо?
— Я считаю, что люди, которые никогда не испытывали нужды, легко распоряжаются чужим хлебом.
— Но ведь соглашение было заключено добровольно?
Старик внимательно посмотрел на него.
— Молодой римлянин, когда большой город предлагает маленькому соглашение, тот обычно хорошо понимает, что отказ может обойтись ему дороже согласия.
Гай не нашёл немедленного ответа.
— Вы ненавидите Рим?
— Нет. Я слишком стар, чтобы ненавидеть целый народ. Среди римлян есть достойные люди. Но я научился опасаться тех, кто считает силу доказательством собственной правоты.
Эти слова надолго остались в памяти молодого Юлия.
Вскоре Гай познакомился с другим человеком, совершенно непохожим на старейшину. Это был богатый местный торговец, который свободно говорил по-гречески и поддерживал отношения с римскими чиновниками. Он часто бывал в расположении военных, приносил подарки и охотно предлагал свои услуги.
Однажды торговец пригласил нескольких римских офицеров к себе на обед. Среди приглашённых оказался и Гай.
Дом был просторным, украшенным мозаиками и изображениями восточных богов. Слуги подавали блюда, а хозяин непрерывно рассказывал о своей преданности Риму.
— Я всегда восхищался вашей республикой, — говорил он. — Ваша сила, ваши законы, ваша дисциплина заслуживают уважения. Для меня большая честь принимать римских воинов.
Один из офицеров улыбнулся:
— Похоже, ты знаешь, как расположить к себе гостей.
— Я лишь говорю то, что думаю.
Гай слушал, но вскоре заметил, что торговец постоянно переводит разговор к вопросам поставок и торговли. Он расхваливал свои склады, рассказывал о выгодных маршрутах и осторожно намекал, что мог бы стать незаменимым посредником между римской армией и местными купцами.
После обеда Гай спросил одного из офицеров:
— Ты доверяешь этому человеку?
— А почему нет? Он полезен.
— Я спросил не об этом.
Офицер усмехнулся.
— Доверие в подобных делах редко бывает безусловным. Мы получаем от него то, что нам нужно, а он получает возможность зарабатывать. Пока наши интересы совпадают, всё устраивает обе стороны.
— А если перестанут совпадать?
— Тогда мы найдём другого торговца.
Гай задумался. Он видел, что здесь никто не притворяется бескорыстным, но ему было неприятно наблюдать, как человеческие отношения превращаются в расчёт.
Позднее он снова встретил торговца и спросил его прямо:
— Вы действительно так восхищаетесь Римом, как говорили за обедом?
Тот рассмеялся.
— Молодой человек, вы слишком серьёзно воспринимаете застольные речи.
— Разве вы не говорили правду?
— Я говорил то, что помогает мне жить в согласии с теми, от кого зависит моя торговля. Разве это преступление?
— Нет. Но это не то же самое, что уважение.
Торговец некоторое время смотрел на него, затем пожал плечами.
— Возможно. Но вы ещё молоды. Когда станете старше, поймёте, что не всякую правду следует произносить вслух.
Гай покинул его дом с неприятным чувством. Он всё яснее видел, что люди нередко надевают маски не только для того, чтобы обмануть окружающих, но и для того, чтобы защитить собственное положение.
Военная служба тем временем продолжалась. Гай привыкал к распорядку, учился переносить трудности и наблюдал за командирами. Он видел людей, которые умели внушать уважение без громких слов, и тех, кто пытался компенсировать недостаток авторитета суровостью.
Особенно его заинтересовал один опытный центурион, отличавшийся немногословностью. Солдаты уважали его не за происхождение и не за богатство, а за то, что он никогда не требовал от других того, чего не был готов сделать сам.
Однажды после трудного перехода Гай увидел, как центурион помогал раненому легионеру. Он не ограничился приказом позвать лекаря, а сам поддерживал солдата, пока тот не оказался в безопасном месте.
— Ты давно служишь? — спросил его Гай позднее.
— Достаточно давно, чтобы перестать считать годы.
— Тебя уважают солдаты.
— Уважение не выдаётся вместе с должностью.
— А как его заслужить?
Центурион посмотрел на него с некоторым удивлением.
— Не обманывать людей. Не бросать их в беде. Не требовать невозможного только потому, что у тебя есть право приказывать.
— А если приказ необходимо выполнить, хотя он кажется несправедливым?
— Тогда сначала подумай, действительно ли он необходим. Но если ты командир, помни: отвечать придётся не только за приказ, но и за тех, кто его исполнит.
Гай слушал внимательно. Он понимал, что перед ним не философ и не оратор, но слова этого человека казались ему убедительнее многих речей, которые он слышал в Риме.
В тот вечер он впервые записал для себя несколько мыслей о военной власти и ответственности. Он не знал, пригодятся ли они когда-нибудь, но чувствовал, что должен сохранить их.
Прошло некоторое время. Весть о том, что положение Суллы остаётся прочным, доходила до восточных провинций, однако здесь она уже не вызывала такого страха, как прежде. Для многих людей римская политика была далёкой игрой влиятельных семейств, последствия которой ощущались главным образом через налоги, военные требования и решения наместников.
Гай всё чаще думал о Риме. Ему хотелось вернуться, вновь увидеть мать и Корнелию, но он понимал, что пока рано считать своё положение окончательно восстановленным.
Однажды он получил письмо от Аврелии. Мать сообщала, что здоровье её удовлетворительно, дела семьи постепенно приходят в порядок, а в городе по-прежнему много разговоров о политике. В конце письма она добавила несколько строк, которые Гай перечитал особенно внимательно:
«Не стремись доказать всем, что ты сильнее обстоятельств. Иногда человеку достаточно сохранить себя и не позволить обстоятельствам изменить то, что в нём действительно важно».
Он сложил письмо и долго держал его в руках.
За время службы он стал осторожнее, научился меньше доверять красивым обещаниям и внимательнее относиться к поступкам. Но он не хотел превращаться в человека, который видит во всех окружающих только возможных противников.
Римские маски встречались повсюду — в политике, торговле, военном управлении и даже в дружбе. Однако Гай начинал понимать, что за каждой маской скрывается не только ложь. Иногда человек прятал страх, иногда — слабость, иногда — желание сохранить достоинство в обстоятельствах, которые не оставляли ему выбора. И чтобы судить о человеке, нужно было научиться видеть не только то, что он показывает миру, но и то, чего боится показать самому себе.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДОРОГА К СЛАВЕ
К тому времени Гай уже не был неопытным юношей, покинувшим Рим после конфликта с Суллой. Военная служба изменила его представления о людях, о власти и о самом себе. Он научился терпению, понял значение дисциплины и увидел, что даже самый способный человек не может добиться успеха в одиночку.
Но вместе с опытом в нём росло честолюбие.
Он не скрывал от себя, что хочет добиться высокого положения. Ему хотелось не просто вернуть утраченное семейное влияние, но и доказать, что имя Юлиев не станет очередной строкой в списке древних родов, утративших значение. Он стремился к деятельности, которая позволила бы ему оставить заметный след в жизни государства.
Однако теперь его честолюбие было сложнее прежнего. Он уже понимал, что власть не является наградой за происхождение, а слава может оказаться опасной для человека, который начинает принимать восхищение окружающих за доказательство собственной исключительности.
Вскоре обстоятельства предоставили ему возможность проявить себя.
Во время одной из военных операций Гай оказался среди тех, кто должен был участвовать в организации обороны и поддержании порядка в лагере. Война на Востоке требовала от римлян не только боевой решительности, но и умения действовать среди городов, населённых разными народами. Ошибка в переговорах могла вызвать восстание, а неосторожное обращение с местными жителями — лишить армию необходимой поддержки.
Гай старался не ограничиваться исполнением поручений. Он внимательно изучал обстановку, интересовался местными обычаями, расспрашивал переводчиков и военных о положении в соседних городах. Ему хотелось понять не только то, что происходило непосредственно перед ним, но и причины происходящего.
Один из старших офицеров однажды заметил:
— Ты задаёшь слишком много вопросов.
— Разве это плохо?
— Для человека, который хочет быстро продвинуться по службе, иногда лучше меньше спрашивать и больше выполнять.
— А если приказ основан на неверном представлении о ситуации?
— Тогда придётся исправлять последствия.
— Но разве не лучше предупредить ошибку заранее?
Офицер усмехнулся.
— Ты всё ещё веришь, что мир устроен разумно.
— Нет. Я просто не хочу добавлять к его беспорядку собственную небрежность.
Старший военный рассмеялся, но в его взгляде появилось уважение.
Вскоре Гаю представилась возможность проявить личную храбрость. Во время столкновения с противником он действовал решительно и не растерялся в момент, когда обстановка стала опасной. Он не совершил ничего, что могло бы сразу превратить его в героя всей армии, но его поведение заметили.
Особенно важно было то, что он не пытался присвоить себе чужие заслуги. Когда один из офицеров похвалил его за успешное выполнение поручения, Гай указал на солдат, которые обеспечили успех операции.
— Без них ничего бы не получилось, — сказал он.
— Но решение принимал ты.
— Решение ничего не стоит, если люди не способны его выполнить.
Офицер посмотрел на него внимательно.
— Запомни, молодой Юлий: далеко не каждый командир думает так.
Гай не ответил. Он понимал, что ещё слишком мало знает о настоящем военном руководстве, чтобы делать выводы о себе.
После столкновения он помог организовать отправку раненых и проверку запасов. Вечером, когда основная работа была закончена, к нему подошёл тот самый центурион, с которым он прежде беседовал о доверии солдат.
— Сегодня ты не растерялся, — заметил он.
— Мне повезло.
— Удача помогает тем, кто не теряет голову. Но не думай, что один удачный день делает тебя воином.
— Я и не думаю.
— Хорошо. Самые опасные люди в армии — не те, кто боится. А те, кто после первой победы перестаёт бояться вообще.
Гай улыбнулся.
— Постараюсь не стать одним из них.
Вскоре он оказался в Митилене, на острове Лесбос, где римляне вели военные действия против противников своего влияния. Именно здесь молодой Цезарь проявил себя в обстоятельствах, которые впоследствии принесли ему известность.
Римский полководец Марк Минуций Терм поручил ему дипломатическую миссию к правителю Вифинии Никомеду IV. Римлянам требовалась помощь в кораблях, и Гай должен был добиться содействия союзного царя.
Поручение было важным. От его выполнения зависели не только военные приготовления, но и отношения Рима с одним из восточных государей.
Гай отправился в Вифинию и сумел добиться необходимой поддержки. Он проявил себя как способный переговорщик, умеющий говорить с представителями чужой культуры и при этом не забывать об интересах своего государства.
Позднее недоброжелатели распространяли слухи о его близости с Никомедом. Эти разговоры сопровождали Цезаря ещё долгие годы, становясь предметом насмешек и политических выпадов. Истинные обстоятельства их отношений остаются предметом споров, но сам эпизод показывает, насколько рано вокруг молодого Юлия начали возникать легенды, которые могли использовать его противники.
Гай не мог управлять всеми слухами. Он постепенно усваивал, что общественная жизнь Рима редко ограничивается тем, что человек действительно совершил. Поступок может быть забыт, а насмешка — повторяться десятилетиями, если она оказывается удобной для политической борьбы.
Во время осады Митилены Цезарь оказался в ситуации, когда его личная храбрость получила официальное признание.
В одном из боевых эпизодов римские воины столкнулись с серьёзным сопротивлением. Сражение развивалось напряжённо, и в какой-то момент один из римских солдат оказался в опасности. Гай не остался в стороне. Он проявил мужество, которое заметили его командиры и товарищи.
За проявленную храбрость он был удостоен гражданской короны — Corona Civica, одной из наиболее почётных военных наград Рима. Её вручали за спасение жизни римского гражданина в бою.
Эта награда имела особое значение. Она была не просто знаком отличия, а признанием того, что человек рисковал собственной жизнью ради другого гражданина.
Когда Гай получил её, он не стал произносить длинной речи. Он понимал, что впереди ещё много испытаний и что одна награда не определяет всей человеческой судьбы.
Один из товарищей поздравил его:
— Теперь о тебе будут говорить в Риме.
— Возможно.
— Ты не рад?
— Рад. Но больше всего я рад тому, что тот человек остался жив.
Товарищ покачал головой.
— Ты странный человек, Юлий. Другой на твоём месте уже рассказывал бы всем о собственном подвиге.
— Если мне придётся постоянно рассказывать о нём, значит, я слишком мало сделал после него.
Тем временем политическая ситуация в Риме изменилась. Сулла умер в 78 году до нашей эры. Его смерть не означала немедленного возвращения прежней республиканской жизни, но ослабила власть тех, кто прежде опирался на его авторитет.
В столице вновь начались споры о его наследии. Одни защищали проведённые им реформы и утверждали, что диктатура восстановила порядок. Другие требовали отмены ограничений и возвращения политических прав тем, кто пострадал от его правления.
Гай внимательно следил за новостями. Он понимал, что возвращение в Рим теперь может открыть перед ним новые возможности. Но прежде чем сделать этот шаг, он хотел завершить службу и не возвращаться человеком, который лишь спасся от преследования.
Он получил известие от Корнелии. Она писала, что Аврелия по-прежнему здорова, что семья ждёт его возвращения и что в Риме снова появились люди, готовые открыто говорить о политике.
В конце письма она добавила:
«Ты всегда стремился к большему, чем простая спокойная жизнь. Я понимаю это и не хочу удерживать тебя от твоего пути. Но помни, что слава не умеет любить, прощать или ждать. Это умеют только люди».
Гай перечитал эти строки и отложил письмо.
Он уже знал, что хочет вернуться в Рим. Там находились его семья, его прошлое и будущее, которое он ещё не мог представить. Но теперь он возвращался не только ради восстановления положения. Он хотел участвовать в жизни государства, влиять на происходящее и добиться того, чтобы его голос был услышан.
Впервые дорога к славе перестала казаться ему далёкой мечтой. Он понимал, что она будет трудной, что придётся терпеть поражения, сталкиваться с завистью и отвечать за собственные решения. Но он уже не боялся трудностей так, как прежде.
За его плечами оставались изгнание, служба, первые испытания и военная награда. Впереди был Рим — город, который когда-то заставил его бежать, а теперь вновь призывал к себе. И Гай Юлий Цезарь возвращался туда с намерением занять своё место среди людей, от которых зависела судьба республики.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПУТЬ К ВЕРШИНЕ
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. СОЮЗ СИЛЬНЫХ
Когда Гай Юлий Цезарь вернулся в Рим, город уже жил другими политическими ожиданиями. Суллы не было в живых, его сторонники постепенно теряли прежнюю уверенность, а противники диктатуры вновь заговорили о восстановлении прав, которых республика лишилась за годы насилия.
Но смерть диктатора не могла мгновенно залечить раны государства. Слишком многие получили выгоду от прежнего порядка, слишком многие потеряли близких и имущество, слишком глубоко укоренился страх перед новой расправой. Рим снова спорил о свободе, однако каждый понимал её по-своему.
Гай вернулся человеком, который успел узнать цену политического неповиновения и почувствовать, насколько ненадёжными могут быть общественные связи. Военная служба дала ему опыт и признание, но не принесла богатства, необходимого для успешной политической карьеры. Значительную часть семейного состояния он утратил, а восстановление прежнего положения требовало времени.
Первым делом он посетил Аврелию.
Мать встретила его в атриуме. Она постарела, но сохранила ту же осанку и внимательный взгляд, которые он помнил с детства.
— Теперь ты выглядишь иначе, — сказала она, рассматривая сына.
— Надеюсь, не хуже.
— Не в этом дело. Ты стал спокойнее. Раньше тебе хотелось немедленно отвечать на каждое возражение.
— А теперь?
— Теперь ты сначала слушаешь. Это уже немало.
Гай улыбнулся.
— Значит, служба пошла мне на пользу.
— Возможно. Но не думай, что военный опыт научил тебя всему. В Риме есть опасности, против которых нельзя выставить легион.
Он понимал, что мать говорит о политике.
Позднее он встретился с Корнелией. Их семейная жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. После долгой разлуки им предстояло заново привыкнуть к присутствию друг друга, к ежедневным разговорам и общим заботам. Гай рассказывал о Востоке, Корнелия — о Риме. Иногда они спорили, но теперь оба лучше понимали, насколько важна способность слышать другого.
Вскоре Цезарь начал выступать на Форуме. Он не располагал средствами, которыми могли похвастаться некоторые представители знатных семей, но обладал хорошим образованием, природным даром убеждения и умением запоминать детали чужих рассказов.
Он выступал в судебных разбирательствах, защищал людей, чьи дела привлекали общественное внимание, и постепенно приобретал известность как оратор. Его речь отличалась энергией, ясностью и тщательной подготовкой. Он не пытался подражать каждому знаменитому оратору, хотя внимательно изучал их приёмы.
Однажды после судебного выступления к нему подошёл пожилой гражданин.
— Ты говорил о справедливости так, словно действительно веришь в неё.
— А разве можно говорить иначе?
— Можно. Многие делают это каждый день.
— Тогда зачем вы пришли меня слушать?
Старик усмехнулся.
— Хотел проверить, не изменилось ли что-нибудь в нашем городе.
— И что вы думаете?
— Пока не знаю. Но советую тебе помнить: люди любят слушать тех, кто обещает защитить их интересы. Однако ещё больше они любят тех, кто действительно способен что-нибудь сделать.
Цезарь запомнил эти слова.
Он всё чаще замечал, что в политической жизни недостаточно иметь правильные убеждения. Необходимо обладать средствами для их осуществления, находить союзников и уметь действовать в обстоятельствах, которые редко складываются идеально.
Именно тогда он начал внимательнее присматриваться к людям, способным влиять на судьбу республики.
Среди них особенно выделялись два человека.
Первым был Гней Помпей, прославившийся военными успехами и пользовавшийся значительным авторитетом среди солдат и граждан. Он был моложе многих влиятельных политиков, но уже обладал огромным состоянием и военной репутацией. Его называли Великим, и это прозвище отражало не только честолюбие самого полководца, но и ожидания его сторонников.
Вторым был Марк Лициний Красс — один из богатейших людей Рима. Его состояние позволяло ему оказывать влияние на политиков, поддерживать нужных кандидатов и приобретать расположение тех, кому требовалась финансовая помощь. Он понимал, что деньги открывают двери, но также знал, что одних денег недостаточно для получения высшей власти.
Помпей и Красс были разными людьми. Один привык опираться на военную славу, другой — на богатство и разветвлённые связи. Оба стремились к признанию и влиянию, но их интересы далеко не всегда совпадали.
Цезарь наблюдал за ними с интересом. Он понимал, что ни один из них не может считаться простым человеком, которого легко привлечь на свою сторону. Каждый имел собственные цели, собственное представление о будущем и достаточно ресурсов, чтобы отстаивать свои интересы.
Однажды в доме общего знакомого Гай оказался за одним столом с человеком, связанным с окружением Красса. Разговор зашёл о состоянии республики.
— Риму необходимы сильные люди, — заявил собеседник. — Слишком долго государство страдает от нерешительности.
— Сильные люди нужны, — согласился Цезарь. — Но вопрос в том, кто определяет, что именно они должны делать.
— Народ определяет это своим доверием.
— Народ может ошибаться.
— А сенат, по-твоему, никогда не ошибается?
Гай улыбнулся.
— Именно поэтому я не хотел бы передавать всю ответственность ни одному человеку.
Собеседник внимательно посмотрел на него.
— Ты говоришь осторожно. Но сам явно стремишься к влиянию.
— Разве желание участвовать в управлении государством обязательно означает стремление подчинить его себе?
— Нет. Но обычно одно постепенно приводит к другому.
Цезарь не стал возражать. Он уже знал, что в Риме многие видят в чужом честолюбии прежде всего отражение собственного.
К середине десятилетия политические противоречия усилились. Помпей возвращался с Востока после успешных кампаний, но сенат не спешил удовлетворять все его требования. Особенно важным для него было утверждение распоряжений, сделанных на завоёванных территориях, и решение вопросов, связанных с землёй для ветеранов.
Красс, в свою очередь, был заинтересован в пересмотре некоторых финансовых решений и укреплении положения всаднического сословия.
Оба располагали значительными возможностями, но по отдельности сталкивались с сопротивлением влиятельных сенатских кругов.
Цезарь понял, что между ними существует пространство для политического соглашения. Он не был богат, не командовал армиями и ещё не занимал высших должностей. Но у него было то, чего не хватало многим влиятельным людям: способность устанавливать отношения с разными группами и находить общий язык с теми, кто прежде предпочитал держаться в стороне.
Он начал осторожно сближаться с представителями обоих кругов.
Его не всегда принимали всерьёз. Некоторые считали молодого Юлия слишком честолюбивым, другие напоминали о его прежнем конфликте с Суллой. Но Цезарь умел слушать, не показывая раздражения, и не торопился раскрывать все свои намерения.
Однажды он встретился с человеком, который хорошо знал Красса.
— Ты хочешь, чтобы он поддержал тебя? — спросил тот.
— Я хочу, чтобы мы нашли общие интересы.
— Это не одно и то же.
— Иногда именно с этого начинаются самые прочные соглашения.
— А если интересы разойдутся?
— Тогда придётся договариваться снова.
Собеседник рассмеялся.
— Ты говоришь так, словно политика — это торговля.
— Разве она всегда бывает чем-то другим?
Постепенно Цезарь понял, что ему предстоит решить одну из самых сложных задач: каким образом соединить людей, которые не доверяют друг другу, но нуждаются в поддержке друг друга.
Он не считал себя посредником, способным примирить всех. Напротив, он хорошо видел противоречия между Помпеем и Крассом. Но понимал и другое: если их интересы удастся хотя бы временно согласовать, это создаст силу, с которой сенату придётся считаться.
Первые разговоры были осторожными. Никто не хотел выглядеть человеком, который уступает другому. Каждый стремился сохранить самостоятельность и получить гарантии того, что его требования не будут принесены в жертву чужим амбициям.
Цезарь не торопил события.
Он знал, что политический союз, заключённый слишком рано, может распасться ещё до того, как принесёт пользу. Но он также понимал, что время работает не только на него. В Риме уже появлялись новые люди, стремившиеся занять место рядом с теми, кто обладал настоящей властью.
Вечером, вернувшись домой, Гай рассказал Корнелии о своих встречах.
— Ты собираешься соединить людей, которые не доверяют друг другу? — спросила она.
— Я собираюсь найти то, ради чего им придётся сотрудничать.
— А ты уверен, что они не используют тебя?
— Возможно, используют. Но и я рассчитываю извлечь пользу из этого соглашения.
Корнелия посмотрела на мужа.
— Ты говоришь так, словно уже привык считать людей участниками большой игры.
— Разве в политике бывает иначе?
— Наверное, бывает. Просто тогда приходится помнить, что за каждым участником стоит живой человек.
Гай улыбнулся.
— Ты всегда возвращаешь меня к тому, о чём я забываю.
— Не уверена, что ты действительно забываешь. Скорее, иногда тебе хочется отодвинуть это на второй план.
Он не стал спорить.
Вскоре политические обстоятельства приблизились к моменту, когда отдельные договорённости должны были превратиться в нечто большее.
Помпей нуждался в поддержке для утверждения своих восточных распоряжений и решения земельного вопроса ветеранов. Красс хотел добиться удовлетворения финансовых требований всаднического сословия. Цезарь видел возможность связать эти интересы с собственным политическим продвижением.
Он понимал, что соглашение будет непрочным, что каждый участник сохранит свои амбиции и что взаимная выгода не всегда означает дружбу. Но именно поэтому будущий союз требовал не красивых обещаний, а ясного понимания обязательств.
В один из вечеров Гай долго сидел над письмами и записями. Он думал о своём отце, о матери, о тех людях, которых встретил на Востоке, и о собственном пути. Когда-то он покинул Рим, опасаясь за жизнь. Теперь возвращался к большой политике уже не как проситель, а как человек, намеренный участвовать в распределении власти.
Он ещё не знал, насколько далеко заведёт его эта дорога. Но понимал, что следующий шаг потребует от него не только личной смелости, но и умения работать с чужими слабостями, интересами и страхами.
Так постепенно складывалась новая политическая сила, которой вскоре предстояло изменить судьбу республики. И Гай Юлий Цезарь намеревался стать одним из тех, кто определит её направление.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. ЖЕНЩИНЫ И ВЛАСТЬ
Римская политика принадлежала мужчинам. Они выступали в сенате, занимали государственные должности, командовали армиями и заключали официальные соглашения. Женщинам не предоставляли права участвовать в народных собраниях и занимать магистратуры. Но было бы ошибкой считать, что женщины оставались в стороне от политической жизни.
В знатных домах именно они нередко поддерживали семейные связи, воспитывали будущих государственных деятелей, передавали сведения, влияли на решения мужей и сыновей. Их власть редко имела официальный характер, но иногда оказывалась не менее действенной, чем власть человека, обладавшего высокой должностью.
Гай знал это с детства благодаря матери. Аврелия никогда не стремилась вмешиваться в публичные споры, однако её мнение имело для него огромное значение. Она умела замечать то, что ускользало от внимания мужчин, привыкших оценивать людей по происхождению, должностям и политическим связям.
Теперь, когда Цезарь всё глубже входил в общественную жизнь, он начал понимать, насколько важную роль играют женщины в судьбах римских семейств.
Особое место в его жизни занимала Корнелия.
Она не была политическим оратором и не стремилась приобретать влияние через громкие заявления. Её сила заключалась в другом: в способности сохранять достоинство, когда обстоятельства требовали от человека уступить, и в умении не превращать семейные отношения в продолжение политической борьбы.
Гай часто обсуждал с ней свои планы. Корнелия не всегда соглашалась с его оценками, но никогда не пыталась удержать его от самостоятельных решений.
Однажды вечером, когда они говорили о возможном сближении Цезаря с Помпеем и Крассом, она спросила:
— Ты действительно считаешь, что эти двое смогут долго действовать сообща?
— Пока их интересы совпадают.
— Но они очень разные.
— Именно поэтому каждый может дать другому то, чего ему не хватает.
— А что получишь ты?
Гай задумался.
— Возможность укрепить своё положение и провести решения, которые иначе встретят сопротивление.
— Значит, ты рассчитываешь использовать их влияние?
— Не только их влияние. Я хочу, чтобы они увидели во мне человека, без которого их соглашение окажется менее надёжным.
Корнелия внимательно посмотрела на мужа.
— Ты хочешь стать необходимым.
— В политике это немалое преимущество.
— А в семейной жизни?
Гай рассмеялся.
— Здесь я надеюсь оставаться просто твоим мужем.
— Тогда не забывай, что именно это гораздо труднее, чем получить чью-либо поддержку на Форуме.
Он взял её за руку. Ему нравилось, что Корнелия не восхищалась им безоговорочно. В её присутствии он мог говорить о своих планах, не опасаясь, что любое его намерение будет принято как нечто великое.
В это же время в жизни Цезаря появилась женщина, которая впоследствии стала одной из наиболее известных фигур римской истории, — Сервилия, представительница знатного рода Сервилиев.
Она была умна, обладала значительными связями и хорошо понимала устройство политической жизни. Сервилия не нуждалась в громких заявлениях, чтобы оказывать влияние на окружающих. Её дом посещали люди, от которых зависели решения сената, распределение должностей и судьбы отдельных семейств.
Знакомство с ней расширило круг общения Цезаря. Их отношения со временем приобрели особый характер, а позднее Сервилия стала одной из наиболее близких ему женщин. Однако в те годы её значение определялось не только личными отношениями с Гаем, но и положением в римском обществе.
На одном из приёмов Сервилия беседовала с несколькими влиятельными людьми. Цезарь находился неподалёку и наблюдал, как она незаметно направляет разговор, задавая вопросы и предоставляя каждому возможность высказаться.
Когда гости разошлись, он заметил:
— Ты умеешь добиваться своего, не произнося ни одного приказа.
Сервилия улыбнулась.
— Приказы полезны там, где человек обязан подчиняться. Но гораздо интереснее добиться того, чтобы он сам захотел сделать то, что тебе необходимо.
— Это напоминает политику.
— Политика редко начинается в сенате. Часто она начинается за закрытыми дверями, когда люди ещё только решают, кому доверять.
— И ты всегда знаешь, кому следует доверять?
— Нет. Но я стараюсь понимать, чего человек хочет. Это уже немало.
Гай рассмеялся.
— Похоже, мне ещё многому предстоит научиться.
— Тебе предстоит научиться отличать тех, кто хочет помочь тебе, от тех, кто просто надеется воспользоваться твоим будущим успехом.
Эти слова показались ему знакомыми. Он вспомнил мать, которая много лет назад говорила ему примерно то же самое, только другими словами.
Не менее важную роль в политической жизни Рима играли браки. Они связывали семейства, укрепляли союзы и нередко позволяли избежать открытого противостояния. Но такие отношения не всегда основывались на личной привязанности.
Гай видел, как знатные семьи обсуждали будущие браки своих детей почти так же, как обсуждали земельные сделки. Иногда за внешней торжественностью скрывались расчёты, которые молодые люди даже не пытались оспаривать.
Он не считал, что семейные союзы должны быть лишены политического смысла. В Риме было невозможно полностью отделить частную жизнь от общественного положения. Но он знал и другое: брак, построенный исключительно на выгоде, может оказаться непрочным, если исчезнет сама выгода.
Однажды Аврелия, заметив, что сын всё чаще бывает в домах влиятельных людей, спросила:
— Ты понимаешь, что теперь многие будут оценивать не только тебя, но и твою семью?
— Понимаю.
— И что твои знакомства могут иметь последствия для Корнелии?
— Да.
— Тогда будь внимателен. Не всякая возможность укрепить положение стоит того, чтобы подвергать опасности доверие близких.
Гай сел рядом с матерью.
— Ты всегда считала, что политика должна оставаться за порогом дома?
— Нет. Я слишком долго живу в Риме, чтобы верить в такое разделение. Но дом не должен превращаться в место, где люди только рассчитывают выгоду друг от друга.
— Ты говоришь о семье?
— О семье и о людях вообще. Власть может дать человеку многое, но она не заменит ему уважения тех, кто знает его настоящего.
Гай некоторое время молчал.
— Ты думаешь, я меняюсь?
— Все меняются, сын мой. Вопрос только в том, что именно в тебе меняется и замечаешь ли ты это сам.
Со временем Цезарь всё чаще встречал женщин, которые умели оказывать влияние на политические решения, хотя формально не участвовали в управлении государством.
Некоторые из них стремились защитить интересы своих семей, другие помогали мужьям и сыновьям, третьи самостоятельно выстраивали отношения с влиятельными людьми. Среди них были женщины, обладавшие богатством и древним происхождением, но были и те, чьё влияние основывалось исключительно на уме, характере и способности понимать человеческую природу.
Гай постепенно перестал смотреть на женскую роль в обществе только через призму семейных обязанностей. Он видел, что женщины нередко обладают знаниями и политическим чутьём, которым могли бы позавидовать многие мужчины, занимавшие высокие должности.
Однако он не идеализировал их. Среди них, как и среди мужчин, встречались честолюбивые, расчётливые и беспринципные люди. Одни помогали другим из привязанности, другие — ради собственной выгоды. Женская мудрость не была гарантией добродетели, как и мужская власть не являлась доказательством силы характера.
Однажды, после долгого разговора с Сервилией, Гай вернулся домой и застал Корнелию за чтением.
— Ты сегодня поздно, — заметила она.
— Было много разговоров.
— Полезных?
— Некоторые.
Корнелия отложила свиток.
— А были такие, после которых ты стал лучше понимать людей?
Гай задумался.
— Да. И, возможно, хуже понимать самого себя.
— Это не всегда плохо. Иногда человеку полезно обнаружить, что он знает о себе меньше, чем думал.
Он сел напротив неё.
— Ты знаешь, что мне нравится в наших разговорах?
— Что именно?
— Ты никогда не пытаешься убедить меня, будто я уже стал тем, кем хочу быть.
Корнелия улыбнулась.
— Потому что ты ещё не стал. И я надеюсь, что ты не перестанешь становиться.
Гай посмотрел на неё с благодарностью. За пределами дома его окружали люди, оценивавшие его возможности, связи и политическую перспективу. Здесь же его по-прежнему воспринимали как человека, которому ещё предстояло пройти собственный путь. И, возможно, именно поэтому он особенно дорожил этим домом.
В Риме власть часто передавалась через мужчин, но её невидимые нити проходили через семейные отношения, дружбу, привязанность и доверие. Цезарь постепенно учился пользоваться этими связями, однако пока ещё не понимал, насколько дорого ему однажды придётся заплатить за попытку соединить личные чувства с политическими расчётами.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. КОНСУЛ
К 59 году до нашей эры имя Гая Юлия Цезаря уже было хорошо известно в Риме. Его выступления на Форуме привлекали внимание, его политические решения вызывали споры, а его способность находить общий язык с людьми самых разных взглядов одновременно вызывала уважение и настороженность. Он не принадлежал к числу тех, кто мог рассчитывать на безусловную поддержку старых аристократических семейств. Его род был древним, но богатства и влияния, которыми располагали некоторые знатные дома, у Юлиев не было. Цезарь понимал, что одного происхождения недостаточно, чтобы занять место среди людей, распоряжавшихся судьбой республики.
Он шёл к консульству не один. За его спиной постепенно складывался союз с двумя могущественными людьми, каждый из которых преследовал собственные цели. Гней Помпей Великий обладал военной славой и огромным авторитетом среди легионеров. Марк Лициний Красс располагал несметным состоянием и влиял на значительную часть римского делового мира. Цезарь был моложе обоих, но именно он сумел увидеть, что их противоречия не обязательно должны мешать сотрудничеству. Помпею требовалось утверждение распоряжений, сделанных на Востоке, Крассу — решение вопросов, связанных с интересами откупщиков и предпринимателей. Цезарю нужна была поддержка, которая позволила бы ему получить высшую республиканскую должность.
Их соглашение не было дружбой в обычном понимании этого слова. Каждый сохранял собственные интересы, каждый знал цену обещаниям, и каждый понимал, что союз продлится лишь до тех пор, пока приносит пользу всем троим. Но для Цезаря это было важнее личных симпатий. Он впервые оказался в положении, когда мог не просто участвовать в политической борьбе, а влиять на расстановку сил в государстве.
Избрание консулов сопровождалось напряжением. Противники Цезаря не желали видеть его во главе республики и использовали все доступные им средства, чтобы помешать его продвижению. Однако поддержка Помпея и Красса оказалась решающей. Цезарь добился избрания, и рядом с ним консулом стал Марк Кальпурний Бибул, представитель консервативных кругов, убеждённый противник его политической программы.
В день вступления в должность Цезарь поднялся на Капитолий ещё до того, как город окончательно проснулся. Утренний воздух был прохладным. С высоты открывался Рим, который он знал с детства: крыши домов, храмы, узкие улицы, Форум, где ежедневно сталкивались честолюбие, страх и надежда. Он долго смотрел на город, словно пытался увидеть в нём не только настоящее, но и то, каким он мог бы стать.
— Ты сегодня необычно молчалив, — заметил Помпей, подошедший к нему.
— Я думаю о том, что меняется, когда человек получает власть.
— Обычно он начинает считать, что ему позволено больше, чем другим.
— Это самый лёгкий путь к ошибке.
Помпей усмехнулся.
— Ты говоришь так, словно собираешься доказать обратное.
— Я собираюсь сделать то, ради чего стремился к этой должности.
— А если сенат не позволит?
Цезарь повернулся к нему.
— Тогда сенату придётся объяснить народу, почему он противится решениям, которых ждут люди.
Помпей не ответил. Он привык оценивать людей по их поступкам, а не по словам. Цезарь же уже тогда понимал, что борьба за государственные решения редко заканчивается там, где начинается обсуждение закона.
Первые месяцы консульства показали, насколько глубоким стало противостояние. Цезарь предложил земельные меры, предусматривавшие распределение участков среди граждан, в том числе ветеранов Помпея и нуждающихся семей. Законопроект вызвал резкое сопротивление сенатской аристократии. Противники опасались не столько самой реформы, сколько того, что консул сумеет провести её вопреки их воле и тем самым изменит привычный порядок политической борьбы.
Бибул использовал религиозные предзнаменования, чтобы воспрепятствовать собраниям и принятию решений. Он объявлял неблагоприятные дни, пытался остановить голосование и обращался к традициям, которые римляне почитали на протяжении веков. Цезарь видел в этом не защиту религии, а политический приём. Между двумя консулами возникло противостояние, которое всё больше превращало их совместную должность в борьбу за влияние.
Однажды после особенно бурного заседания сената Цезарь вернулся домой поздно. Аврелия ожидала его в атриуме. Она уже не была той женщиной, которая когда-то встречала сына после первых военных походов, но её ум и способность видеть людей оставались прежними.
— Говорят, сегодня ты снова поссорился с половиной сената, — сказала она.
— Не со всем сенатом. Некоторые предпочли промолчать.
— Молчание не всегда означает согласие.
— Я это знаю.
Аврелия внимательно посмотрела на сына.
— Ты добился того, чего хотел. Теперь тебе придётся доказать, что власть не изменила твоего отношения к людям.
— Я не собираюсь забывать, ради чего пришёл к ней.
— Этого мало, Гай. Человек может начать с благих намерений и постепенно привыкнуть к тому, что любое сопротивление кажется ему личным оскорблением.
Цезарь сел напротив матери.
— Если бы я уступал каждому, кто называет свои интересы интересами республики, ничего бы не изменилось.
— Возможно. Но и ты не должен путать собственную волю с волей всего государства.
Он помолчал. Слова Аврелии были неприятны именно потому, что в них заключалась правда. В последние недели он всё чаще сталкивался с тем, что противники не просто отвергали его предложения, но пытались лишить его возможности действовать. Иногда ему казалось, что уступка будет означать поражение не только для него самого, но и для тех, кто рассчитывал на перемены.
— Ты хочешь, чтобы я был осторожнее? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты оставался человеком, способным услышать даже того, кто тебе возражает.
Вскоре закон о земельных наделах был проведён. Помпей получил утверждение своих восточных распоряжений, а Красс добился решения, отвечавшего интересам поддерживавших его откупщиков. Союз троих стал очевиден всему Риму, хотя его участники не нуждались в официальном названии. Они действовали согласованно, и это меняло привычное распределение власти.
Бибул всё реже появлялся на публичных мероприятиях. Его политическое влияние ослабевало, а шутники в городе говорили, что консульство принадлежит не Юлию и Бибулу, а «Юлию и Цезарю», будто речь шла об одном человеке, занимавшем обе должности. Эта насмешка была несправедливой к формальной стороне римского государственного устройства, но хорошо отражала действительность: Цезарь сумел сосредоточить в своих руках гораздо больше влияния, чем его коллега.
Однако победа не принесла ему спокойствия. Он видел, что противники не смирились с поражением, а союзники поддерживают его не из бескорыстия. Помпей и Красс ожидали, что их интересы будут учитываться и впредь. Сам Цезарь также рассчитывал на продолжение сотрудничества, но понимал, что каждый новый шаг будет требовать всё больших уступок и всё большей политической решимости.
Однажды вечером, когда он возвращался с Форума, к нему подошёл молодой человек из числа его сторонников.
— Теперь ты можешь сделать всё, что задумал, — сказал тот с воодушевлением. — У тебя есть должность, народная поддержка и сильные друзья.
Цезарь остановился.
— Нет, — ответил он. — Теперь я могу начать делать то, что задумал. Это не одно и то же.
Он продолжил путь, оставив молодого человека размышлять над его словами. Консульство стало для него не вершиной, а дверью в новую жизнь. Но за этой дверью уже не было прежнего Рима, где политические споры ограничивались стенами сената и борьбой знатных семейств. Теперь каждый его успех создавал новых сторонников и новых врагов. И Цезарь постепенно понимал, что власть, однажды приобретённая, редко позволяет человеку вернуться к прежней свободе.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. ЗА ПРЕДЕЛАМИ РИМА
Когда срок консульства подходил к концу, Цезарь всё чаще задумывался о том, что ждёт его впереди. В Риме он добился многого, но политическая борьба здесь становилась всё более тесной. Его противники искали возможность привлечь его к ответственности после окончания полномочий, союзники ожидали продолжения совместной политики, а народная поддержка, как он знал по собственному опыту, могла быть непостоянной.
В республике существовала давняя традиция: после консульства бывший магистрат получал управление провинцией. Для многих это было почётным завершением политической карьеры, возможностью укрепить состояние и приобрести новые связи. Для Цезаря провинция представляла нечто большее. Она открывала перед ним пространство, где решения принимались не только в сенатских залах, а влияние человека определялось его способностью действовать в обстоятельствах, которые невозможно было заранее предусмотреть.
Вскоре он получил наместничество в Цизальпийской Галлии и Иллирике. Позднее к этим владениям была присоединена и Трансальпийская Галлия. Назначение давало ему право командовать войсками и распоряжаться значительными средствами. Но прежде всего оно позволяло ему на несколько лет выйти из-под непосредственного давления римских политических противников.
Помпей поддержал назначение. Красс также не возражал. Оба понимали, что Цезарь, находясь вдали от столицы, сохранит политическое значение и сможет укрепить позиции их союза. Но каждый из них по-своему оценивал перспективы этого предприятия.
Однажды Помпей посетил Цезаря в его доме. Они беседовали без свидетелей, и разговор постепенно перешёл от государственных дел к предстоящему отъезду.
— Ты надолго покидаешь Рим, — заметил Помпей.
— Не дольше, чем потребуется.
— Провинциальное управление — не консульство. Здесь меньше слушают речи и больше смотрят на поступки.
— Именно поэтому я туда и отправляюсь.
Помпей некоторое время молчал.
— В Галлии неспокойно. Там живут народы, которые не всегда признают границы, установленные Римом. Одни ищут союза с нами, другие опасаются нашего влияния. Не все будут довольны твоим прибытием.
— Я не ожидаю, что меня встретят с цветами.
— И всё же не стоит недооценивать местных вождей. Они умеют договариваться между собой, когда чувствуют общую опасность.
Цезарь посмотрел на карту, лежавшую на столе. На ней были обозначены римские провинции, горные цепи, реки и территории, о которых в столице говорили гораздо меньше, чем о собственных политических распрях.
— Рим привык считать эти земли далёкими, — сказал он. — Но они ближе, чем кажется. Там проходят торговые пути, там возникают союзы, там принимаются решения, которые однажды могут коснуться самой Италии.
— Ты собираешься расширять влияние республики?
— Я собираюсь понять, что происходит за её пределами. Без этого невозможно управлять.
Помпей усмехнулся:
— Ты всегда находишь объяснение своим намерениям.
— А ты предпочитаешь, чтобы человек действовал без объяснений?
— Я предпочитаю, чтобы он знал, чего хочет.
Цезарь улыбнулся, но спорить не стал. Они слишком хорошо понимали друг друга, чтобы принимать каждое различие во взглядах за повод к ссоре.
В последующие недели Цезарь занимался подготовкой к отъезду. Ему предстояло собрать необходимые документы, определить круг ближайших помощников, решить вопросы снабжения и военного управления. Он внимательно изучал донесения, поступавшие из провинций, знакомился с именами местных правителей и пытался понять, какие силы влияют на положение в тех землях.
В Риме его ожидала Корнелия. Она знала, что мужу предстоит долгое отсутствие, и не пыталась скрыть тревогу. Их отношения прошли через годы испытаний, и теперь, когда Цезарь обладал значительной властью, Корнелия всё чаще замечала, как мало в его жизни оставалось места для обычного семейного покоя.
— Ты опять будешь далеко, — сказала она однажды вечером.
— Да.
— И опять скажешь, что это необходимо.
— Потому что это действительно необходимо.
Она отвела взгляд.
— Я не прошу тебя отказаться от своих планов. Но иногда мне кажется, что для тебя вся жизнь превратилась в дорогу, на которой нельзя остановиться.
Цезарь подошёл к ней.
— Если я остановлюсь сейчас, многое из того, что уже сделано, окажется напрасным.
— А если однажды ты поймёшь, что всё это не принесло тебе того, чего ты искал?
Он не сразу нашёл ответ.
— Тогда придётся признать, что я ошибался.
Корнелия посмотрела на него с грустью.
— Ты редко допускаешь такую возможность.
— Я допускаю её чаще, чем ты думаешь.
Он взял её за руку. В этом жесте не было привычной уверенности политика. На короткое мгновение перед ней стоял не консул и не будущий полководец, а человек, которому предстояло оставить дом, близких и привычный мир ради неизвестности.
Аврелия восприняла предстоящий отъезд сына сдержанно. Она уже знала, что удержать его невозможно, но хотела, чтобы он не забыл того, чему его учили в детстве.
— За пределами Рима ты встретишь людей, которые не знают твоего имени, — сказала она. — Для одних ты будешь представителем великой республики, для других — чужаком, пришедшим распоряжаться их землёй.
— Я понимаю.
— Нет, Гай. Ты должен не только понимать это умом. Постарайся увидеть в них людей, а не только подданных, союзников или противников.
— Я постараюсь.
— И не думай, что победа всегда доказывает правоту победителя.
Цезарь внимательно выслушал мать. Он давно привык к её прямоте и знал, что за словами Аврелии не скрывается желание ограничить его честолюбие. Она просто напоминала ему о той стороне жизни, которую власть часто заставляет человека не замечать.
Накануне отъезда Цезарь ещё раз прошёлся по городу. Форум был полон обычного шума. Торговцы спорили о ценах, чиновники торопились по делам, граждане обсуждали последние политические события. На ступенях храмов собирались люди, а возле сенатского здания несколько молодых патрициев оживлённо говорили о том, что будет после окончания консульства.
Рим жил так, словно ничего необычного не происходило. Но для Цезаря этот город уже стал другим. Он видел его не только как место своего рождения и политического возвышения, но и как центр огромного мира, который невозможно удержать одними законами и распоряжениями.
У городских ворот его ожидали сопровождающие, воины и служители. Помпей прислал короткое пожелание успеха. Красс передал приветствие и напоминание о прежних договорённостях. Цезарь принял оба послания, не придавая им внешнего значения.
Перед тем как покинуть Рим, он обернулся. Вдали виднелись храмы и общественные здания, среди которых прошла вся его жизнь. Здесь он пережил смерть отца, опасность сулланских преследований, первые военные испытания, политические поражения и первые крупные победы. Здесь он научился понимать, что власть редко принадлежит одному человеку, даже если тот занимает высшую должность.
Теперь его путь лежал за пределы Италии. Впереди находились земли, населённые народами с собственными законами, обычаями и представлениями о свободе. Там его ждала новая ответственность, а вместе с ней — испытание, которое могло изменить не только его собственную судьбу, но и положение всей республики.
Цезарь повернулся к дороге и отдал приказ двигаться. Рим остался позади, но всё, что происходило за его стенами, по-прежнему было связано с ним. Он ещё не знал, насколько долгим и трудным окажется предстоящий путь, и не мог представить, что именно за пределами родного города начнётся превращение талантливого римского политика в одного из самых известных полководцев древнего мира.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. ГАЛЛИЯ
Весной 58 года до нашей эры Гай Юлий Цезарь прибыл в провинцию, управление которой должно было стать важнейшим испытанием его политической и военной карьеры. За Альпами начинался мир, мало похожий на привычную Италию. Здесь не было единого государства, подчинённого общей власти. На огромных территориях жили многочисленные племена, связанные родственными обычаями, торговыми отношениями, давними союзами и не менее давними распрями. Одни вожди обладали значительным влиянием, другие удерживали власть лишь благодаря личной храбрости и поддержке соплеменников. Между племенами постоянно возникали споры из-за пастбищ, земель, торговых путей и права собирать дань с соседей.
Римляне называли эти земли Галлией, но за одним названием скрывалось множество разных миров.
Цезарь внимательно изучал поступавшие сведения. Он не собирался полагаться только на донесения римских чиновников. Ему были нужны люди, знавшие местные языки, понимавшие обычаи племён и способные отличить искреннее стремление к союзу от временной уступки, продиктованной страхом.
В одном из первых совещаний с военными командирами он разложил на столе несколько карт.
— Здесь, — сказал он, указывая на территорию к востоку от римских владений, — живут гельветы. Они собираются покинуть свои земли и переселиться на запад.
— Почему? — спросил один из легатов.
— Земли их тесны, соседи сильны, а положение становится всё более опасным. По крайней мере, так утверждают наши источники.
— Если они двинутся через римскую территорию, это будет нарушением границ.
— Они могут выбрать другой путь.
— Но тогда их движение затронет эдуев и другие племена, связанные с нами договорами.
Цезарь поднял глаза.
— Именно поэтому мы должны разобраться в происходящем прежде, чем оно превратится в войну.
Он не любил принимать решения, опираясь на единственное сообщение. В провинции слухи распространялись быстрее, чем официальные письма, а каждый местный правитель стремился представить собственные интересы как заботу о безопасности всего края.
Вскоре к нему прибыли послы гельветов. Их возглавлял человек по имени Дивикон, уже немолодой, с тяжёлым взглядом и спокойной манерой держаться. Он не выглядел просителем. Скорее, перед Цезарем стоял правитель, привыкший говорить с людьми, которые могли быть ему полезны, но не обязательно заслуживали доверия.
Переговоры проходили через переводчика.
— Наш народ ищет новые земли, — сказал Дивикон. — Мы не хотим оставаться там, где каждый год приходится опасаться новых столкновений. Мы просим разрешения пройти через римские владения.
— Вы просите пройти вооружённым народом через территорию, которую Рим обязан защищать, — ответил Цезарь.
— Мы не собираемся нападать на римлян.
— Тогда зачем вам разрешение на передвижение с оружием?
Дивикон слегка улыбнулся.
— Человек не отправляется в дальний путь без защиты. Ты ведь тоже не оставляешь своих солдат без оружия, когда они идут через чужие земли.
Цезарь не ответил сразу. Он заметил, что посол старается говорить на языке равных. Это было естественно для вождя, представлявшего народ, который ещё не испытал всей силы римских легионов.
— Ваше прошение будет рассмотрено, — наконец произнёс он. — До принятия решения вы не должны пересекать границу.
Послы удалились, не получив обещания.
В последующие дни Цезарь распорядился укрепить проходы, по которым гельветы могли попасть в римскую провинцию. Он понимал, что отказ может вызвать недовольство, но считал опасным позволить многочисленному вооружённому народу бесконтрольно пройти через земли, находившиеся под защитой Рима.
Гельветы попытались изменить маршрут. Их движение вызвало тревогу у соседних племён, прежде всего у эдуев, которые обратились к римлянам за помощью. Постепенно дипломатический спор превратился в военное противостояние.
Цезарь выступил навстречу переселенцам. Его легионы двигались быстро, но без лишней спешки. Полководец требовал от командиров точного соблюдения приказов и внимательно следил за снабжением. Он знал, что даже хорошо обученное войско может оказаться беспомощным, если не получает продовольствия или теряет связь между отдельными частями.
Однажды вечером, когда войска остановились у небольшого поселения, к нему подошёл молодой легат.
— Они превосходят нас числом, — сказал он. — Если гельветы соединятся с другими племенами, положение может стать сложным.
— Численность не всегда означает силу.
— Но их много.
— А у нас есть порядок, опыт и дисциплина. Не забывай об этом. Однако не следует недооценивать противника только потому, что он живёт иначе, чем мы.
Легат кивнул.
Цезарь вышел из палатки и остановился у костра, возле которого сидели солдаты. Некоторые чистили оружие, другие разговаривали о доме, о семьях, о будущем. Один из ветеранов рассказывал молодому товарищу, как несколько лет назад они сражались на Востоке.
— Там тоже говорили, что врагов слишком много, — заметил он, увидев полководца. — А потом оказалось, что важнее всего не количество копий, а то, кто выдержит первый удар.
Цезарь прислушался к разговору и невольно улыбнулся. Он знал, что солдаты нередко выражают простыми словами то, что командиры пытаются объяснить длинными речами.
Вскоре начались столкновения. Гельветы сопротивлялись упорно, и римлянам пришлось приложить значительные усилия, чтобы остановить их продвижение. Сражения показали, что перед ними не разрозненная толпа переселенцев, а народ, способный организованно сражаться и не терять мужества даже в тяжёлых обстоятельствах.
После одной из побед Цезарь встретился с пленными. Среди них находился пожилой мужчина, который говорил через переводчика.
— Зачем вы пришли на нашу землю? — спросил Цезарь.
— Мы шли туда, где могли бы жить, — ответил пленник.
— Вы могли попросить земли у соседей.
— Мы просили. Нам отказали.
— Значит, вы решили взять её силой?
Старик посмотрел на него.
— А разве вы пришли сюда не с легионами?
Цезарь на мгновение замолчал.
Вопрос был неприятен, но не лишён смысла. Полководец привык рассматривать события с позиции римского государства, однако перед ним находился человек, для которого происходящее выглядело совсем иначе. Для Рима это была защита провинции и союзников. Для гельвета — ещё одно столкновение с народом, обладавшим достаточной силой, чтобы диктовать другим условия жизни.
— Война редко бывает одинаковой для тех, кто её начинает, и тех, кто вынужден через неё пройти, — сказал Цезарь.
Он распорядился не подвергать пленного бессмысленным унижениям. Но это решение не могло изменить того, что происходило вокруг. Земли были разорены, многие семьи потеряли близких, а тысячи людей оказались перед необходимостью начинать жизнь заново.
Когда гельветы были окончательно разбиты и вынуждены возвращаться к прежним местам проживания, Цезарь получил первое крупное подтверждение того, что его армия способна действовать за пределами Италии. Однако он не торопился считать войну законченной. Он знал, что поражение одного народа может изменить положение десятков других, а каждое новое движение римских войск будет внимательно наблюдаться местными вождями.
Галлия только начинала открываться перед ним. И чем больше он узнавал о её народах, тем яснее понимал, что управлять этой землёй одним приказом невозможно.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. ЗЕМЛЯ НЕПОКОРЁННЫХ
После столкновения с гельветами Цезарь рассчитывал на некоторое время восстановить порядок в войсках и заняться устройством провинциальных дел. Но события развивались быстрее, чем он предполагал. На востоке усиливались германские племена, переходившие Рейн и постепенно распространявшие своё влияние на галльские территории.
Особую тревогу вызывал Ариовист — германский вождь, сумевший добиться значительного влияния среди части галльских племён. Некогда его приглашали в Галлию как союзника в межплеменной борьбе, но теперь его присутствие стало восприниматься многими как угроза.
К Цезарю прибыло посольство эдуев. Их представитель, человек по имени Дивитиак, был известен не только как политический деятель, но и как человек, обладавший глубокими познаниями в религиозных обычаях своего народа. Он говорил спокойно, но в его словах чувствовалась тревога.
— Ариовист больше не считается союзником, — объяснил он. — Он требует земли, вмешивается в наши дела, заставляет вождей подчиняться его решениям. Некоторые уже покинули свои поселения.
— Вы сами приглашали его в Галлию, — напомнил Цезарь.
— Мы просили помощи против противников. Мы не думали, что он захочет остаться хозяином наших земель.
— А почему вы не можете объединиться против него?
Дивитиак опустил глаза.
— Потому что наши племена слишком долго воевали друг с другом. Каждый помнит старые обиды. Даже сейчас некоторые готовы поддержать Ариовиста, лишь бы не видеть усиления соседей.
Цезарь внимательно слушал. Он видел в этом рассказе знакомую картину: раздробленность, взаимное недоверие и неспособность договориться перед лицом общей опасности. Рим тоже знал подобные времена. Возможно, именно поэтому он особенно хорошо понимал, насколько опасна политическая слабость.
— Вы просите римской помощи? — спросил он.
— Мы просим защитить нас от человека, который перестал соблюдать условия соглашения.
Цезарь не дал немедленного ответа. Он знал, что вмешательство в конфликт с Ариовистом может привести к серьёзной войне. Германские воины славились храбростью и физической выносливостью. Кроме того, их численность могла оказаться значительно выше той, с которой римские легионы сталкивались прежде.
Но существовали и другие причины. Если позволить Ариовисту укрепиться в Галлии, Рим рисковал получить у своих границ сильного и непредсказуемого противника. А если Цезарь откажет эдуям в помощи, доверие к римским обещаниям будет подорвано.
Он отправил к германскому вождю посольство с требованием прекратить притеснение союзных Риму племён и отказаться от дальнейшего переселения германцев на галльские земли.
Ответ Ариовиста оказался резким.
Он напомнил, что одержал победы не благодаря римлянам, а собственному мужеству, и не собирается подчиняться приказам Цезаря. Более того, он дал понять, что считает германцев не менее достойными владеть этими землями, чем самих галлов.
Когда послы вернулись, в лагере стало известно, что переговоры не дали результата.
— Он не намерен отступать, — доложил легат.
— Значит, придётся встретиться, — ответил Цезарь.
Однако перед началом военных действий произошло нечто, чего он не ожидал. Среди солдат распространились тревожные слухи о германцах. Некоторые рассказывали, что те отличаются невероятной силой, не боятся смерти и способны сражаться даже тогда, когда поражение становится очевидным. Другие утверждали, будто германские воины никогда не отступают и презирают римское оружие.
В лагере начали замечать перемены. Разговоры у костров стали тише, солдаты чаще вспоминали о доме, а некоторые ветераны, прежде не проявлявшие беспокойства, теперь с тревогой смотрели на восток.
Цезарь собрал командиров.
— Я слышу, что в войсках говорят о германцах, — произнёс он. — Говорят, они непобедимы, что их невозможно устрашить и что они не знают поражений. Вы сами верите этим рассказам?
Никто не ответил.
— Я тоже слышал подобные истории о других народах. Каждый противник кажется страшнее, пока мы не увидели его своими глазами. Но я не собираюсь отправлять людей в бой, не зная, с кем нам предстоит столкнуться. Разведка должна выяснить численность противника, его расположение и пути передвижения. А до тех пор всякое распространение слухов будет считаться нарушением воинской дисциплины.
После совещания он приказал продолжить подготовку к походу. Но понимал, что одних приказов недостаточно. Страх нельзя уничтожить распоряжением, особенно если он возник не из слабости, а из неизвестности.
На следующий день Цезарь посетил несколько подразделений. Он разговаривал с солдатами, спрашивал о снабжении, проверял состояние оружия и лошадей. Его появление производило впечатление не столько благодаря торжественности, сколько благодаря тому, что он знал имена многих командиров и помнил обстоятельства прежних сражений.
У одного из костров он встретил старого центуриона, который служил ещё во время восточных походов.
— Что думаешь о предстоящей войне? — спросил Цезарь.
— Думаю, что германцы будут драться.
— И тебя это беспокоит?
— Меня беспокоит не то, что они будут драться. Меня беспокоит, если мы начнём бояться их раньше, чем они приблизятся.
— А ты сам не боишься?
Центурион посмотрел на него.
— Боюсь, конечно. Только солдат должен уметь отличать страх от приказа отступить.
Цезарь задержал на нём взгляд.
— Хорошо сказано.
— Я не первый год служу, полководец. За это время понял одну вещь: храбрость не означает, что человек ничего не чувствует. Она означает, что он не позволяет страху решать за себя.
Цезарь поблагодарил его и пошёл дальше. Слова старого воина укрепили его в мысли, что армия сохраняет силу не только благодаря оружию и строевой подготовке. Её настоящая опора заключалась в людях, которые понимали смысл своего долга и доверяли командирам.
Тем временем разведчики принесли новые сведения. Войско Ариовиста приближалось, а германские отряды занимали позиции, позволявшие контролировать важные дороги. Цезарь понимал, что затягивание переговоров уже не принесёт пользы. Теперь требовалось принять решение, последствия которого могли оказаться гораздо серьёзнее, чем он предполагал.
Вечером он долго сидел над картами. Перед ним лежали донесения, списки войск и сообщения союзников. За пределами лагеря шумел ветер, а в темноте слышались голоса часовых.
Он вспомнил вопрос пленного гельвета: разве римляне не пришли в Галлию с легионами? Тогда этот вопрос показался ему неприятным замечанием побеждённого человека. Теперь он понимал, что подобные мысли могут возникнуть у любого народа, оказавшегося перед лицом римской силы.
Но он не мог позволить себе отвлечься от непосредственной опасности. Римские союзники ждали защиты, германский вождь отказывался отступать, а его собственные легионы нуждались в ясном решении.
Цезарь поднялся, свернул карту и позвал дежурного офицера.
— На рассвете выступаем.
За пределами римских провинций начиналась земля, которую никто не собирался отдавать без сопротивления. И теперь Цезарю предстояло выяснить, насколько далеко может зайти его власть и какую цену придётся заплатить за право распоряжаться судьбой чужих народов.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. ВОЙНА БЕЗ МИЛОСЕРДИЯ
Война с Ариовистом началась не с одного решающего сражения. Прежде чем армии встретились на поле боя, Цезарю пришлось преодолеть значительное расстояние, обеспечить снабжение легионов и разобраться в положении племён, через земли которых проходил его путь. Каждый день приносил новые донесения. Одни сообщали о передвижении германских отрядов, другие — о переговорах местных вождей, третьи предупреждали о возможных засадах.
Галлия не была единым противником. Она представляла собой сложную сеть интересов, в которой вчерашний союзник мог завтра поддержать врага, а племя, просившее римской помощи, иногда преследовало собственные цели, не совпадавшие с интересами Рима.
Цезарь это понимал. Он старался не допускать, чтобы его командиры принимали местные обещания за безусловную преданность. Война требовала не только силы, но и способности видеть то, что скрывалось за словами.
Когда римские войска приблизились к расположению германцев, напряжение в легионах достигло предела. Ариовист не спешил вступать в генеральное сражение. Он использовал местность, укреплял позиции и рассчитывал, что римляне устанут от ожидания. Его воины были многочисленны, уверены в себе и хорошо знали, что сражаются не за чужую провинцию, а за возможность сохранить своё влияние.
В римском лагере вновь появились тревожные разговоры. Некоторые солдаты открыто выражали недовольство тем, что их ведут против противника, которого они считали необычайно опасным.
Цезарь узнал об этом и решил выступить перед легионами.
Он не стал прибегать к громким обещаниям и не пытался скрыть трудности предстоящего столкновения. Его речь была короткой, но твёрдой.
— Я знаю, что вы слышали о германцах. Вам рассказывали об их силе, о том, что они не боятся смерти и никогда не отступают. Но я хочу спросить вас: разве римские солдаты прежде не встречались с храбрыми противниками? Разве мы не видели армии, превосходившие нас числом? Разве кто-нибудь из вас забыл, чему его учили годы службы?
Он сделал небольшую паузу.
— Я не обещаю вам лёгкой победы. Я обещаю, что не отправлю вас туда, где сам не готов стоять рядом. Мы сражаемся не ради красивых слов. Мы защищаем наших союзников, безопасность провинции и честь легионов. Каждый из вас знает, что такое воинский долг. Теперь настало время подтвердить это делом.
После речи солдаты постепенно успокоились. Страх не исчез, но перестал быть предметом всеобщего разговора. Командиры вернулись к своим подразделениям, а легионы начали готовиться к решающему столкновению.
Вскоре состоялась встреча Цезаря с Ариовистом. Переговоры проходили в присутствии сопровождающих, на расстоянии от основных лагерей. Германский вождь прибыл с несколькими приближёнными. Он был высокого роста, держался уверенно и смотрел на римского полководца без заметного почтения.
— Ты требуешь, чтобы я покинул земли, на которых поселился мой народ, — произнёс Ариовист через переводчика.
— Я требую, чтобы ты прекратил притеснение племён, которые находятся под защитой Рима.
— Рим далеко. Почему его заботят дела Галлии?
— Потому что Рим заключил соглашения с этими народами.
Ариовист усмехнулся.
— Ты говоришь о соглашениях так, будто они делают вас хозяевами всего, до чего дотягивается ваша рука.
Цезарь спокойно ответил:
— Я говорю о том, что ты сам нарушил условия, на которых был приглашён сюда.
— Я пришёл сюда с оружием и остался благодаря оружию. Мои воины получили землю, потому что сумели её завоевать. Если галлы слабы, это не делает их хозяевами по праву рождения.
— Сила может принести победу, но не всегда даёт право на власть.
Ариовист внимательно посмотрел на него.
— Странно слышать это от римлянина, который привёл сюда легионы.
На этот раз Цезарь не стал возражать. Он понимал, что спор уже вышел за пределы конкретных требований. Каждый из них защищал собственное представление о справедливости, и ни один не собирался признавать правоту другого.
Переговоры закончились без соглашения.
Вскоре римские войска вступили в бой. Сражение оказалось тяжёлым. Германцы сражались упорно, стремясь прорвать римский строй, и несколько раз создавали угрозу отдельным участкам легионного расположения. Но римская организация, опыт командиров и согласованные действия подразделений постепенно изменили ход битвы.
Цезарь находился там, где положение становилось наиболее опасным. Он наблюдал за движением войск, направлял резервы и отдавал приказы, стараясь не допустить разрыва между подразделениями. В какой-то момент один из легатов сообщил, что на левом фланге противник усиливает давление.
— Отправьте туда подкрепление, — приказал Цезарь. — И передайте центурионам, чтобы удерживали строй. Никто не должен начинать преследование без приказа.
Постепенно германцы начали отступать. Их строй нарушился, и отступление превратилось в бегство. Среди тех, кто сумел уйти, находился и Ариовист. Он покинул поле боя, а дальнейшая судьба его войска оказалась тяжёлой.
Победа принесла Цезарю известность. В Риме его действия восприняли как подтверждение того, что новый наместник способен не только удерживать провинции, но и защищать интересы республики далеко за пределами Италии.
Однако сам Цезарь не позволял себе долго наслаждаться успехом. Он видел последствия сражения: раненых, погибших, разрушенные поселения, людей, потерявших родных. Война закончилась для одних, но для других только начиналась новая борьба за выживание.
После битвы к нему привели нескольких пленников. Среди них оказался молодой германец, который говорил на галльском языке и мог объясняться с римлянами.
— Ты участвовал в сражении? — спросил Цезарь.
— Да.
— Почему вы продолжали сопротивляться, когда исход битвы уже был ясен?
— Потому что отступление означало бы оставить наших людей.
— А теперь?
Юноша посмотрел на него без страха.
— Теперь мы потеряли их.
Цезарь не стал задавать новых вопросов. Он распорядился обеспечить пленным необходимую пищу и охрану, но понимал, что ни один приказ не вернёт погибших.
Вечером он встретился с Дивитиаком. Галльский вождь выразил благодарность за помощь, но в его голосе не было прежней тревоги.
— Теперь наши земли могут жить спокойнее, — сказал он.
— Пока, — ответил Цезарь.
— Ты не веришь, что опасность миновала?
— Я слишком мало знаю о Галлии, чтобы считать её покорённой после одной победы.
Дивитиак посмотрел на него с уважением.
— Тогда ты, возможно, поймёшь то, чего не поняли другие римляне. Здесь нельзя рассчитывать на вечную покорность.
— Ни один народ не остаётся покорным навсегда, если его заставляют забыть собственное достоинство.
Эти слова были произнесены спокойно, без намерения произвести впечатление. Но в них заключалось нечто, что Цезарь сам ещё не до конца осознавал. Он пришёл в Галлию как представитель республики, намеревавшийся укрепить её границы и влияние. Теперь же он видел, что каждое военное решение меняет не только политическую карту, но и судьбы тысяч людей.
Война с Ариовистом закончилась победой Рима. Но Цезарь знал: за ней последуют новые столкновения. Слишком много народов жили на этих землях, слишком различны были их интересы и слишком велико оказалось влияние Рима, чтобы всё ограничилось одним сражением.
Он вернулся к своим картам и приказал подготовить новые донесения. Впереди были другие племена, новые переговоры и новые испытания. Полководец уже привык к мысли, что каждый успех открывает перед ним очередную трудность.
И чем дальше он продвигался в глубь Галлии, тем яснее становилось: победить армию — ещё не значит подчинить народ, а занять чужую землю — не значит обрести на неё право.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ. ПОБЕДЫ И СОМНЕНИЯ
После победы над Ариовистом положение Цезаря заметно укрепилось. Его легионы получили уверенность, союзные племена стали чаще обращаться к нему за поддержкой, а известия о римских успехах постепенно распространялись по всей Галлии.
Но за внешним впечатлением победы скрывалась сложная действительность. Одни племена приветствовали присутствие римлян, рассчитывая с их помощью избавиться от давних противников. Другие воспринимали усиление Рима как угрозу собственной независимости. Были и такие, кто предпочитал выжидать, наблюдая, какая сторона окажется сильнее.
Цезарь всё чаще сталкивался с тем, что обещания местных правителей менялись вместе с обстоятельствами. Ещё вчера вождь мог заверять его в вечной преданности, а сегодня отправлять тайных посланников к противникам. Поэтому полководец стремился собирать сведения из разных источников и не полагаться на одно лишь слово.
Вскоре его внимание привлекли события на северо-востоке. Там усиливались бельги — союз племён, населявших обширные территории между Галльской областью и землями германцев. Их военная репутация была высока, а численность вызывала серьёзные опасения.
До Цезаря дошли сведения, что некоторые бельгийские племена готовятся выступить против римлян. Они опасались, что после подчинения соседних народов следующими окажутся их собственные земли.
— Они хотят объединиться, — сообщил один из разведчиков. — Посланники уже побывали у нескольких вождей.
— Все согласились?
— Нет. Но многие готовы поддержать выступление.
— Кто возглавляет союз?
— Единого руководителя пока нет. Каждый вождь желает сохранить собственную власть.
Цезарь задумался.
— Значит, у них есть сила, но нет единства. Это может оказаться и их преимуществом, и слабостью.
Он приказал подготовить войска к новому походу. Легионеры уже привыкли к переменам, но каждый новый противник требовал особого подхода. Цезарь понимал, что повторение прежних приёмов не гарантирует успеха.
В пути римляне проходили через поселения, где жители с тревогой наблюдали за движением легионов. Одни приносили продовольствие и пытались установить дружеские отношения. Другие запирали ворота и скрывали запасы. Цезарь запрещал солдатам без необходимости разорять местность, но в условиях войны полностью избежать столкновений с населением было невозможно.
Однажды к нему пришла женщина из небольшого галльского поселения. Она говорила через переводчика и просила отпустить её сына, которого римские солдаты задержали после попытки скрыть запасы зерна.
— Он не воин, — объясняла она. — Он помогал семье. У нас осталось мало продовольствия.
Цезарь выслушал её и вызвал командира подразделения.
— Почему его задержали?
— Он отказался показать, где хранится зерно, — ответил тот.
— Он вооружён?
— Нет.
— Участвовал в нападении?
— Нет.
— Тогда отпустите его.
Командир хотел что-то возразить, но Цезарь остановил его жестом.
— Мы должны отличать сопротивление вооружённого противника от страха обычных людей. Если каждый крестьянин станет для нас врагом, мы никогда не узнаем, что происходит в этой стране.
Женщина поблагодарила его. Она не стала говорить о римлянах как о спасителях, но в её взгляде исчезла прежняя ненависть.
Цезарь наблюдал за ней, пока она не скрылась среди повозок. Он понимал, что один подобный поступок не изменит отношения целого народа к Риму. Но полководец всё чаще замечал, как легко военная власть превращается в произвол, если командир перестаёт контролировать собственных людей.
Вскоре римские легионы вступили в столкновение с бельгами. Первые бои были напряжёнными, но Цезарь сумел использовать преимущества дисциплинированной армии и грамотного расположения войск. Он не позволял солдатам увлекаться преследованием и требовал сохранять строй даже в моменты успеха.
Победы следовали одна за другой. Некоторые племена прекращали сопротивление и соглашались на условия Рима, другие продолжали борьбу. Цезарь стремился действовать быстро, пока противники не успели объединиться, но каждый новый поход увеличивал расстояние между ним и столицей.
Вечерами он часто получал письма из Рима. В них сообщалось о политических спорах, изменениях в настроениях сената и положении его союзников. Помпей продолжал пользоваться большим влиянием, Красс занимался собственными делами, а противники Цезаря не оставляли попыток ослабить его позиции.
Одно из писем было от Корнелии. Она писала о повседневной жизни, о знакомых, о том, как меняется Рим, и о том, что Аврелия всё чаще говорит о необходимости беречь здоровье. В конце письма стояла короткая фраза:
«Ты пишешь о своих победах, но почти никогда не рассказываешь, как чувствуешь себя сам. Мне хочется знать не только о полководце, но и о человеке, которого я жду».
Цезарь перечитал эти строки несколько раз. Потом отложил письмо и долго смотрел на огонь светильника.
Он мог подробно описать положение войск, рассказать о переговорах, сообщить о новых союзах и победах. Но ему было трудно написать о том, что происходило внутри него самого. Война постепенно приучала его отделять личные чувства от решений. Иногда это было необходимо. Иногда он уже не замечал, где заканчивается необходимость и начинается привычка.
На следующий день он написал Корнелии ответ. Рассказал о здоровье, о том, что старается соблюдать осторожность, о своих планах на ближайшее время. Но главного так и не сказал: он всё чаще чувствовал, что его жизнь становится частью огромного движения, остановить которое он уже не сможет.
Между тем положение в Галлии продолжало меняться. Некоторые племена, недавно признавшие римское влияние, вновь начинали проявлять недовольство. Цезарь понимал, что его присутствие не может бесконечно заменять согласие людей, живущих на этой земле. Он мог потребовать заложников, заключить договор, установить гарнизон, но всё это оставалось внешним порядком, пока не исчезали причины для сопротивления.
Однажды к нему явился галльский вождь, недавно заключивший союз с Римом.
— Ты победил наших противников, — сказал тот. — Но теперь твои люди требуют всё больше продовольствия и новых поставок. Наши семьи уже не могут выдерживать такую нагрузку.
— Я распоряжусь проверить требования командиров.
— Ты всегда можешь отдать приказ. Но что будет, когда ты уедешь?
Цезарь посмотрел на него.
— Ты считаешь, что без меня соглашение ничего не значит?
— Я считаю, что люди должны видеть в нём собственную выгоду, а не только силу чужого оружия.
Цезарь не ответил сразу. Вождь говорил откровенно, не пытаясь угодить римскому наместнику. И именно поэтому его слова заслуживали внимания.
— Возможно, ты прав, — сказал наконец Цезарь. — Но для этого обе стороны должны соблюдать договорённости.
— Тогда и ты потребуй этого от своих людей.
После ухода галла Цезарь долго размышлял над разговором. Ему приходилось принимать решения, от которых зависели тысячи солдат и жителей провинций. Он привык считать себя ответственным за общий результат, но постепенно понимал, что эта ответственность не ограничивается победами и порядком в легионах.
В Риме его могли прославлять как защитника республики. Здесь же его оценивали иначе. Для одних он был человеком, остановившим германцев. Для других — полководцем, чьи войска всё глубже проникали в чужие земли. И обе оценки имели основания.
Вечером к нему пришёл один из легатов.
— Ты сегодня долго разговаривал с галльским вождём, — заметил он.
— Он говорил разумные вещи.
— Но мы не можем каждый раз уступать местным племенам. Иначе они перестанут нас бояться.
— Мне не нужно, чтобы они нас боялись.
— А что же тебе нужно?
Цезарь посмотрел на него.
— Чтобы они понимали, что с Римом выгоднее иметь дело, чем воевать против него.
Легат усмехнулся:
— Это почти одно и то же.
— Нет. Между страхом и уважением гораздо больше различий, чем кажется человеку, привыкшему командовать.
Когда легат ушёл, Цезарь снова подошёл к карте. На ней уже появились новые обозначения, новые линии движения и названия племён, о которых он ещё недавно ничего не знал. Галлия постепенно становилась для него не просто территорией наместничества, а пространством, где решалась его собственная судьба.
Он понимал, что в Риме за ним внимательно наблюдают. Каждая победа усиливала его положение, но одновременно увеличивала опасения тех, кто не хотел видеть его слишком могущественным. Ему нужны были новые успехи, но теперь он всё чаще задавался вопросом, где проходит граница между необходимостью защищать республику и стремлением расширять личную власть.
Ответа пока не было. А впереди оставались новые походы, новые противники и новые испытания, которые ещё сильнее изменят не только его положение в Риме, но и его собственное представление о цене победы.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ. ВЕРНОСТЬ ЛЕГИОНОВ
Война в Галлии постепенно меняла не только положение римской армии, но и самого Цезаря. За прошедшее время он научился быстрее оценивать обстановку, точнее определять намерения противника и принимать решения в условиях, когда промедление могло стоить жизни тысячам людей. Однако одним из главных его достижений стало не столько расширение римских владений, сколько укрепление личного доверия между ним и легионами.
Для римского полководца это имело особое значение. Легионеры подчинялись законам республики, приносили присягу и служили государству. Но в повседневной жизни они видели перед собой конкретного командира. Именно он отправлял их в бой, распределял награды, следил за снабжением и отвечал за то, чтобы люди не оказались брошенными в опасности без необходимости.
Цезарь хорошо понимал эту сторону военной службы. Он старался знать командиров лично, интересовался состоянием подразделений и не ограничивался донесениями, поступавшими из штаба. Иногда он неожиданно появлялся среди солдат, расспрашивал их о походе, слушал жалобы и проверял, насколько справедливо действуют непосредственные начальники.
Однажды во время перехода через труднопроходимую местность один из легионов задержался из-за повреждения повозок. Командир обозного подразделения сообщил, что несколько животных пали от усталости, а оставшиеся не могут продолжать движение с прежней нагрузкой.
— Если мы будем ждать, потеряем время, — сказал один из легатов. — Можно оставить часть имущества и двигаться дальше.
— Что именно предлагаешь оставить? — спросил Цезарь.
— Запасы, часть снаряжения, несколько повозок.
— А что из этого потребуется людям через три дня?
Легат задумался.
— Продовольствие, безусловно.
— А оружие и инструменты?
— Без них тоже не обойтись.
Цезарь посмотрел на обоз.
— Тогда мы не будем решать проблему тем, что создадим себе другую. Перераспределите груз, оставьте ненужные предметы, но продовольствие и снаряжение сохраните. Часть воинов поможет обозным.
— Это замедлит движение.
— Лучше потерять несколько часов, чем оказаться без запасов посреди чужой земли.
Приказ был исполнен. Цезарь не стремился показать, что умеет добиваться быстроты любой ценой. Он знал: армия должна двигаться не только быстро, но и разумно.
Вечером он заметил среди солдат пожилого легионера с перевязанной рукой. Тот сидел возле костра и пытался починить ремень своего щита.
— Что случилось? — спросил Цезарь.
— На переходе упал. Ничего серьёзного, полководец.
— Покажи руку.
Легионер нехотя протянул её. Повреждение оказалось сильнее, чем он говорил.
— Ты должен обратиться к лекарю.
— Завтра выступаем. Не хочу оставаться позади.
— Если не займёшься раной, завтра можешь вообще не подняться.
Солдат улыбнулся.
— Я уже не мальчик, Цезарь. Слишком много дорог прошёл, чтобы теперь жаловаться на каждую царапину.
— Именно поэтому ты должен беречь себя. Опытный воин ценнее для легиона, чем человек, который пытается доказать свою храбрость ценой здоровья.
Легионер посмотрел на него с некоторым удивлением. Потом всё-таки поднялся и направился к лекарю.
Подобные случаи постепенно создавали между Цезарем и солдатами особые отношения. Он не был для них просто далёким начальником, отдающим распоряжения из защищённого шатра. Они видели его в походах, знали, что он способен переносить те же лишения, что и они, и замечали, что он не забывает о людях после завершения сражения.
Но Цезарь не строил своих отношений с армией на одной только доброжелательности. Он требовал строгого исполнения приказов и не терпел беспорядка. Нарушение дисциплины, самовольное оставление поста или грабёж союзного поселения могли повлечь суровое наказание. Он считал, что милосердие к отдельному человеку не должно превращаться в слабость, опасную для всего войска.
Однажды перед ним предстал центурион, обвинённый в жестоком обращении с жителями галльского селения. Тот утверждал, что действовал по необходимости, поскольку жители скрывали продовольствие и помогали противникам.
— Ты получил приказ забрать запасы? — спросил Цезарь.
— Да.
— Тебе разрешили избивать людей?
— Нет, но они отказывались говорить.
— Значит, ты решил, что приказ можно дополнить собственным усмотрением?
Центурион молчал.
— Ты служишь Риму, — продолжил Цезарь. — И должен понимать, что дисциплина начинается не с подчинения младших старшим, а с умения каждого отвечать за собственные поступки.
Он распорядился провести расследование и наказать виновных. Для некоторых командиров такое решение казалось излишне мягким по отношению к местному населению. Но Цезарь считал, что без контроля над армией невозможно сохранить доверие союзников.
Вскоре в легионах произошёл случай, который особенно ярко показал силу сложившихся отношений.
Один из молодых солдат, служивший в передовом подразделении, во время разведки попал в окружение. Его товарищи сумели отступить, но сам он оказался в руках противника. Несколько дней о его судьбе ничего не было известно. Затем к римскому лагерю прибыл гонец, сообщивший, что пленного собираются казнить.
Командиры предложили обменять его на нескольких галльских заложников.
— Это можно сделать, — сказал легат. — Но противник потребует уступок.
— Сколько людей мы можем потерять, если начнём переговоры на его условиях? — спросил Цезарь.
— Трудно сказать.
— А если мы откажемся?
— Пленного убьют.
Цезарь задумался. Военная необходимость не всегда позволяла спасать каждого солдата, и он знал это лучше многих. Но в данном случае существовала возможность действовать иначе.
Он отправил посланника к галльскому вождю, потребовав освободить пленного. Одновременно приказал разведчикам выяснить, где находится место содержания и насколько сильна охрана.
Через некоторое время солдата удалось освободить при содействии местных посредников. Он вернулся в лагерь истощённым, с многочисленными следами побоев, но живым.
Цезарь лично поговорил с ним.
— Ты знаешь, почему тебя отпустили?
— Нет, полководец.
— Потому что твои товарищи не забыли о тебе.
Молодой воин опустил голову.
— Я думал, что уже никогда не увижу легион.
— Теперь ты должен выздороветь. А потом решишь, готов ли продолжать службу.
— Я останусь, — ответил тот. — Если меня примут.
Цезарь положил руку ему на плечо.
— Легиону нужны люди, которые знают цену своим товарищам.
Когда солдат вышел, один из легатов заметил:
— Ты мог бы не вмешиваться. Его освобождение потребовало времени и переговоров.
— Мог бы, — согласился Цезарь. — Но тогда остальные знали бы, что в трудный момент каждый остаётся один.
Легат ничего не ответил.
Постепенно в римской армии укреплялось убеждение, что Цезарь не бросает своих людей без необходимости. Это не означало, что он мог гарантировать каждому возвращение домой. Война оставалась войной, и потери были неизбежны. Но солдаты верили, что их командир не станет жертвовать ими ради пустой славы.
В то же время эта верность имела и другую сторону. Чем сильнее становилась личная связь между полководцем и легионами, тем больше армия начинала воспринимать его не только как представителя республики, но и как человека, которому лично обязана своими победами и благополучием.
Цезарь не мог не замечать этого. Он ценил доверие солдат, но понимал, что оно даёт ему силу, которой опасались в Риме. Сенат мог спорить с его решениями, противники могли оспаривать его действия, однако за пределами столицы находилась армия, готовая идти за ним.
Однажды вечером, когда он разговаривал со старым центурионом, тот неожиданно сказал:
— Солдаты пойдут за тобой куда угодно.
— Ты уверен?
— Я видел, как они смотрят на тебя после боя. Они верят тебе.
— А если однажды я потребую от них того, чего не должно требовать от римского гражданина?
Центурион нахмурился.
— Тогда им придётся решать самим.
Цезарь посмотрел на него внимательнее.
— Хороший ответ.
— Я не хочу, чтобы ты подумал, будто мы слепы, полководец. Мы служим тебе, потому что ты ведёшь нас к победе и не забываешь о людях. Но мы всё ещё римляне.
Эти слова остались в памяти Цезаря. Он не считал, что армия принадлежит ему. Формально она служила республике. Но он уже видел, насколько тесно интересы государства переплетаются с личной преданностью полководцу.
И однажды это противоречие могло стать решающим.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. ПИСЬМА ИЗДАЛЕКА
Война отдаляла Цезаря от Рима не только расстоянием. Между столицей и провинцией лежали горы, реки, дороги, занятые войсками территории и земли народов, о которых римские граждане знали по большей части лишь из рассказов купцов и путешественников. Письма приходили нерегулярно, иногда с большим опозданием, а некоторые терялись в пути.
Для человека, привыкшего контролировать происходящее, это было непростым испытанием. В Риме Цезарь мог лично встретиться с сенаторами, поговорить с союзниками, узнать настроение толпы на Форуме. Теперь же он зависел от сообщений, которые нередко отражали события уже недельной давности.
Письма из столицы он читал внимательно. В них были не только новости, но и свидетельства того, что его отсутствие меняет расстановку сил. Помпей продолжал оставаться влиятельной фигурой, Красс не терял своих финансовых и политических возможностей, а противники Цезаря старались использовать любую возможность, чтобы поставить под сомнение законность его действий.
Особенно важными были послания от Корнелии и Аврелии.
Корнелия писала о доме, о знакомых, о повседневных событиях. Иногда она сообщала о том, кто приходил с визитом, какие разговоры велись в городе, какие слухи распространялись среди знатных семейств. Но между строк Цезарь чувствовал её одиночество.
Однажды он получил письмо, написанное особенно коротко:
«Рим всё тот же, но мне кажется, что многое здесь стало чужим. Люди говорят о тебе, спорят о твоих поступках, одни восхищаются, другие завидуют. Я слушаю их и думаю, что никто из них не знает, каким ты бываешь дома. Береги себя. Не забывай, что за пределами войны есть жизнь, которая ждёт твоего возвращения».
Цезарь долго держал письмо в руках. Он хотел ответить сразу, но затем отложил его. Ему предстояло решить несколько военных вопросов, принять послов и выслушать донесения разведчиков.
Лишь ночью он вернулся к письму.
В ответе он старался быть искренним. Рассказал, что жив, что здоровье пока не подводит, что войска находятся в хорошем состоянии. Написал о трудностях походов, о холодных ночах и долгих переходах. Но, когда дошёл до слов о возвращении, остановился.
Он не знал, когда сможет вернуться.
Аврелия писала иначе. Её письма были сдержанными, ясными и почти всегда содержали замечания о политическом положении. Она не скрывала тревоги по поводу растущего влияния сына, но и не пыталась отговаривать его от действий, которые считала необходимыми.
В одном из посланий она сообщала:
«В Риме всё чаще говорят не о твоих законах, а о твоей армии. Люди спрашивают, насколько она предана тебе лично. Я не знаю, что отвечать. Но помни: государство может простить человеку многое, пока считает его своим защитником. Оно гораздо труднее прощает тому, кого начинает видеть соперником».
Цезарь перечитал эти строки несколько раз.
Он понимал, что мать права. Слишком тесная связь между полководцем и войском могла стать причиной опасений в сенате. Но что он должен был сделать? Отказаться от доверия солдат? Перестать заботиться о них? Превратить отношения с армией в сухое исполнение служебных обязанностей?
Он не находил простого ответа.
Вскоре в лагерь прибыл римский посланник, привёзший новые письма и сведения о положении в столице. Он сообщил, что противники Цезаря обсуждают возможность ограничить его полномочия и пересмотреть некоторые решения, принятые во время консульства.
— Насколько серьёзны эти намерения? — спросил Цезарь.
— Пока это разговоры, — ответил посланник. — Но в сенате всё чаще звучат обвинения в том, что ты используешь провинциальную власть для личного возвышения.
— А Помпей?
— Он сохраняет влияние. Но не все его сторонники довольны тем, что он слишком тесно связан с тобой.
— Красс?
— Занят собственными делами. Однако его поддержка по-прежнему важна.
Цезарь кивнул. Он не ожидал, что политическое положение останется неизменным. Союз, созданный ради общих интересов, требовал постоянного внимания. Пока каждый из участников получал то, что считал необходимым, соглашение сохраняло силу. Но стоило одному из них почувствовать себя обделённым, как прежние противоречия могли вернуться.
— Есть ещё новости? — спросил он.
Посланник помедлил.
— Говорят, что некоторые сенаторы хотели бы видеть тебя в Риме уже сейчас.
— Для чего?
— Чтобы ты объяснил свои действия.
Цезарь усмехнулся.
— Они хотят, чтобы я оставил войска посреди похода и отправился оправдываться перед людьми, которые сами не знают, чего желают.
— Я только передаю услышанное.
— Знаю. Благодарю тебя.
После ухода посланника Цезарь остался один. Он подошёл к столу, на котором лежали карты Галлии, и рядом с ними положил письмо матери.
Перед ним существовали два мира. Один требовал его присутствия, решений и военного руководства. Другой — политический Рим — ожидал от него объяснений, уступок и подтверждения того, что он не собирается нарушать республиканские традиции.
Но Цезарь всё яснее понимал, что вернуться в столицу прежним человеком уже не сможет. Он приобрёл военную славу, укрепил связи с легионами и получил возможность влиять на события далеко за пределами Италии. Теперь любое его решение рассматривалось через призму этих достижений.
В последующие недели письма продолжали приходить. Иногда они приносили хорошие новости, иногда заставляли задуматься о будущем. Цезарь отвечал не на все сразу. Он знал, что военная обстановка не оставляет ему времени для долгих размышлений, но старался хотя бы несколько минут каждый вечер посвящать близким.
Однажды он написал Корнелии:
«Ты спрашиваешь, каким я стал за это время. Я не уверен, что могу ответить. Здесь человек каждый день узнаёт что-то новое о других и о себе. Иногда мне кажется, что я лучше понимаю людей. Иногда — что понимаю их всё меньше. Война учит быстро принимать решения, но не всегда помогает понять, правильными ли они были. Я помню дом. И думаю о том дне, когда снова смогу увидеть тебя не через строки письма».
Он запечатал письмо и передал его гонцу.
Затем вернулся к работе. Впереди были новые столкновения, новые политические расчёты и новые испытания. Цезарь уже не мог позволить себе роскошь жить только настоящим. Каждое сегодняшнее решение влияло на завтрашний день, а каждое письмо из Рима напоминало, что его судьба всё теснее связывается с судьбой республики.
И всё же, когда ночью в лагере становилось тихо, он иногда перечитывал строки Корнелии и Аврелии. В этих письмах оставалась та часть его жизни, которую не могли заменить ни победы, ни власть, ни слава.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. ПОЛКОВОДЕЦ И ЕГО ТЕНЬ
С каждым новым походом имя Цезаря становилось известнее. Весть о римских победах распространялась далеко за пределами тех областей, где действовали его легионы. Купцы рассказывали о полководце, который умел быстро переходить от переговоров к решительным действиям. Послы передавали его слова своим правителям, а галльские вожди всё чаще обсуждали между собой не только силу римского оружия, но и характер человека, который им командовал.
Однако слава никогда не бывает однозначной. Она сопровождает победителя, но не всегда говорит о нём правду. Одни видели в Цезаре талантливого военачальника, способного поддерживать порядок и защищать союзников. Другие считали его опасным завоевателем, для которого чужая земля была лишь очередной ступенью к личному возвышению.
Сам Цезарь редко задумывался о том, какое впечатление производит на людей. По крайней мере, он старался не показывать этого. Но он прекрасно понимал значение собственной репутации. Война велась не только мечами и копьями. Иногда достаточно было одного слуха, чтобы целое племя отказалось от сопротивления или, напротив, объединилось против Рима.
В 56 году до нашей эры положение в Галлии вновь осложнилось. На западе усилились венеты — народ, владевший значительной частью морского побережья. Их поселения располагались на труднодоступных участках берега, а флот позволял им поддерживать связи с другими прибрежными племенами. Они контролировали торговлю и обладали значительным влиянием среди соседей.
Когда представители Рима попытались добиться от них исполнения прежних договорённостей, венеты задержали нескольких римских посланников. Они рассчитывали использовать пленников для переговоров и заставить Цезаря пойти на уступки.
Но Цезарь воспринял случившееся как вызов римской власти.
— Если мы позволим задерживать наших посланников, — сказал он на совещании, — завтра никто не будет считать наши договоры обязательными.
— Венеты находятся далеко от основных сил, — заметил один из легатов. — Их поселения защищены морем. Обычная сухопутная операция может оказаться бесполезной.
— Значит, придётся действовать не так, как они ожидают.
Цезарь приказал готовить флот. Для римлян предстоящая операция была непривычной. Они обладали опытом морских сражений, но столкновение с противником, хорошо знавшим местные воды и использовавшим особое устройство своих судов, обещало немало трудностей.
Корабли венетов отличались прочностью. Их корпуса были приспособлены к сильным ветрам и волнению, а высокие борта затрудняли захват с палубы. Римские моряки, привыкшие к другим условиям, поначалу с тревогой смотрели на эти суда.
Цезарь внимательно изучал сведения, поступавшие от разведчиков и местных жителей. Он не собирался рисковать флотом ради красивой победы. Ему требовалось найти способ лишить противника его главного преимущества.
Морское сражение произошло после продолжительной подготовки. Римляне использовали специальные приспособления, позволявшие повреждать снасти вражеских судов и лишать их возможности маневрировать. Когда ветер ослаб, а движение кораблей венетов оказалось затруднено, римляне получили возможность приблизиться к противнику.
Сражение завершилось победой Цезаря.
Однако последствия оказались тяжёлыми. Венеты лишились флота и возможности продолжать сопротивление на прежних условиях. Их руководители были казнены, а часть населения продана в рабство. Это было суровое решение, призванное устрашить другие племена и показать, что Рим не намерен терпеть подобные действия против своих представителей.
Когда об этом стало известно в лагере, один из легатов спросил Цезаря:
— Ты считаешь, что такая мера необходима?
— Они задержали посланников Рима, — ответил тот.
— Но теперь многие будут бояться не только нашей силы, но и нашей мести.
— Страх иногда предотвращает новую войну.
— А иногда делает её неизбежной.
Цезарь посмотрел на собеседника.
— Ты полагаешь, что следовало поступить иначе?
— Я полагаю, что люди запомнят не только нашу победу.
Цезарь не ответил. Он знал, что легат не говорит из слабости или сочувствия к противнику. Это был опытный военный, понимавший, что жестокость может принести кратковременный результат, но оставить после себя ненависть, которая переживёт целые поколения.
Вскоре после этого Цезарь получил новые донесения о положении в Аквитании. Там также происходили столкновения, и римские отряды продолжали военные действия. Одновременно требовалось следить за обстановкой на востоке, где германские племена оставались потенциальной угрозой.
Война всё больше превращалась в череду походов, переговоров и наказаний. Цезарь не мог находиться одновременно во всех областях, поэтому распределял командование между легатами, требовал регулярных донесений и стремился не допускать самостоятельных действий, которые могли привести к непредсказуемым последствиям.
Но чем больше решений он принимал, тем сильнее становилась его зависимость от собственной власти. Он привык считать, что лучше других понимает общую картину, и всё реже соглашался с возражениями, если они противоречили его планам.
Однажды вечером к нему пришёл молодой офицер, недавно назначенный в один из легионов.
— Полководец, можно задать тебе вопрос?
— Говори.
— Ты когда-нибудь сомневаешься перед тем, как отдать приказ?
Цезарь посмотрел на него с интересом.
— А почему ты спрашиваешь?
— Потому что иногда кажется, будто ты заранее знаешь, чем закончится любое сражение.
Цезарь усмехнулся.
— Это только кажется. Я сомневаюсь чаще, чем тебе известно. Но командир не имеет права перекладывать свои сомнения на людей, которые ждут от него решения.
— Значит, ты никогда не показываешь неуверенности?
— Я не сказал этого. Если я чего-то не знаю, я должен выяснить. Если ошибся, должен исправить ошибку. Но когда решение принято, я обязан отвечать за него.
Молодой офицер поклонился и ушёл.
Цезарь остался один. Он понимал, что для окружающих постепенно становится человеком, который всегда знает ответ. Такая репутация помогала командовать, но имела и опасную сторону: люди могли перестать говорить ему неприятную правду, опасаясь нарушить привычное представление о его непогрешимости.
Он вспомнил Аврелию. Мать никогда не боялась возражать ему, даже когда он занимал высшие должности. Её слова не всегда были приятны, но именно поэтому он ценил их. Теперь же рядом с ним становилось всё больше людей, которые старались угадать его желание прежде, чем он успевал высказать его вслух.
В Риме тем временем продолжалась политическая борьба. Помпей и Красс сохраняли значение, но отношения между ними становились сложнее. Их союз с Цезарем требовал новых подтверждений, а противники последнего всё чаще говорили о том, что его военная слава превращается в угрозу республиканскому устройству.
Цезарь получал эти сведения и понимал: каждый новый успех в Галлии одновременно укрепляет его положение и увеличивает число тех, кто желает видеть его ослабленным.
Он всё чаще ощущал присутствие невидимого противника, который не появлялся на поле боя и не имел собственного знамени. Это была его собственная слава, постепенно отделявшаяся от реального человека и превращавшаяся в образ, созданный чужими ожиданиями, страхами и надеждами.
И чем выше поднимался Цезарь, тем труднее ему становилось отличать собственные намерения от того, чего от него требовали окружающие.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ
К середине 50-х годов до нашей эры римское присутствие в Галлии стало значительно прочнее, чем в первые месяцы после прибытия Цезаря. Многие племена признали власть Рима, некоторые заключили союзы, другие были вынуждены подчиниться после военных поражений. Но ни одна из этих перемен не означала, что сопротивление окончательно прекратилось.
Цезарь хорошо знал: завоевание территории и установление над ней устойчивого порядка — разные задачи. Военная победа могла изменить положение на несколько лет, но для прочного подчинения требовалось нечто большее, чем присутствие легионов.
В 55 году до нашей эры он решил предпринять поход за Рейн. Германские племена неоднократно переходили реку, вмешивались в дела Галлии и создавали угрозу римским союзникам. Цезарь хотел не только продемонстрировать силу Рима, но и показать, что природная граница не является непреодолимой преградой для римской армии.
Его инженеры получили приказ построить мост через Рейн. Работа была сложной. Требовалось учитывать течение реки, глубину, особенности берегов и возможность быстрого изменения уровня воды. Деревянные конструкции должны были выдерживать не только тяжесть проходящих войск, но и возможные попытки противника разрушить переправу.
Солдаты работали под руководством военных инженеров. На берегу постепенно появлялись сваи, опоры и настилы. Цезарь лично наблюдал за строительством, задавал вопросы и требовал соблюдать сроки.
Один из инженеров доложил:
— При такой скорости течения обычные опоры могут не выдержать. Нам придётся укрепить конструкцию дополнительными связями.
— Сколько времени потребуется?
— Несколько дней.
— Делайте. Лучше потратить время сейчас, чем потерять мост вместе с людьми.
Когда переправа была готова, римские легионы перешли Рейн. Само сооружение произвело сильное впечатление на германцев. Они не ожидали, что римляне сумеют столь быстро построить мост через большую реку и перенести военные действия на другой берег.
Но Цезарь не стремился к длительной оккупации германских земель. Его целью было продемонстрировать возможности римской армии и заставить местных племенных вождей считаться с силой республики. После ограниченной военной операции он вернулся на галльский берег и распорядился разрушить переправу.
— Зачем уничтожать то, что мы с таким трудом построили? — спросил один из офицеров.
— Потому что мост выполнил свою задачу.
— Но его можно было бы использовать снова.
— Можно. И противник мог бы воспользоваться им тоже. Мы не обязаны оставлять ему удобную дорогу в Галлию.
Вскоре внимание Цезаря обратилось к острову Британия. Известия о нём поступали давно. Торговцы рассказывали о богатых землях, необычных обычаях и многочисленных племенах, которые редко подчинялись единой власти. Некоторые галльские вожди поддерживали связи с британскими правителями, а в отдельных случаях получали оттуда помощь.
Цезарь считал, что нельзя оставлять без внимания территорию, способную стать убежищем для противников Рима и источником поддержки галльского сопротивления.
Подготовка к переправе была непростой. Необходимо было собрать корабли, определить подходящие места высадки и выяснить, какие силы могут встретить римлян на острове.
Один из командиров выразил сомнение:
— Мы почти ничего не знаем об этой земле. Наши сведения противоречивы. Возможно, британские племена объединятся против нас.
— Возможно, — ответил Цезарь.
— А если они окажутся многочисленнее, чем мы предполагаем?
— Тогда придётся действовать осторожнее.
— Ты всё же намерен идти?
— Да. Но не потому, что считаю остров лёгкой добычей. Я хочу понять, что там происходит.
В конце лета 55 года до нашей эры римский флот направился к британским берегам. Переправа оказалась труднее, чем ожидалось. Море было неспокойным, а местные жители уже знали о приближении римлян и подготовились к встрече.
Когда корабли приблизились к берегу, британские воины собрались на возвышенностях и вдоль побережья. Они наблюдали за римлянами, готовые помешать высадке.
Местность не позволяла кораблям подойти достаточно близко к суше. Солдатам приходилось спускаться в воду и двигаться к берегу под угрозой нападения. Некоторые колебались, не решаясь покинуть корабли.
Тогда один из знаменосцев, державший орла легиона, прыгнул в воду и направился вперёд.
— За мной! — крикнул он. — Или оставьте орла врагу!
Его поступок заставил остальных действовать решительнее. Солдаты начали спускаться в воду, поддерживая друг друга и прикрываясь щитами. Постепенно римлянам удалось закрепиться на берегу.
Цезарь наблюдал за высадкой и отдавал распоряжения. Он понимал, что первые минуты могли определить исход всей операции. Если противник сумеет отбросить легионеров к кораблям, положение станет крайне опасным.
Но британцы не смогли остановить высадку. Римляне укрепили позиции и начали продвигаться в глубь острова.
Вскоре они столкнулись с необычной для себя тактикой. Британские воины использовали колесницы, быстро перемещались по полю и наносили внезапные удары, после чего вновь уходили от преследования. Римские солдаты, привыкшие к более предсказуемым столкновениям, поначалу испытывали трудности.
Цезарь внимательно наблюдал за действиями противника.
— Не преследовать их беспорядочно, — приказал он. — Держать строй. Пусть сами приближаются туда, где мы сможем встретить их организованно.
Постепенно легионеры приспособились к новым условиям. Однако дальнейшее продвижение осложнялось погодой, нехваткой продовольствия и необходимостью поддерживать связь с флотом.
Вскоре сильный шторм повредил часть кораблей. Некоторые суда оказались выброшены на берег, другие получили серьёзные повреждения. Цезарь понял, что продолжать поход без надёжного морского сообщения опасно.
Он принял решение вернуться в Галлию.
Это не было поражением в обычном смысле слова. Римляне высадились на острове, продемонстрировали военную силу и вступили в переговоры с некоторыми местными правителями. Но добиться полного подчинения Британии им не удалось.
Перед отплытием к Цезарю пришёл один из британских вождей, согласившийся вести переговоры.
— Вы пришли с большой силой, — сказал он через переводчика. — Но море не принадлежит ни вам, ни нам. Оно меняется, когда захочет.
— Это верно, — ответил Цезарь. — Но люди могут научиться учитывать его перемены.
— А если море не позволит вам вернуться?
— Тогда мы найдём другой путь.
Британец внимательно посмотрел на него.
— Ты говоришь так, словно для тебя нет невозможного.
Цезарь слегка улыбнулся.
— Невозможное часто оказывается тем, чего человек ещё не сумел сделать.
Вождь поклонился и удалился.
Возвращение в Галлию не принесло Цезарю ощущения завершённости. Он понимал, что остров ещё не стал частью римского мира и что его положение требует дальнейшего изучения. На следующий год он предпримет новую экспедицию, более масштабную и лучше подготовленную.
Но уже сейчас его действия произвели впечатление далеко за пределами Галлии. В Риме говорили о переходе через Рейн и походе в Британию. Одни восхищались смелостью полководца, другие опасались, что его военные успехи становятся слишком значительными для человека, который должен оставаться под контролем республиканских законов.
Цезарь вернулся в лагерь и получил новые донесения из разных областей. Он понимал, что за пределами его внимания остаются многочисленные проблемы, а в самой Галлии недовольство римским присутствием никуда не исчезло.
Впереди его ждала новая экспедиция, а затем — ещё более серьёзное испытание. Политическая обстановка в Риме менялась, союзники становились осторожнее, противники — решительнее. Война, начавшаяся как защита римских интересов, постепенно превращалась в событие, от которого зависела судьба самого Цезаря.
Он ещё не знал, что скоро ему придётся выбирать между повиновением сенату и верностью собственному пониманию долга. Но путь к этому выбору уже начинался.
И однажды река, через которую он прежде провёл свои легионы ради демонстрации силы, станет границей, переступить которую будет означать бросить вызов всей республике.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. РУБИКОН
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ. СЕНАТ ПРОТИВ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА
В Риме наступало время, когда прежние союзы начинали казаться опаснее открытой вражды. Ещё недавно Помпей, Красс и Цезарь, каждый по своим причинам, нуждались друг в друге. Их соглашение не было дружбой в обычном смысле слова. Оно держалось на взаимной выгоде, на общих противниках и на убеждении, что ни один из троих пока не способен добиться всего самостоятельно. Но политические союзы редко переживают тот момент, когда один из участников начинает приобретать больше влияния, чем остальные.
Цезарь продолжал находиться в Галлии. Его легионы одерживали победы, римские владения расширялись, а известия о походах становились привычной темой разговоров на Форуме. В Риме его имя произносили с уважением, завистью и раздражением. Одни видели в нём человека, который приносит республике новые земли и славу. Другие опасались, что за победами полководца скрывается нечто более опасное — армия, привыкшая повиноваться прежде всего ему самому.
Помпей наблюдал за происходящим с возрастающей тревогой. Он по-прежнему пользовался огромным авторитетом, имел многочисленных сторонников и располагал средствами политического влияния, но положение постепенно менялось. Пока Цезарь находился далеко, его слава росла, а его решения не требовали ежедневного согласования с сенаторами. Он мог действовать быстро, тогда как в Риме любое серьёзное решение становилось предметом споров, интриг и взаимных обвинений.
И всё же между двумя полководцами сохранялась личная связь, которую не так легко было разорвать. Дочь Цезаря, Юлия, была женой Помпея. Их брак, заключённый не только по семейным причинам, оказался удивительно прочным. Юлия сумела стать для мужа не просто супругой, но человеком, чьё мнение он ценил. Она была моложе Помпея, однако обладала редким умением смягчать его суровость и находить слова там, где другие видели лишь повод для спора.
В 54 году до нашей эры Юлия умерла при родах. Ребёнок также не выжил.
Помпей тяжело пережил эту потерю. Весть о смерти дочери дошла до Цезаря в Галлии. Он долго сидел с письмом в руках, не произнося ни слова. Весть о гибели Юлии была для него не просто семейным горем. Вместе с ней исчезала последняя живая связь, соединявшая его с Помпеем не только политическим соглашением, но и родственными чувствами.
Один из приближённых осторожно спросил:
— Ты намерен отправить Помпею соболезнование?
Цезарь поднял глаза.
— Разумеется. Но письмо не вернёт ему жену.
Он отложил письмо и некоторое время смотрел на огонь в жаровне.
— Иногда люди думают, что политические союзы можно укрепить браками, — продолжил он. — Они забывают, что браки связывают не только интересы. Они соединяют человеческие судьбы. И когда такая связь обрывается, вместе с ней исчезает нечто, чего уже нельзя восстановить никаким соглашением.
Через некоторое время Помпей женился на Корнелии, дочери Метелла Сципиона. Этот брак ещё сильнее сблизил его с кругами сенаторской аристократии, настроенными против Цезаря. То, что прежде казалось временным изменением личных обстоятельств, постепенно приобретало политическое значение.
В 53 году до нашей эры пришло ещё одно известие, изменившее равновесие сил. Марк Лициний Красс погиб в походе против парфян. Его армия потерпела сокрушительное поражение при Каррах. Сам Красс, стремившийся сравняться военной славой с Помпеем и Цезарем, закончил жизнь вдали от Рима, в чужой земле, среди разрушенных легионов.
Смерть Красса уничтожила третий опорный столп прежнего соглашения. Теперь между Помпеем и Цезарем не оставалось посредника, способного удерживать их интересы в равновесии.
В Риме это почувствовали немедленно. Сенаторы, прежде опасавшиеся чрезмерного усиления триумвиров, увидели возможность вернуть себе утраченное влияние. Они всё чаще говорили о необходимости восстановить старые порядки, ограничить власть отдельных полководцев и прекратить практику, при которой военные победы становились основанием для политического господства.
Однако за разговорами о республиканских принципах нередко скрывались вполне конкретные интересы. Одни сенаторы опасались земельных реформ, другие — потери должностей, третьи — появления человека, который мог бы заставить их отвечать за собственные решения.
Цезарь был удобной мишенью. Его наместничество подходило к концу, и вопрос о том, каким образом он должен вернуться в Рим, становился всё острее.
Его противники требовали, чтобы он сложил командование и вернулся частным лицом. Они понимали, что без армии за спиной он окажется уязвимым перед судебными преследованиями и политическими обвинениями. В числе его противников были люди, готовые использовать любой законный или полузаконный способ, чтобы лишить его возможности вновь претендовать на высшую власть.
Цезарь прекрасно понимал эту опасность.
В лагерь однажды прибыл посланник из Рима. Он передал письма, в которых содержались не только сведения о сенатских заседаниях, но и сообщения о растущем влиянии Помпея. Цезарь прочёл их внимательно, затем позвал одного из своих легатов.
— Как ты думаешь, чего они добиваются? — спросил он.
— Чтобы ты вернулся в Рим без легионов.
— А если я откажусь?
— Тогда они объявят тебя врагом республики.
Цезарь усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Странная республика. Человек может годами защищать её границы, расширять её владения, подвергать опасности собственную жизнь, а затем обнаружить, что его считают врагом лишь потому, что он не желает беззащитным войти в город, где его уже ждут обвинители.
Легат промолчал.
— Но не следует забывать, — добавил Цезарь, — что и мы сами не всегда действовали ради одного только блага государства. Каждый из нас преследовал свои цели. И теперь пришло время расплачиваться за прежние решения.
Он не собирался немедленно начинать войну. Пока оставалась возможность договориться, он предпочитал использовать её. Но он уже не питал иллюзий относительно намерений своих противников.
В Риме тем временем Помпей всё чаще оказывался рядом с теми, кто требовал ограничить полномочия Цезаря. Он не всегда поддерживал наиболее резкие предложения, однако и не выступал решительно против них. Его собственное положение становилось сложнее: сенат нуждался в нём как в защитнике республиканского порядка, а он понимал, что без поддержки сенаторов его влияние может оказаться недостаточным.
Так постепенно два человека, когда-то помогавшие друг другу возвыситься, оказались по разные стороны политического противостояния. Между ними ещё не было открытой войны, но прежнее доверие исчезало. На его месте возникало недоверие, питаемое не только честолюбием, но и страхом перед будущим.
Цезарь знал, что в Риме его ждут не с почестями. Помпей знал, что возвращение Цезаря с армией может изменить всё. А сенаторы, убеждённые в собственной правоте, всё настойчивее подталкивали события к развязке, не вполне понимая, что именно они готовят.
Республика ещё существовала, её законы продолжали действовать, заседания сената проходили по установленному порядку, а граждане спорили о свободе и достоинстве Рима. Но за внешним спокойствием уже скрывалось противостояние, в котором каждый следующий шаг мог оказаться последним мирным решением.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ. РЕШЕНИЕ НА БЕРЕГУ
К 50 году до нашей эры положение Цезаря стало особенно трудным. Его галльское наместничество приближалось к завершению, а политические противники в Риме всё настойчивее требовали, чтобы он отказался от командования. Для них было важно не просто вернуть полководца в столицу, но и лишить его той силы, которая позволяла ему вести переговоры на равных с сенатом.
Цезарь предлагал компромисс. Он был готов сложить полномочия в установленный срок, если ему позволят баллотироваться на консульскую должность, не возвращаясь предварительно в Рим частным лицом. Такое право имело для него принципиальное значение: личное присутствие в столице без защиты должностного положения могло открыть противникам возможность немедленно начать судебное преследование.
Но сенаторы не желали принимать это условие.
Они требовали, чтобы Цезарь сначала распустил легионы и только после этого вернулся в Рим. Его сторонники отвечали, что Помпей также сохраняет военное влияние и что требование должно быть одинаковым для обоих полководцев. Однако в сенате подобные доводы встречали всё меньше понимания.
Помпей находился в Италии и располагал значительными возможностями для влияния на события. Его положение было неоднозначным. Он не всегда желал войны, но всё чаще видел в усилении Цезаря угрозу собственному авторитету. К тому же вокруг него собрались люди, убеждавшие его, что уступки будут восприняты как слабость.
Однажды в сенатском собрании разгорелся спор о полномочиях Цезаря. Одни требовали немедленного прекращения его наместничества, другие предлагали предоставить ему возможность завершить кампании и вернуться в установленном порядке.
Один из сенаторов поднялся со своего места.
— Мы не можем позволить, чтобы один человек диктовал условия всему государству! Римская республика существует не для того, чтобы полководцы распоряжались ею по своему усмотрению.
— А разве республика существует для того, чтобы несколько влиятельных семейств распоряжались законами так, как им удобно? — возразил другой.
В зале поднялся шум.
— Вы защищаете Цезаря!
— Я защищаю закон, если он одинаков для всех!
— Закон не должен зависеть от желания человека, который держит под рукой десять легионов!
Последние слова вызвали одобрительные возгласы среди противников Цезаря. Спор уже давно перестал быть спором о праве. Каждый видел в нём борьбу за собственное будущее.
В это же время в Галлии Цезарь внимательно следил за происходящим. Он получал донесения от своих сторонников, сообщения о сенатских решениях и письма от людей, ещё сохранявших влияние в Риме. Он понимал, что его противники рассчитывают на постепенное ослабление его положения.
В одном из разговоров с легатами он сказал:
— Они хотят, чтобы я отказался от всего сразу: от армии, от должности, от права защищать себя. После этого мне предложат вернуться и поверить, что справедливость восторжествует.
— Ты не веришь им? — спросил один из командиров.
— Я слишком долго знаю Рим, чтобы путать обещание с гарантией.
— Тогда остаётся война.
Цезарь посмотрел на него внимательно.
— Нет. Пока остаётся политика. Война всегда кажется простым решением тем, кто ещё не видел, сколько людей придётся похоронить после первого приказа.
Он не хотел торопить события. Война против Помпея означала бы столкновение не только двух армий, но и граждан одной республики. Среди легионеров Цезаря были уроженцы разных италийских городов, у многих в Риме оставались семьи, друзья и родственники. Помпей тоже пользовался поддержкой людей, которые не считали себя врагами Цезаря.
Полководец понимал, что в случае войны прежнее понятие гражданской общности может оказаться разрушено. Победитель получит город, но вместе с ним — множество ран, которые невозможно будет залечить одним распоряжением.
Тем временем сенат всё чаще принимал решения, направленные против Цезаря. Его сторонники в Риме подвергались давлению, а предложения о взаимном сложении полномочий не находили поддержки. Помпей получил поручение подготовить государство к возможным чрезвычайным обстоятельствам. Фактически это означало, что он становился главным военным противовесом Цезарю.
В одном из писем к своему давнему знакомому Цезарь написал, что желает мира, но не может согласиться на положение, при котором его политическая судьба будет полностью зависеть от людей, давно решивших уничтожить его влияние. Он просил передать сенаторам, что готов к разумному соглашению и не намерен выступать против республики, если республика не станет выступать против него.
Ответа, на который он надеялся, не последовало.
В начале 49 года до нашей эры противостояние приблизилось к последней черте. Сенат потребовал от Цезаря отказаться от командования и распустить войска. Его противники настаивали, что промедление опасно для государства. Сторонники Цезаря утверждали, что подобное требование нарушает его права и создаёт угрозу его жизни и свободе.
Из Рима приходили всё более тревожные известия. Люди, ещё недавно уверенные в возможности договориться, начали покидать город. Некоторые сенаторы опасались, что в ближайшие дни политический конфликт перерастёт в вооружённое столкновение.
Цезарь находился неподалёку от границы своей провинции, у небольшой реки Рубикон, отделявшей Цизальпийскую Галлию от Италии. За этой рекой начиналась земля, где его присутствие с войском уже не могло считаться обычным исполнением наместнических обязанностей.
Вечером он долго беседовал с несколькими приближёнными. Разговор был спокойным, почти будничным, но каждый понимал его значение.
— Если мы останемся здесь, — сказал один из легатов, — сенат получит время собрать силы.
— А если перейдём реку, — ответил Цезарь, — мы дадим ему основание объявить нас мятежниками.
— Они уже считают нас мятежниками.
— Это не одно и то же. Пока мы не совершили поступка, который невозможно будет отменить, остаётся возможность сохранить мир.
Один из присутствующих спросил:
— А если Помпей выступит против нас?
Цезарь не ответил сразу.
Он вспомнил прежние годы, когда они с Помпеем поддерживали друг друга, когда Юлия ещё была жива и могла одним словом смягчить спор между двумя мужчинами. Вспомнил Красса, чья жажда славы привела его к гибели в далёкой Парфии. Вспомнил собственные решения, победы и ошибки, а также тех людей, чьи судьбы изменились после его приказов.
— Помпей выбрал свою сторону, — наконец произнёс он. — Но я не стану делать вид, будто мы всегда были врагами.
— Что же ты намерен предпринять?
— Утром мы ещё раз обсудим положение. Я хочу знать, какие силы действительно готовы поддержать нас и какие города сохраняют нейтралитет. Необходимо также выяснить, насколько далеко зашли приготовления Помпея.
Легаты переглянулись. Они ожидали решительного приказа, но Цезарь не спешил его отдавать.
Позднее, оставшись один, он вышел из шатра. Ночь была прохладной. Вдали слышались голоса часовых, иногда доносился стук копыт. Река находилась совсем близко. Её воды не представляли собой серьёзного препятствия для армии, однако значение этой границы было неизмеримо больше её ширины.
Цезарь знал: за ней начиналась Италия, Рим и вся сложная система законов, союзов и противоречий, в которой он провёл большую часть жизни. Там находились его друзья и враги, его политические достижения и причины для тревоги. Там же решалась судьба республики, которую он не раз защищал и которую теперь мог поставить под угрозу собственными действиями.
Он долго стоял у воды, не произнося ни слова. Впервые за много лет перед ним не было противника, которого можно победить построением войск, искусством манёвра или смелостью командиров. Перед ним стоял выбор, в котором любая дорога вела к потерям.
И всё же решение не могло оставаться отложенным бесконечно. Рим уже приблизился к той черте, за которой слова переставали иметь прежнюю силу. Цезарь понимал, что на рассвете ему придётся определить не только собственную судьбу, но и судьбу людей, доверивших ему свою жизнь.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. ЖРЕБИЙ БРОШЕН
Утро наступило холодное и пасмурное. Над рекой лежал лёгкий туман, скрывавший противоположный берег. В лагере Цезаря уже знали, что этот день может стать началом событий, которые изменят судьбу Рима. Солдаты не задавали лишних вопросов, но разговоры между палатками стали тише. Каждый понимал: решение, принятое полководцем, коснётся не только его самого.
Цезарь выслушал последние донесения. Сенат объявил его действия незаконными, его сторонникам угрожала опасность, а Помпей располагал полномочиями для организации сопротивления. Надежды на немедленное соглашение почти не осталось.
— Сколько людей готовы выступить? — спросил он у одного из легатов.
— Один легион находится здесь. Остальные силы рассредоточены по провинции, но их можно собрать.
— А италийские города?
— Многие выжидают. Никто не хочет первым объявлять себя сторонником одной из сторон.
Цезарь кивнул. Он понимал осторожность этих людей. Никто не мог знать, кто окажется победителем, а кто будет объявлен изменником после окончания войны.
— Мы не станем начинать грабежи, — сказал он. — Ни один город не должен пострадать только потому, что его жители исполняют распоряжения сената. Солдат, который поднимет руку на мирного гражданина без необходимости, ответит передо мной.
Затем он обратился к своим командирам:
— Мы вступаем в Италию не для того, чтобы мстить каждому, кто не согласен с нами. Я хочу, чтобы люди видели разницу между армией и толпой вооружённых грабителей. Если мы потеряем дисциплину, то потеряем право говорить, что защищаем республику.
Один из легатов заметил:
— Но противник не станет соблюдать подобные правила.
— Возможно. Однако поступки противника не могут быть оправданием наших собственных преступлений.
После короткого совещания Цезарь приказал готовить войска к переходу. Сначала он не произнёс никаких торжественных слов. Не было ни призывов к славе, ни обещаний скорой победы. Он просто отдал распоряжение, которого ждали все присутствующие.
Войска двинулись к реке.
Рубикон оказался совсем не таким, каким его позднее представляли рассказчики. Это была небольшая река, не способная остановить даже незначительный отряд. Но теперь её значение определялось не глубиной и не шириной. За ней находилась Италия, куда наместник не имел права вводить свою армию без согласия государства. Переход означал открытое нарушение установленного порядка и начало вооружённого противостояния с сенатом.
Цезарь остановился у берега. Вода медленно двигалась между камнями. Несколько офицеров ожидали его приказа. Среди них были люди, прошедшие с ним долгие годы галльских войн, видевшие его победы и поражения, привыкшие доверять его решениям.
— Ты понимаешь, что после этого пути назад уже не будет? — спросил один из них.
— Понимаю.
— Тогда позволь спросить: ради чего мы рискуем всем?
Цезарь посмотрел на него.
— Ради того, чтобы нас не заставили отказаться от права защищать себя. Но я не стану скрывать и другого: в Риме слишком много людей, которые не желают видеть меня частным гражданином. Они боятся не только моих легионов. Они боятся того, что я могу вернуться и потребовать ответа за их поступки.
Он помолчал.
— Возможно, они правы в одном: моя власть стала слишком велика. Но разве можно считать справедливым государство, в котором одни граждане стоят выше закона, а другие должны подчиняться даже тогда, когда закон используют против них?
Никто не ответил.
По преданию, именно здесь Цезарь произнёс ставшие знаменитыми слова: «Жребий брошен». Древние авторы передавали их по-разному, и нет уверенности, что произнесённая им фраза звучала именно так. Но смысл решения был ясен каждому, кто стоял рядом.
Цезарь перешёл реку.
За ним двинулись легионеры.
Так началась гражданская война.
Первые известия о переходе быстро достигли ближайших городов. Одни жители запирали ворота, опасаясь прихода войск. Другие выходили навстречу легионам, надеясь избежать столкновения. Некоторые представители местной знати поспешили выразить поддержку Цезарю, рассчитывая сохранить своё положение при новой власти.
Однако самым важным оказалось то, чего не ожидали многие сенаторы: продвижение Цезаря не встретило немедленного массового сопротивления. Его армия двигалась быстро, а города один за другим предпочитали договариваться, а не сражаться.
Цезарь не торопился превращать каждый переход в военную операцию. Он принимал делегации, выслушивал просьбы, требовал снабжения и соблюдения порядка. Его целью было не уничтожение Италии, а получение контроля над ней прежде, чем противники успеют собрать достаточные силы.
В Риме известие о переходе вызвало потрясение.
Помпей понял, что ситуация развивается быстрее, чем он предполагал. Его сторонники убеждали его немедленно организовать оборону столицы, но он видел опасность в том, что имеющихся сил недостаточно для решительного столкновения.
— Он перешёл границу, — сказал один из сенаторов. — Теперь он враг государства.
Помпей посмотрел на него с усталостью.
— Вы слишком долго требовали от него невозможного, а теперь удивляетесь, что он перестал уступать.
— Ты оправдываешь его?
— Нет. Я пытаюсь понять, что нам теперь делать.
Вскоре стало ясно, что удержать Рим будет трудно. Многие сенаторы, ещё недавно призывавшие к твёрдости, начали покидать город. Помпей готовил отступление на юг, рассчитывая собрать силы и продолжить борьбу за пределами Италии.
Цезарь тем временем двигался вперёд.
Он не испытывал торжества победителя. Его армия одерживала политическую победу почти без сражений, но он понимал, что это лишь начало. Помпей был слишком опытным полководцем, чтобы считать его поражённым только потому, что тот оставил Рим.
В одном из городов к Цезарю подошёл пожилой гражданин.
— Я слышал, что ты собираешься захватить Рим, — сказал он.
— Я собираюсь войти в город.
— А что будет с теми, кто выступал против тебя?
— Если они не поднимут оружие, им нечего бояться.
Старик покачал головой.
— Все полководцы говорят о милосердии, пока не становятся победителями.
Цезарь внимательно посмотрел на него.
— Возможно, ты прав. Поэтому судить обо мне следует не по моим обещаниям, а по тому, что я сделаю.
Старик поклонился и отошёл.
В тот вечер Цезарь долго беседовал со своими приближёнными. Он говорил о необходимости сохранить порядок, не допустить расправ над противниками и как можно скорее восстановить нормальную жизнь в городах. Один из офицеров спросил, почему он проявляет столько осторожности, если его противники не проявили к нему ни малейшего снисхождения.
— Потому что я хочу победить не только Помпея, — ответил Цезарь. — Я хочу, чтобы после нашей победы Рим ещё оставался Римом.
Но в глубине души он понимал, насколько труднее будет выполнить это обещание, чем произнести его.
Река осталась позади. Однако её воды словно продолжали разделять не только Италию и Галлию, но и прежнюю жизнь Цезаря от той, которая теперь начиналась. Он сделал выбор, который невозможно было отменить, и теперь должен был отвечать за последствия не перед одним сенатом, не перед одним Помпеем, а перед целым народом.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. РИМ В ОЖИДАНИИ
Рим встретил наступившие дни тревожной неопределённостью. Город продолжал жить: торговцы открывали лавки, ремесленники работали в мастерских, на улицах спорили о ценах и новостях. Но привычная жизнь словно утратила прочность. Люди говорили тише, чаще оглядывались на незнакомцев и старались не высказывать вслух того, что ещё недавно обсуждали без опаски.
Весть о приближении Цезаря распространялась быстрее официальных сообщений. Одни утверждали, что его армия уже находится у самых ворот, другие говорили о переговорах, третьи уверяли, будто Помпей готовит решительное сражение. Никто не знал, каким сведениям можно доверять.
Сенаторы покидали город. Многие из них отправлялись вместе с Помпеем, другие уезжали к своим имениям, надеясь переждать опасное время. Для простых граждан это выглядело как бегство людей, которые ещё недавно призывали защищать республику до последней возможности.
На Форуме несколько знакомых встретились возле храма Сатурна. Среди них был пожилой торговец, его сын и бывший служащий одного из магистратов.
— Говорят, Помпей уходит из Италии, — произнёс торговец.
— Он собирает армию, — возразил молодой человек. — Нельзя считать отступление поражением.
— А Цезарь уже движется к Риму.
— Может быть, он действительно наведёт порядок.
Пожилой торговец усмехнулся.
— Порядок? Ты думаешь, человек, который приходит с легионами, делает это ради того, чтобы все спокойно торговали на Форуме?
— А разве сенаторы сделали для этого что-нибудь?
Служащий внимательно слушал их спор.
— Вы оба забываете главное, — сказал он наконец. — Когда два могущественных человека делят государство, простые граждане редко получают возможность выбирать между ними. Им остаётся только надеяться, что победитель не сочтёт их врагами.
Разговор прекратился. Каждый подумал о собственном доме, семье и будущем.
Вскоре Цезарь вошёл в Рим. Его появление не сопровождалось массовыми расправами, которых опасались многие. Он стремился показать, что пришёл не уничтожить город, а восстановить управление государством. Его солдаты соблюдали дисциплину, а сам он старался избегать действий, которые могли бы вызвать ненужное сопротивление.
Однако отсутствие немедленной расправы ещё не означало возвращения мира. В городе почти не осталось прежних руководителей, а значительная часть сенаторов находилась вместе с Помпеем. Цезарь оказался перед необходимостью управлять государством, в котором его законность оспаривали, а прежние механизмы власти были нарушены.
Он созвал тех сенаторов, которые остались в Риме, и предложил им продолжить государственные дела. Но многие отказались, опасаясь, что их участие будет истолковано как признание его власти. Другие согласились присутствовать, однако старались не принимать решений, способных связать их с одной из сторон.
Цезарь не скрывал раздражения.
— Они говорят о республике, — заметил он одному из приближённых, — но оставили её без людей, которые должны ею управлять.
— Они считают, что ты захватил власть.
— А что они сделали, чтобы сохранить законную власть? Уехали вместе с Помпеем и оставили граждан перед лицом неизвестности.
— Возможно, они надеются вернуться с победителем.
— Тогда они должны понимать, что возвращаться будет не в прежний Рим.
Он приказал не трогать имущество покинувших город сенаторов и запретил солдатам заниматься самовольными конфискациями. Это распоряжение вызвало недовольство некоторых военных, рассчитывавших на вознаграждение после победы.
Цезарь собрал командиров.
— Мы не будем превращать чужие дома в плату за нашу службу. Если кто-то считает, что право грабить побеждённых является наградой за военную храбрость, он ошибается. Я не обещал вам богатства за счёт безоружных граждан.
Один из центурионов возразил:
— Но наши люди устали от войны. Они ждут награды.
— Они получат её. Но не так, чтобы каждый римлянин начал ненавидеть нас ещё до того, как мы встретимся с армией Помпея.
В эти дни Цезарь столкнулся и с другой проблемой. Государственная казна находилась в храме Сатурна, и он хотел использовать средства для продолжения военных действий и поддержания порядка. Но доступ к ней был связан с установленными законами и распоряжениями сената. Часть государственных служащих отказалась выполнять его приказы.
Цезарь не намеревался долго спорить. Он потребовал открыть хранилище, однако столкнулся с сопротивлением народного трибуна Луция Цецилия Метелла, который пытался воспрепятствовать изъятию средств.
Их разговор был напряжённым.
— Ты не имеешь права распоряжаться казной без согласия сената, — заявил Метелл.
— Сенат оставил город и не способен принимать решения.
— Это не даёт тебе права нарушать закон.
— Закон существует для государства, а не государство для закона. Если государство лишено возможности действовать, то твоя ссылка на закон становится пустым звуком.
Метелл не уступал.
— Если ты нарушишь неприкосновенность казны, то покажешь, что все твои речи о защите республики были лишь прикрытием.
Цезарь некоторое время молчал. Затем его голос стал жёстче:
— Не заставляй меня выбирать между необходимостью государства и твоим упрямством. Я не хочу причинять тебе вред, но и не позволю остановить то, без чего Рим не сможет продолжать борьбу.
В конце концов сопротивление было преодолено, и Цезарь получил доступ к средствам. Но этот эпизод показал, насколько непрочным было положение нового правителя. Он мог отдавать приказы армиям, занимать города и заставлять противников отступать, однако каждый его шаг в Риме неизбежно сталкивался с вопросом: где заканчивается необходимость и начинается произвол?
Между тем Помпей готовил силы за пределами Италии. Он располагал связями в восточных провинциях, имел опыт военного командования и рассчитывал собрать армию, способную противостоять Цезарю. Его отступление не было отказом от борьбы. Напротив, он стремился превратить временную потерю Италии в возможность подготовить более серьёзное сопротивление.
Цезарь понимал это и не собирался оставаться в Риме. Ему предстояло обеспечить снабжение армии, установить контроль над важными путями и решить вопрос с Испанией, где находились войска, сохранявшие верность Помпею.
Однажды вечером он вышел на Форум. Город постепенно затихал. Вдали закрывались последние лавки, возле храмов ещё разговаривали небольшие группы людей. Цезарь остановился у колонн и посмотрел на здание сената.
Когда-то он мечтал о признании, о высоком положении, о возможности изменить жизнь республики. Теперь он находился в городе, где его власть была сильнее власти любого отдельного гражданина, но слабее доверия, которого ему не хватало.
К нему подошёл один из приближённых.
— Ты устал?
— Да, — ответил Цезарь. — Но не от дороги и не от войны.
— От чего же?
— От необходимости каждый день доказывать, что мои решения имеют право на существование. Иногда мне кажется, что мы уже забыли, ради чего всё начиналось.
Приближённый не нашёлся что ответить.
Цезарь ещё раз взглянул на пустеющий Форум. Он знал, что впереди его ждёт новая борьба, и теперь она будет происходить не только за Рим, но и за пределами Италии. Помпей собирал силы, сенаторы рассчитывали на его победу, а граждане ожидали, кто сумеет положить конец неопределённости. Мир, которого так ждали жители города, всё ещё оставался далёкой надеждой.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ. БРАТЬЯ ПО ОРУЖИЮ
После вступления Цезаря в Рим стало очевидно, что гражданская война не закончится одним переходом через Рубикон. Италия оказалась под его контролем, но за пределами полуострова сохранялись значительные силы, готовые продолжать борьбу. Помпей покинул Италию не как побеждённый полководец, а как человек, намеревавшийся вернуться с армией, способной изменить ход войны.
Цезарь прекрасно понимал, что главная опасность находится не в Риме. Там можно было восстановить порядок, назначить должностных лиц, обеспечить работу государственных учреждений и попытаться убедить колеблющихся граждан в том, что его приход не означает конца привычной жизни. Но армия Помпея представляла собой совсем другую угрозу.
Особенно тревожным было положение в Испании. Там находились легионы, которыми командовали сторонники Помпея. Они имели опыт, хорошо знали местность и располагали поддержкой местных властей. Если позволить им соединиться с силами, которые Помпей собирал на Востоке, война могла затянуться на годы.
Перед отъездом Цезарь собрал своих легатов.
— Нам необходимо устранить испанскую угрозу, — сказал он. — Пока эти легионы остаются там, мы не можем быть уверены в безопасности Италии.
— Ты собираешься выступить против них сам? — спросил один из командиров.
— Да. Я не намерен оставлять за спиной армию, способную ударить нам в тыл.
— Но Помпей уже готовит войска на Востоке.
— Именно поэтому мы не должны терять времени.
Цезарь понимал, что предстоящая кампания будет отличаться от галльских походов. Там он воевал с народами, чьи интересы и представления о власти часто были чужды Риму. Теперь же перед ним стояли римские легионы, вооружённые тем же оружием, говорившие на том же языке и обученные по тем же правилам. Многие солдаты противника могли оказаться людьми, с которыми его собственные легионеры прежде служили в одних лагерях.
Это обстоятельство беспокоило его больше, чем он показывал окружающим.
Перед выступлением к нему пришёл старый центурион, служивший под его командованием ещё в Галлии.
— Позволь спросить, полководец, — начал он. — Что будет, если мы встретим людей, с которыми когда-то стояли плечом к плечу?
— Они будут противниками.
— А если среди них окажутся наши прежние товарищи?
— Тогда тем более следует помнить, что перед нами не чужеземцы.
Центурион помолчал.
— Я не о том, как сражаться. Я о том, что будет после.
Цезарь внимательно посмотрел на него.
— После войны мы должны будем снова жить в одной стране. Если мы забудем об этом сейчас, то не сможем восстановить её потом.
— Ты надеешься на примирение?
— Я обязан на него надеяться. Иначе зачем вообще пытаться остановить эту войну?
В 49 году до нашей эры Цезарь выступил в Испанию. Его армия двигалась быстро, но он старался не допускать ненужных столкновений. Противостоящие ему войска под командованием легатов Помпея — Луция Афрания и Марка Петрея — занимали выгодные позиции и рассчитывали заставить Цезаря вступить в тяжёлое сражение.
Однако он предпочёл манёвр прямому столкновению.
Несколько недель армии наблюдали друг за другом, перемещались по долинам, занимали высоты, перерезали пути снабжения. Солдаты обеих сторон испытывали усталость и недостаток продовольствия. Цезарь стремился вынудить противника отступить, не уничтожая его.
Однажды его легат доложил:
— Наши люди считают, что мы слишком долго избегаем решительного сражения.
— Они привыкли побеждать ударом, — ответил Цезарь. — Но иногда лучшая победа заключается в том, чтобы заставить противника сделать то, чего он не хотел.
— А если они решат прорваться?
— Тогда будем сражаться.
Постепенно положение помпеянцев стало ухудшаться. Их снабжение оказалось затруднено, а попытки изменить расположение войск не приносили желаемого результата. В конце концов противники Цезаря оказались вынуждены вступить в переговоры.
Встреча представителей двух армий состоялась в присутствии командиров. На лицах римлян было заметно напряжение. Они смотрели друг на друга как люди, которые ещё недавно могли встретиться в одном доме, на Форуме или за общим столом.
Цезарь обратился к противникам:
— Мы все служили одному государству. У каждого из нас есть друзья и родственники по обе стороны этой войны. Я не вижу смысла продолжать кровопролитие, если вопрос можно решить без нового сражения.
Один из командиров Афрания ответил:
— Ты говоришь о мире, но именно ты привёл легионы в Италию.
— Я не отрицаю своих действий. Но я не собираюсь утверждать, будто все решения, приведшие нас к этой войне, были приняты только одной стороной.
— А что ты предлагаешь?
— Сложить оружие. Солдаты смогут вернуться домой, а командиры сохранят жизнь и свободу. Никому не придётся погибать только потому, что его начальник выбрал другую сторону.
Переговоры продолжались непросто. Люди, привыкшие повиноваться приказам, теперь должны были решить, насколько далеко они готовы идти ради политической борьбы, в которой не всегда понимали конечную цель.
В конце концов сопротивление прекратилось. Испанские легионы сложили оружие, а их командиры получили возможность покинуть место сражения. Цезарь вновь проявил милосердие к побеждённым, хотя прекрасно понимал, что не все его сторонники одобрят подобную политику.
Когда один из молодых офицеров выразил сомнение в разумности такого решения, Цезарь ответил:
— Если я буду убивать каждого, кто однажды выступил против меня, то вскоре в Риме не останется людей, с которыми можно будет управлять государством.
— Но они могут снова поднять оружие.
— Могут. И тогда ответственность за новый выбор будет лежать на них. Однако я не желаю превращать сегодняшний день в начало бесконечной мести.
Победа в Испании укрепила положение Цезаря. Но главная борьба была ещё впереди. Помпей находился на Востоке, где собирал значительные силы. Там к нему стекались сторонники, сенаторы, военачальники и представители местной знати. Он располагал средствами и временем, чтобы подготовить армию для решительного столкновения.
В Риме же Цезарь продолжал укреплять свою власть. Его сторонники считали, что теперь он вправе требовать признания своих заслуг и окончательного устранения политических противников. Сам он понимал, что победа над отдельными легионами ещё не означает победы над кризисом республики.
Однажды вечером он встретил нескольких ветеранов, которые возвращались домой после окончания службы. Один из них узнал его и остановился.
— Полководец, — произнёс он, — мы слышали, что война скоро закончится.
— Кто тебе это сказал?
— Люди говорят, что Помпей больше не сможет вернуться.
Цезарь покачал головой.
— Не верь слухам. Пока у него есть армия, война не окончена.
— Значит, нам снова придётся сражаться?
— Возможно.
Ветеран опустил глаза.
— Я устал воевать против римлян.
Цезарь не сразу ответил.
— Я тоже, — сказал он наконец. — Но иногда человек оказывается перед обстоятельствами, которых сам не выбирал. Важно хотя бы не забывать, ради чего он продолжает борьбу.
Ветеран поклонился и ушёл.
Цезарь некоторое время смотрел ему вслед. Он знал, что его армия верна ему, но эта верность не могла отменить того, что каждый новый поход увеличивал число римлян, которым предстояло встретиться друг с другом на поле боя.
И всё же отступать он уже не мог. Война, начавшаяся у небольшой реки, постепенно превращалась в борьбу за будущее всего государства.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ. ВОЙНА ГРАЖДАН
К концу 49 года до нашей эры стало ясно, что противостояние Цезаря и Помпея переходит в решающую стадию. Испанские легионы сложили оружие, Италия находилась под контролем Цезаря, но Помпей успел создать на Востоке мощную военную силу. Его поддерживали многие сенаторы, видевшие в нём последнюю надежду на восстановление прежнего порядка.
В его распоряжении находились многочисленные легионы, конница, корабли и богатства восточных провинций. Он мог рассчитывать на помощь местных правителей и на поддержку тех, кто опасался усиления Цезаря. В отличие от начала войны, теперь он располагал временем для подготовки.
Цезарь это понимал. Он не мог позволить себе долго оставаться в Италии. Ему необходимо было действовать, пока противник не превратил собранные силы в единую армию.
Перед новым походом он встретился с несколькими своими командирами.
— Помпей уверен, что время работает на него, — сказал один из легатов.
— В некотором смысле он прав.
— Тогда нам следует немедленно выступить против него.
— Необходимо подготовить переправу и обеспечить снабжение. Мы не можем отправить людей в поход, не зная, где они получат продовольствие и как будут возвращаться.
— Но если мы задержимся, его армия станет ещё сильнее.
Цезарь посмотрел на карту.
— Спешка не заменяет расчёта. Помпей опытен, и мы не должны недооценивать его только потому, что прежде нам удавалось опережать его решения.
Зимой 49–48 годов до нашей эры Цезарь начал перебрасывать войска через Адриатическое море. Переход был опасен: флот противника контролировал значительную часть морских путей, а зимние штормы могли уничтожить корабли ещё до того, как они достигнут берега.
Не все легионы удалось переправить одновременно. Цезарь оказался на противоположном берегу с ограниченными силами, тогда как значительная часть его армии оставалась в Италии под командованием Марка Антония.
Положение было рискованным. Помпей имел численное преимущество и мог попытаться уничтожить высадившиеся войска прежде, чем к ним присоединятся подкрепления.
Но Цезарь не собирался ждать пассивно.
Он укреплял позиции, устанавливал контакты с местными городами, собирал продовольствие и пытался привлечь на свою сторону тех, кто ещё не определился. Помпей, со своей стороны, внимательно следил за каждым его шагом.
В одном из разговоров со своими сторонниками Помпей сказал:
— Цезарь рассчитывает на быстроту. Он привык побеждать потому, что противники не успевают понять его намерений. Но теперь перед ним армия, которая не уступает ему ни в опыте, ни в дисциплине.
Один из сенаторов спросил:
— Ты уверен, что сможешь остановить его?
Помпей ответил не сразу.
— Я уверен, что должен попытаться.
Он уже не был тем человеком, который когда-то поддерживал Цезаря в борьбе за консульство. Смерть Юлии, гибель Красса и политические разногласия изменили их отношения. Теперь Помпей видел в бывшем союзнике опасного соперника, которого необходимо остановить ради сохранения собственного положения и, как он убеждал себя, ради республики.
Но и Цезарь не мог больше воспринимать Помпея как человека, с которым ещё возможно восстановить прежнее доверие. Их личная история осталась в прошлом. Впереди была война.
В первые месяцы 48 года до нашей эры обе армии маневрировали в районе Эпира. Цезарь стремился заставить Помпея принять сражение, но тот избегал решительного столкновения, используя численное превосходство и выгодные позиции.
Однажды легат Цезаря доложил:
— Наши люди говорят, что Помпей боится открытого боя.
— Не думаю, — ответил Цезарь. — Он знает, что время сейчас работает на него. Если он может победить без сражения, зачем ему рисковать?
— Но наши запасы уменьшаются.
— Я знаю.
— Солдаты устали.
— Я тоже знаю. Поэтому нам необходимо найти способ изменить положение.
Вскоре Цезарь попытался окружить лагерь Помпея укреплёнными линиями. Он рассчитывал ограничить передвижение противника и заставить его испытывать нехватку продовольствия. Но операция оказалась труднее, чем предполагалось. Армия Помпея располагала достаточными силами, чтобы сопротивляться, а отдельные столкновения приносили тяжёлые потери.
Цезарь видел, что положение его войск ухудшается. Недостаток продовольствия, усталость и постоянное напряжение начинали сказываться на солдатах. В одном из столкновений помпеянцы сумели прорвать укрепления, и войска Цезаря понесли серьёзные потери.
После этого поражения в лагере наступило тяжёлое молчание.
Один из командиров подошёл к Цезарю.
— Нам следует отойти. Иначе мы можем потерять всю армию.
— Отступление необходимо провести организованно, — ответил он. — Никакой паники. Раненых эвакуировать, обозы подготовить, легионы вывести по установленному порядку.
— Солдаты будут разочарованы.
— Пусть лучше они будут разочарованы, но живы.
Цезарь не стал обвинять легатов и не искал виновных среди простых воинов. Он понимал, что сам принял решение, последствия которого оказались тяжелее ожидаемых.
Вскоре его армия отступила, сохранив боеспособность. Помпей мог считать произошедшее своей победой, но окончательно уничтожить противника ему не удалось.
Для Цезаря это было болезненным уроком. Он привык, что инициатива позволяет ему управлять ходом войны, но теперь столкнулся с противником, который умел терпеливо ждать и не поддаваться на провокации.
Однако отступление не сломило его уверенности. Он продолжал собирать силы, восстанавливать снабжение и искать возможность изменить ход кампании.
Помпей же оказался перед непростым выбором. Его сторонники требовали решительного наступления, но он опасался, что поспешное сражение может обернуться катастрофой. Он знал силу армии Цезаря и понимал, что даже после неудачи противник сохраняет способность к сопротивлению.
Так война продолжалась, постепенно истощая обе стороны.
В одном лагере солдаты вспоминали прежние победы и надеялись на скорое возвращение домой. В другом люди ждали приказа, который должен был привести их к окончательному торжеству. Но и там и там находились римляне, которые ещё недавно могли служить вместе, обмениваться новостями, встречаться на праздниках и называть друг друга товарищами.
Теперь они стояли друг против друга с оружием в руках.
Цезарь всё чаще думал о том, что гражданская война страшнее любой войны с внешним врагом. Победив чужеземца, государство могло расширить свои владения и вернуться к привычной жизни. Победив собственного гражданина, оно получало человека, которого необходимо было либо простить, либо изгнать, либо уничтожить.
И ни один из этих исходов не обещал настоящего мира.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ. ФАРСАЛ
Лето 48 года до нашей эры приближалось, а вместе с ним наступал момент, которого обе армии ожидали уже несколько месяцев. После неудачных попыток окружить Помпея Цезарь отвёл войска в Фессалию. Он нуждался в продовольствии, пополнении и возможности восстановить силы после тяжёлых переходов и постоянных столкновений. Помпей следовал за ним, сохраняя численное преимущество и рассчитывая, что время окончательно истощит противника.
Однако у каждой армии были свои трудности. Цезарь располагал меньшими силами, зато его солдаты были закалены долгими походами и привыкли доверять своему командиру. Помпей имел больше легионеров, значительные запасы и поддержку многих влиятельных людей, но его войско состояло из воинов с неодинаковым опытом. Часть легионов была хорошо обучена, другие пополнились сравнительно недавно.
В лагере Помпея царила уверенность. Сенаторы, находившиеся при армии, уже обсуждали, кому достанутся должности после победы и каким образом следует наказать сторонников Цезаря. Некоторые предлагали немедленно объявить всех его приближённых государственными преступниками.
Помпей слушал эти разговоры с недовольством.
— Вы уже разделили власть, которой ещё не получили, — сказал он однажды.
— Но победа практически обеспечена, — возразил один из сенаторов. — У нас больше войск, больше конницы, больше средств.
— Количество людей ещё не означает победы.
— Ты слишком осторожен.
Помпей поднялся.
— Я слишком долго командую армиями, чтобы считать противника побеждённым до начала сражения. Цезарь опасен именно потому, что умеет использовать нашу самоуверенность.
Но его слова не убедили всех присутствующих. Многие уже видели в нём будущего победителя и не сомневались, что после разгрома Цезаря политическая жизнь Рима вернётся к прежнему порядку.
В лагере Цезаря настроение было иным. Солдаты знали, что численное превосходство противника значительно. В разговорах между ними всё чаще звучал вопрос, который прежде старались не произносить вслух: что произойдёт, если они проиграют?
Цезарь обошёл расположение легионов и остановился возле группы ветеранов.
— Вы давно служите со мной, — сказал он. — Вам знакомы трудности походов, холодные ночи, нехватка продовольствия и опасность, которая может настигнуть человека в любую минуту. Теперь перед нами армия Помпея. Она многочисленна, и в ней немало опытных воинов. Я не стану обещать вам лёгкой победы.
Один из ветеранов спросил:
— А если мы проиграем?
— Тогда каждый из нас должен будет отвечать за свои поступки. Но пока мы живы и способны держать оружие, я не считаю себя побеждённым.
— Мы пойдём за тобой, — произнёс другой солдат.
Цезарь посмотрел на него.
— Я знаю. Но помните: сегодня вы сражаетесь не ради моей славы. Каждый из вас должен понимать, что именно защищает и какую цену готов заплатить за свой выбор.
Вскоре армии расположились неподалёку от города Фарсала. Здесь, на равнине Фессалии, должно было решиться противостояние двух римских полководцев.
Цезарь понимал, что Помпей располагает значительным превосходством в коннице. Если та сумеет обойти его левый фланг, небольшая армия Цезаря окажется под угрозой окружения. Поэтому он приказал выделить из числа опытных легионеров отдельную группу и разместить её позади конницы, готовую встретить удар противника.
Некоторые командиры сомневались в целесообразности такого решения.
— Наши люди слишком малочисленны, — заметил один из них. — Если конница Помпея ударит всей массой, они могут не выдержать.
— Они не должны выдерживать удар бесконечно, — ответил Цезарь. — Их задача — остановить наступление и дать нашей коннице возможность восстановить строй.
— А если это не удастся?
— Тогда придётся принимать другое решение уже на поле боя.
Утром 9 августа 48 года до нашей эры армии выстроились друг против друга.
Помпей располагал значительно большими силами. Его конница была особенно многочисленна, и он рассчитывал, что именно она обеспечит победу. Цезарь имел меньше легионеров, но его боевые порядки были хорошо организованы, а солдаты знали, чего ожидать от предстоящего столкновения.
Перед началом битвы Цезарь прошёл вдоль рядов. Он узнавал лица ветеранов, останавливался возле знакомых центурионов, обменивался несколькими словами с теми, кто служил под его командованием много лет.
Никакой торжественной речи он не произнёс. В этот момент слова уже не могли изменить того, что предстояло людям через несколько минут.
По сигналу трубы армии двинулись навстречу друг другу.
Сначала произошло столкновение пехоты. Легионы Помпея приняли удар, и некоторое время обе стороны удерживали свои позиции. Затем в бой вступила конница Помпея. Она попыталась обойти левый фланг Цезаря, рассчитывая ударить по его войскам с тыла.
Но именно этого Цезарь и ожидал.
Выделенные им легионеры встретили всадников плотным строем. Они не стали вступать в беспорядочную схватку, а действовали согласованно, используя короткие копья и мечи. Конница Помпея не смогла выполнить задуманное и начала отступать.
В этот момент Цезарь бросил в бой резервные силы.
Его конница перешла в наступление, а пехота усилила давление на позиции противника. Постепенно строй помпеянцев начал нарушаться. Солдаты, ещё недавно уверенные в превосходстве своей армии, увидели, что сражение развивается не так, как ожидали их командиры.
Помпей пытался восстановить порядок, но ситуация быстро ухудшалась. Часть его войск начала отходить, затем отступление превратилось в бегство. Сенаторы, находившиеся при армии, покидали поле боя, спасая собственную жизнь.
Цезарь наблюдал за происходящим. Он видел, как его легионеры продвигаются вперёд, как падают люди, как отдельные группы противника пытаются удержать позиции. Победа становилась очевидной.
Но вместе с радостью приближавшегося успеха он испытывал и тяжесть оттого, что перед ним лежали тела римских граждан.
Один из легатов подъехал к нему.
— Мы победили!
Цезарь не сразу ответил.
— Да. Но не забывай, кто сегодня погиб.
— Помпей бежит.
— Найдите его. Только не позволяйте солдатам устраивать расправы над пленными.
Вскоре стало известно, что Помпей покинул поле боя и направился к побережью. Он больше не располагал армией, способной немедленно продолжить борьбу. Его прежняя уверенность исчезла, а многие сторонники поспешили искать спасения в других землях.
В лагере победителей царило оживление. Солдаты поздравляли друг друга, командиры подводили итоги сражения. Некоторые говорили, что теперь Цезарь стал единственным человеком, которому принадлежит власть над Римом.
Однако сам полководец не разделял их торжества.
Когда ему сообщили о погибших, он приказал похоронить тела с воинскими почестями, не делая различия между теми, кто сражался под его знаменами, и теми, кто находился в армии Помпея.
Позднее он осмотрел лагерь противника. Среди оставленных вещей находились письма, документы, личные предметы и записи сенаторов, которые ещё утром были уверены в скорой победе. Цезарь приказал не предавать эти материалы огласке и не использовать их для публичного унижения побеждённых.
Один из приближённых спросил:
— Почему ты не воспользуешься ими? Эти люди собирались уничтожить тебя.
— Потому что сегодня они проиграли сражение, а не перестали быть римлянами.
— Но завтра они снова могут выступить против тебя.
— Завтра будет завтра. Сегодня я не хочу превращать победу в повод для мести.
Он прекрасно понимал, что Фарсал решил исход одного большого сражения, но ещё не завершил гражданскую войну. Помпей оставался жив, а его сторонники могли продолжить сопротивление в других провинциях.
Вечером Цезарь остался один. На столе лежала карта, рядом находились донесения о потерях. Он провёл рукой по лицу и закрыл глаза. За долгие годы войны он привык принимать решения, от которых зависели жизни тысяч людей. Но привычка не делала эти решения легче.
Победа при Фарсале принесла ему то, к чему он стремился, — превосходство над главным политическим противником. Однако в этот день он не чувствовал себя человеком, которому принадлежит весь мир. Перед ним была только разбитая армия, тысячи погибших и огромная ответственность за будущее государства.
Он знал, что теперь ему предстоит искать Помпея. И понимал, что настоящая проверка победителя начинается не тогда, когда противник теряет оружие, а тогда, когда победитель получает возможность распоряжаться его судьбой.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ. ПОБЕДИТЕЛЬ БЕЗ ПОКОЯ
После Фарсала Помпей покинул Грецию и направился в Египет. Когда-то он помогал египетским правителям, поддерживал их в политических спорах и рассчитывал, что прежние связи позволят ему найти убежище. Теперь он был побеждённым человеком, лишившимся армии и значительной части сторонников.
Египет переживал собственный политический кризис. На престоле находился молодой царь Птолемей XIII, а рядом с ним действовали советники, стремившиеся сохранить влияние при дворе. Цезарь и Помпей представлялись им не просто иностранными полководцами, а двумя силами, от которых зависело будущее самого Египта.
Когда стало известно о приближении Помпея, советники царя собрались на совещание.
— Если мы примем его, — сказал один из них, — Цезарь может счесть это враждебным поступком.
— Но Помпей был нашим другом, — возразил другой.
— Он больше не обладает прежней силой. Сегодня его имя может привлечь к нам опасность, а не помощь.
— Тогда что ты предлагаешь?
— Устранить его прежде, чем он ступит на берег.
Некоторые присутствующие были потрясены подобным предложением. Однако другие сочли его разумным. Они боялись, что появление Помпея в Египте приведёт к вмешательству римских войск и поставит под угрозу положение молодого царя.
Помпей прибыл к египетскому берегу на небольшом судне. Он рассчитывал встретить людей, которые окажут ему помощь и предоставят возможность восстановить силы. Но вместо этого его ожидали убийцы.
Его пригласили перейти в лодку, которая должна была доставить его к берегу. Помпей почувствовал неладное, когда увидел выражения лиц сопровождавших его людей. Он понял, что прежние отношения ничего не значат для тех, кто теперь распоряжался египетским двором.
Перед тем как покинуть корабль, он повернулся к жене Корнелии, находившейся рядом.
— Оставайся здесь, — сказал он.
Она пыталась возразить, но он остановил её жестом.
— Не выходи на берег, пока не узнаешь, что произошло.
Помпей сошёл в лодку. Через некоторое время его убили на глазах у сопровождавших его людей.
Так погиб человек, который долгие годы считался одним из величайших полководцев Рима. Он побеждал на Востоке, расширял римские владения, получал почести и триумфы. Его имя знали в самых отдалённых провинциях. Но конец его оказался унизительным и жестоким: не в большом сражении, не в открытой борьбе за власть, а на чужом берегу, от рук людей, которые ещё недавно называли его союзником.
Когда весть о гибели Помпея достигла Цезаря, он находился в пути.
Ему передали голову погибшего полководца и его печать. Цезарь долго смотрел на неё, затем отвернулся. По свидетельствам древних авторов, он был потрясён и не проявил радости от смерти соперника.
— Кто приказал это сделать? — спросил он.
— Люди царя. Они полагали, что таким образом заслужат твою благодарность.
— Они ошиблись.
— Но теперь Помпей мёртв. Ты избавлен от главного противника.
Цезарь резко поднял голову.
— Ты называешь это избавлением? Я хотел победить Помпея, а не увидеть его голову в руках убийц.
Он приказал оказать должные почести погибшему и распорядился выяснить обстоятельства его смерти. Но вернуть Помпея было невозможно.
Вскоре Цезарь прибыл в Александрию. Он ожидал найти там страну, готовую принять его как победителя и признать его авторитет. Вместо этого он оказался в центре нового конфликта.
Египетский двор был разделён. Молодой Птолемей XIII противостоял своей сестре и соправительнице Клеопатре VII. Их спор за власть сопровождался борьбой придворных группировок, военными столкновениями и взаимными обвинениями.
Клеопатра находилась за пределами столицы, поскольку её положение стало опасным. Она понимала, что появление Цезаря может изменить расстановку сил. Для неё встреча с римским полководцем была вопросом не только политического расчёта, но и личного выживания.
Цезарь прибыл в Александрию с ограниченными силами. Он не собирался сразу начинать войну, однако намеревался вмешаться в египетский конфликт и потребовать исполнения прежних обязательств перед Римом.
Его появление вызвало тревогу при дворе Птолемея.
— Он не должен оставаться здесь, — заявил один из советников царя. — Чем дольше римляне находятся в Александрии, тем меньше самостоятельности останется у нашего государства.
— Но он победитель Помпея, — возразил другой. — Его армия сильна, а влияние огромно.
— Именно поэтому нужно действовать осторожно.
Цезарь тем временем потребовал, чтобы обе стороны прекратили вооружённое противостояние и предстали перед ним для переговоров. Он напомнил о прежних соглашениях и заявил, что Египет не должен становиться источником новых беспорядков, угрожающих римским интересам.
Но придворные не собирались добровольно отказываться от власти. Они считали, что сумеют использовать присутствие Цезаря в собственных целях, а затем заставить его покинуть страну.
Вскоре в Александрию прибыла Клеопатра.
Её появление было неожиданным. Она сумела тайно проникнуть во дворец, где находился Цезарь. История сохранила знаменитый рассказ о том, как её доставили к нему, завернув в ткань или ковёр. Подробности этого эпизода передавались древними авторами по-разному, однако сама встреча двух исторических фигур стала одним из самых известных событий той эпохи.
Клеопатра вошла в помещение, где Цезарь принимал своих приближённых. Она была молода, но держалась уверенно. В её поведении не было беспомощности человека, вынужденного просить о спасении. Она пришла говорить о власти, о государстве и о собственном праве на престол.
— Ты понимаешь, что рискуешь? — спросил Цезарь.
— Я рискую каждый день, — ответила она. — Если бы я не решилась прийти, мои противники уже могли бы объявить меня мёртвой.
— Ты просишь моей помощи?
— Я прошу тебя выслушать меня прежде, чем ты примешь решение.
Цезарь предложил ей сесть.
— Говори.
Клеопатра рассказала о борьбе при дворе, о том, как её лишили возможности управлять страной, и о людях, которые действовали от имени молодого царя. Она говорила спокойно, не скрывая собственного честолюбия и не пытаясь представить себя невинной жертвой.
— Ты хочешь вернуть престол, — заметил Цезарь.
— Я хочу сохранить право править Египтом.
— Это не одно и то же?
— Для меня — нет. Престол можно получить благодаря чужой помощи. Но удержать государство можно только тогда, когда люди признают твою власть.
Цезарь внимательно слушал.
Он видел перед собой человека, который понимал политическую игру не хуже многих римских сенаторов. Клеопатра не просила его стать её покровителем из жалости. Она предлагала союз, в котором каждая сторона рассчитывала получить собственную выгоду.
— Ты знаешь, что Рим не может позволить Египту стать источником постоянных беспорядков, — сказал он.
— А ты знаешь, что Египет не может бесконечно жить под угрозой римского вмешательства.
— Значит, нам придётся найти решение, которое устроит обе стороны.
Клеопатра посмотрела на него.
— Если такое решение существует, я готова его искать.
Цезарь ещё не знал, насколько сложным окажется его пребывание в Александрии. Он приехал туда как победитель гражданской войны, намеревавшийся уладить египетский конфликт. Но вскоре ему предстояло столкнуться с сопротивлением, которое поставит под угрозу его жизнь и заставит римских солдат сражаться далеко от родины.
За стенами дворца уже собирались силы противников Клеопатры. Египетская знать не желала уступать власть без борьбы, а присутствие Цезаря воспринималось всё более враждебно.
Победа при Фарсале не принесла ему покоя. Помпей погиб, но его смерть не завершила войну. Римский полководец оказался в чужой стране, где его решения могли изменить судьбу целого царства, а малочисленный отряд должен был противостоять силам, превосходившим его численностью.
Цезарь вновь оказался перед необходимостью выбирать между отступлением и борьбой. И, как уже не раз бывало в его жизни, он не собирался отступать только потому, что обстоятельства оказались сложнее ожидаемых.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ. ЕГИПЕТСКАЯ ЗАГАДКА
Александрия встретила Цезаря не тишиной побеждённого города, а напряжённым ожиданием новой борьбы. За величественными фасадами дворцов, храмов и общественных зданий скрывалась страна, раздираемая противоречиями. Египет был богат, его поля кормили население, его торговые пути связывали Средиземноморье с Востоком. Но богатство не избавляло государство от борьбы за власть, а древние традиции не мешали придворным интригам.
Цезарь быстро понял, что оказался в мире, который невозможно оценивать только по римским представлениям. Египетская власть имела собственную историю, свои религиозные основания и сложную систему отношений между царём, жречеством, знатью и народом. Здесь правитель должен был не только распоряжаться войском и казной, но и соответствовать представлениям о священном порядке, существовавшем задолго до появления Рима.
При дворе Птолемеев царские имена повторялись из поколения в поколение, браки между родственниками считались частью династической традиции, а борьба за престол нередко заканчивалась гибелью ближайших членов семьи. Цезарь видел в этом нечто непривычное, но не спешил осуждать египтян. Римская республика тоже знала семейные распри, политические убийства и борьбу за наследство. Просто здесь всё происходило под покровом древних обрядов и царских церемоний.
После встречи с Клеопатрой он потребовал от представителей царского двора объяснить, на каком основании они отстранили её от управления страной.
Ему ответили, что царь Птолемей XIII является законным правителем и что его сестра нарушила установленный порядок, покинув Александрию и собрав собственных сторонников.
— Но ведь она тоже принадлежит к царскому дому, — заметил Цезарь.
— Она была соправительницей, — ответил один из советников. — Однако её действия поставили под угрозу спокойствие государства.
— А действия тех, кто изгнал её, не поставили?
Советник замолчал.
— Я не приехал сюда, чтобы выслушивать только одну сторону, — продолжил Цезарь. — Египет должен выполнить обязательства перед Римом, а царская власть должна быть определена в соответствии с существующими соглашениями. Я намерен разобраться в вашем споре.
Его слова вызвали недовольство. Египетские сановники не привыкли, чтобы иностранный полководец открыто вмешивался в дела царского дома. Но они понимали, что за спиной Цезаря стоят римские легионы.
Положение осложнялось ещё и тем, что Цезарь потребовал выплаты долгов, оставшихся после прежних соглашений Египта с Римом. Для царской казны это было тяжёлым обязательством. Советники Птолемея считали, что римляне используют финансовые претензии как предлог для подчинения страны.
Тем временем Клеопатра всё чаще встречалась с Цезарем. Их разговоры продолжались часами. Она рассказывала ему о Египте, о его древних городах, о жреческих центрах, о хозяйстве и торговле. Цезарь, в свою очередь, расспрашивал её о том, как устроено управление страной, какие области приносят наибольший доход, почему некоторые провинции постоянно восстают против центральной власти.
Однажды Клеопатра спросила:
— Ты всегда так внимательно изучаешь государства, в которые приходишь?
— Если собираешься управлять страной, необходимо знать, чем она живёт.
— Но ты ведь не собираешься управлять Египтом.
— Пока нет.
Она улыбнулась.
— Ты отвечаешь так, будто оставляешь за собой право изменить решение.
— Человек, который заранее отказывается от возможности изменить своё мнение, часто становится пленником собственной гордости.
Клеопатра некоторое время молчала.
— В Риме, наверное, трудно жить человеку, который не принадлежит к влиятельному семейству.
— В Риме трудно жить любому, кто не умеет защищать свои интересы.
— А ты научился?
— Я научился понимать, что интересы человека и интересы государства не всегда совпадают. И ещё я понял, что те, кто громче всех говорит о государстве, нередко думают прежде всего о себе.
Клеопатра посмотрела на него с интересом. Она замечала, что за внешней уверенностью римского полководца скрывается человек, который не привык считать собственные решения безошибочными. Это отличало его от многих придворных, которых она знала с детства.
Но политическое противостояние быстро приобретало опасный характер.
Птолемей XIII и его приближённые не собирались мириться с вмешательством Цезаря. Они рассчитывали, что римляне не станут рисковать малочисленным отрядом в чужом городе. Вскоре вокруг дворца появились вооружённые отряды, а на улицах стали происходить столкновения.
Цезарь понял, что переговоры могут закончиться раньше, чем он рассчитывал.
Он приказал укрепить дворцовый квартал, установить наблюдение за портом и обеспечить охрану складов с продовольствием. Римские солдаты занимали важные позиции, стараясь не провоцировать местное население.
Один из командиров доложил:
— Египтяне собирают силы. Их люди появляются на улицах, а в порту замечено движение военных кораблей.
— Сколько у нас людей?
— Недостаточно, чтобы контролировать весь город.
— Тогда не будем пытаться контролировать весь город. Удерживайте дворец, порт и подходы к гавани. Не допускайте, чтобы противник отрезал нас от моря.
— А если они нападут?
— Будем защищаться.
Командир ушёл выполнять приказ.
Вечером Клеопатра пришла к Цезарю.
— Ты понимаешь, что моё присутствие здесь делает твоё положение ещё опаснее?
— Понимаю.
— Если бы ты оставил меня за пределами дворца, возможно, тебе было бы легче договориться с моим братом.
— Возможно.
— Тогда почему ты этого не делаешь?
Цезарь посмотрел на неё.
— Потому что вопрос уже не только в тебе. Если я соглашусь с тем, что человека можно лишить власти силой, а затем заставить замолчать под угрозой смерти, то любое соглашение с египетским двором будет стоить очень мало.
— Ты говоришь о справедливости?
— Я говорю о порядке, который должен иметь какие-то основания. Иначе остаётся только сила.
— Но ведь именно сила привела тебя в Египет.
Цезарь не стал возражать.
— Да. И я не собираюсь притворяться, будто не понимаю этого противоречия.
Клеопатра внимательно посмотрела на него. В её глазах появилось выражение, которое он не сразу сумел определить.
— Ты опасный человек, Цезарь.
— Потому что не боюсь силы?
— Нет. Потому что иногда сомневаешься в том, что имеешь право её применять.
Он усмехнулся.
— Возможно, именно поэтому я до сих пор жив.
Вскоре в городе стало известно, что египетские военачальники готовят нападение на римлян. Их силы значительно превосходили небольшой отряд Цезаря. Римлянам предстояло удерживать дворец и морские подступы, пока не прибудет подкрепление.
Цезарь понимал, что оказался в ловушке, созданной не только противниками Клеопатры, но и его собственным решением вмешаться в египетские дела. Он мог покинуть Александрию, но тогда оставил бы Клеопатру на произвол врагов и признал бы поражение своей политики.
Он выбрал сопротивление.
Александрия постепенно превращалась из города переговоров в город войны. За стенами дворца слышались крики, на улицах появлялись вооружённые отряды, а в гавани всё чаще происходили столкновения. Цезарь ещё не знал, насколько тяжёлым окажется предстоящее испытание, но уже понимал, что теперь ему придётся бороться не только за собственную безопасность. От исхода этой борьбы зависело, кто будет править Египтом и какое место он сам займёт в истории страны, которая ещё недавно казалась ему лишь одним из многочисленных государств Востока.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ЦАРИЦА
Клеопатра не была похожа на тех женщин, которых Цезарь привык встречать в римских домах. Её воспитание, образование и положение при дворе сформировали совершенно иной характер. Она с детства находилась в окружении людей, для которых борьба за власть была обычным состоянием жизни. Её учили языкам, истории, религиозным обычаям и искусству управления. Она могла вести беседу с учёными, выслушивать жрецов, спорить с советниками и одновременно следить за тем, что происходит в военном лагере.
Позднейшие рассказы нередко представляли её прежде всего как женщину необыкновенной красоты, сумевшую покорить великого римлянина. Но те, кто знал её ближе, отмечали прежде всего ум, волю и способность воздействовать на людей. Она понимала, что внешность может привлечь внимание, но не способна заменить политическую силу.
Цезарь тоже постепенно убеждался, что перед ним не просто изгнанная наследница престола, ожидающая чужой помощи. Клеопатра обладала собственным представлением о будущем Египта и намеревалась осуществить его, даже если для этого придётся рисковать жизнью.
Однажды утром они встретились в помещении дворца, откуда открывался вид на гавань. Вдали покачивались корабли, а на причалах работали грузчики.
— Ты давно не была в городе? — спросил Цезарь.
— Несколько месяцев. Когда я покинула Александрию, мне казалось, что вернусь сюда через несколько дней.
— И что изменилось?
— Всё. Люди, которым я доверяла, теперь называют меня врагом государства. Те, кто прежде приветствовал меня, стараются не смотреть в мою сторону. А люди, которые ещё вчера не имели никакого значения, теперь распоряжаются моими дворцами.
— Власть быстро меняет отношения между людьми.
— Иногда мне кажется, что она лишь показывает, какими эти отношения были всегда.
Цезарь внимательно посмотрел на неё.
— Ты не слишком высокого мнения о человеческой верности.
— А ты?
— Я видел достаточно предательств, чтобы не считать верность обычным свойством человека. Но я встречал и тех, кто оставался рядом, когда это было опасно.
— Значит, ты всё-таки веришь в дружбу?
— Верю. Но не требую от неё того, чего сам не готов дать.
Клеопатра подошла к окну.
— Египет не может оставаться таким, каким его оставили мои предшественники. Мы слишком долго живём в страхе перед собственными родственниками. Каждый новый царь опасается брата, каждый наследник ищет поддержку среди тех, кто завтра может стать его врагом. Я хочу изменить это.
— И каким ты видишь будущее своей страны?
— Сильной державой, способной самостоятельно принимать решения. Египет должен торговать, развивать города, сохранять свои знания и традиции. Но для этого необходим порядок. Без него богатство превращается в добычу для тех, кто умеет захватывать власть.
— Ты понимаешь, что Рим не станет равнодушно смотреть на усиление Египта?
— Я понимаю, что Рим хочет влиять на наши решения. Но влияние не обязательно должно означать уничтожение самостоятельности.
— Это зависит от того, насколько сильны обе стороны.
— Тогда Египет должен стать сильнее.
Цезарь улыбнулся.
— Ты говоришь как полководец.
— Я говорю как царица, которой пока не позволили стать царицей.
В этих словах не было жалобы. Она произнесла их спокойно, словно напомнила о долге, который ещё предстояло исполнить.
Между ними постепенно возникало взаимное доверие. Оно не исключало политического расчёта и не отменяло различий между их интересами. Цезарь видел в Клеопатре человека, способного управлять Египтом и поддерживать отношения с Римом. Она видела в нём не только могущественного полководца, но и единственную силу, которая могла помочь ей вернуть законное положение.
Однако их отношения не ограничивались политикой.
Они проводили вместе долгие часы, беседовали о прошлом и будущем, о власти, человеческой природе и цене решений. Цезарь рассказывал о Риме, о сенатских распрях, о своих походах и о людях, которых потерял. Клеопатра говорила о древней истории Египта, о фараонах, о священных обрядах и о том, как менялось представление её народа о царской власти.
Однажды она спросила:
— Ты когда-нибудь хотел просто жить, не думая о власти?
Цезарь задумался.
— В молодости я хотел многого. Хотел путешествовать, быть известным, добиться признания. Потом понял, что одно желание рождает другое, и человек незаметно для себя становится пленником собственных стремлений.
— А сейчас?
— Сейчас я хотел бы хотя бы однажды проснуться и знать, что мне не нужно принимать ни одного решения, от которого зависят тысячи людей.
— Ты мог бы отказаться от всего.
Цезарь посмотрел на неё.
— Мог бы. Но тогда мне пришлось бы отвечать за то, что произойдёт после моего отказа.
Клеопатра не стала спорить. Она понимала, что власть для него давно перестала быть только личным честолюбием. Она превратилась в обязанность, которую он сам на себя возложил и от которой уже не умел отказаться.
Но Александрия не позволяла им надолго оставаться в мире бесед.
Противники Клеопатры усиливали давление. Во главе их войск находился Ахилла, опытный египетский военачальник, а значительную роль при дворе играл евнух Потин, один из наиболее влиятельных советников Птолемея XIII. Они не желали, чтобы Цезарь определял судьбу царского дома, и рассчитывали заставить римлян покинуть город.
Потин особенно опасался влияния Клеопатры. Он понимал, что если она восстановит своё положение, его собственная власть при дворе окажется под угрозой.
В один из дней Цезарь потребовал от Птолемея и Клеопатры явиться для официального обсуждения их прав на престол. Но египетские советники всячески затягивали переговоры.
— Они хотят выиграть время, — заметил один из римских офицеров.
— Разумеется, — ответил Цезарь. — Пока мы разговариваем, они собирают войска.
— Может быть, следует арестовать Потина?
Цезарь задумался.
— Он слишком опасен, чтобы оставлять его без внимания, но арест может ускорить начало войны. Надо выяснить, кто ещё поддерживает его и какие силы находятся в распоряжении Ахиллы.
Однако вскоре стало известно, что Потин поддерживает тайные контакты с противниками Цезаря. Его влияние при дворе превращалось в прямую угрозу римлянам. В результате он был задержан по распоряжению Цезаря, но это не остановило подготовку египетских сил.
В городе начались настоящие бои.
Цезарь приказал занять укреплённые позиции и обеспечить связь между дворцом и портом. Римляне использовали здания и стены, чтобы компенсировать численное превосходство противника. Египтяне атаковали отдельные участки, пытаясь прорваться к дворцовому кварталу.
Клеопатра не покидала дворца.
Один из её приближённых убеждал её уехать в безопасное место.
— Ваше величество, здесь слишком опасно.
— А где безопасно? — спросила она.
— За пределами Александрии.
— И что я буду делать там? Ждать, пока кто-нибудь сообщит мне, что мой брат снова стал единственным царём?
— Ваша жизнь важнее.
— Нет. Если я потеряю власть, ради которой столько людей рисковали, моя жизнь перестанет иметь тот смысл, который я ей придаю.
Она не была безрассудной. Клеопатра понимала опасность и не стремилась участвовать в боевых действиях. Но она отказывалась покидать город, потому что знала: её отсутствие будет воспринято как признание поражения.
Цезарь, наблюдая за ней, всё больше убеждался в твёрдости её характера. Он не идеализировал её и видел, что в борьбе за престол она способна на жёсткие решения. Но именно такая решительность позволяла ей сохранять влияние даже в обстоятельствах, когда многие на её месте уже отказались бы от борьбы.
Однажды вечером он сказал ей:
— Ты могла бы уехать.
— И оставить всё тем, кто хочет распоряжаться моей судьбой?
— Ты могла бы сохранить жизнь.
— Жизнь без возможности выбирать собственное будущее для меня мало значит.
Цезарь некоторое время молчал.
— Тогда тебе придётся заплатить за своё решение.
— Я давно это знаю.
Он посмотрел на неё с уважением. Возможно, впервые за долгое время он встретил человека, который не просил его избавить от ответственности, а готов был разделить её последствия.
Но впереди их ожидало ещё более тяжёлое испытание. Египетские войска продолжали стягиваться к Александрии, а римский отряд оставался слишком малочисленным для длительной обороны. Цезарю необходимо было удержать город до прибытия подкреплений.
Клеопатра понимала, что судьба её царства теперь связана с исходом этой борьбы. Цезарь понимал, что его собственная жизнь зависит от решений, принятых далеко от Рима. И оба знали: после этой войны их отношения уже не смогут остаться такими, какими были в первые дни знакомства.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ. АЛЕКСАНДРИЯ В ОГНЕ
Пожар начался ночью, когда город уже погрузился в тревожную тишину. Сначала над гаванью поднялись отдельные языки пламени, затем огонь охватил корабельные снасти, деревянные настилы и склады, наполненные смолой, маслом и другими припасами. Ветер гнал искры вдоль причалов, и вскоре над морем возникло багровое зарево.
Цезарь проснулся от шума. Вбежавший в помещение легионер доложил, что египтяне атаковали гавань и пытаются овладеть портовыми укреплениями.
— Сколько наших у причалов?
— Немного, полководец. Основные силы удерживают дворцовый квартал. Противник наступает с нескольких направлений.
Цезарь быстро накинул плащ и вышел наружу. Ночь была наполнена криками, звоном оружия и треском горящего дерева. Над крышами поднимался густой дым. В отдалении слышались удары таранов, а со стороны моря доносились отчаянные голоса людей, пытавшихся спасти суда.
Клеопатра уже ждала его.
— Это не просто нападение, — сказала она. — Они хотят отрезать нас от моря и уничтожить все пути к отступлению.
— Они хотят заставить нас сдаться, — ответил Цезарь. — Но пока мы держим дворец, у них ничего не получится.
— Ты уверен, что сможешь удержать его?
Он посмотрел на неё.
— Я не обещаю тебе победы, царица. Я обещаю, что не отдам её без борьбы.
Клеопатра не отвела взгляда. За последние недели она привыкла видеть в этом человеке не только римского полководца, но и человека, который умел принимать решения тогда, когда другие теряли способность думать. Однако теперь даже его уверенность не могла скрыть опасности.
Египетская армия значительно превосходила римский отряд численностью. У Цезаря было недостаточно воинов, чтобы одновременно защищать дворец, гавань и все подходы к городу. Приходилось выбирать, чем можно пожертвовать, а что необходимо удержать любой ценой.
Он приказал укрепить проходы к дворцовому кварталу, установить дополнительные посты на крышах и подготовить запасные позиции. Римские солдаты работали почти без отдыха. Одни разбирали деревянные сооружения, которые могли стать опорой для неприятеля, другие переносили каменные блоки и мешки с песком, третьи готовили метательные машины.
Утром выяснилось, что огонь уничтожил несколько кораблей и повредил значительную часть портовых сооружений. Пламя перекинулось на склады, а затем распространилось в соседние кварталы. Среди повреждённых зданий оказались и помещения, где хранились рукописи. Люди выбегали на улицы с охапками свитков, пытаясь спасти то, что ещё можно было вынести.
Цезарь наблюдал за происходящим с верхней площадки дворца.
— Здесь собраны знания многих народов, — сказала Клеопатра. — В них труды учёных, философов, врачей, путешественников. Некоторые из этих рукописей существуют в единственном экземпляре.
— Тогда их нужно спасать, — ответил он.
— Но сейчас город горит, а мы сами можем оказаться в плену.
— Именно поэтому я понимаю, что речь идёт не только о зданиях. Если люди перестанут ценить знания, они очень скоро начнут уничтожать и друг друга.
Клеопатра посмотрела на него с неожиданным вниманием. Впрочем, долго говорить им не позволили. С южной стороны раздались сигналы тревоги: египтяне снова пошли на штурм.
В последующие дни борьба приобрела ожесточённый характер. Римляне удерживали дворцовый квартал, но каждый выход за его пределы превращался в опасную операцию. Египетские лучники занимали крыши и верхние этажи зданий, откуда обстреливали улицы. На узких проходах возникали рукопашные схватки. Иногда противники сражались на расстоянии вытянутой руки, разделённые лишь обломками стен и перевёрнутыми повозками.
Цезарь не позволял своим людям вступать в бой без необходимости. Он понимал, что многочисленному противнику выгодно втянуть римлян в уличную войну, где численное превосходство будет иметь решающее значение. Поэтому он старался удерживать укреплённые позиции и наносить короткие, тщательно подготовленные удары.
Однако положение становилось всё тяжелее. Вода и продовольствие расходовались быстрее, чем предполагалось. Каждый день приносил новых раненых. Некоторые солдаты начинали сомневаться, придёт ли помощь вообще.
Однажды вечером к Цезарю доставили пленного египтянина. Тот оказался одним из людей, служивших при дворе Птолемея. Его допрашивали недолго. Он сообщил, что Потин продолжает поддерживать сопротивление, хотя сам уже находится под надзором римлян, а военачальник Ахилла действует самостоятельно, рассчитывая полностью окружить дворец.
— Он надеется, что мы истощимся раньше, чем подойдут подкрепления, — заключил Цезарь.
— А если подкрепления не придут? — спросил один из легатов.
Цезарь некоторое время молчал.
— Тогда будем искать другой способ вырваться. Но пока у нас есть силы держаться, мы не должны отдавать противнику инициативу.
Вскоре борьба внутри египетского лагеря привела к новым жертвам. Потин, пытавшийся влиять на события даже из-под стражи, был казнён по приказу Цезаря, когда стало ясно, что он продолжает подстрекать противников к сопротивлению. Ахилла вскоре погиб в результате внутреннего конфликта среди египетских военачальников. Но смерть двух влиятельных противников не принесла римлянам облегчения. Командование перешло к Ганимеду, который проявил себя человеком решительным и умелым. Он продолжил осаду и сумел ещё сильнее осложнить положение римского гарнизона.
Клеопатра всё чаще появлялась рядом с Цезарем во время военных совещаний. Она знала город, его людей, расположение дворцовых помещений и настроения среди придворных. Её советы иногда оказывались полезнее докладов римских офицеров.
— Ты должна понимать, — сказал ей однажды Цезарь, — что после окончания этой войны твои противники не исчезнут. Даже если мы победим, у тебя останутся враги.
— Я знаю, — ответила она. — Но если я отступлю сейчас, то потеряю не только престол. Я потеряю возможность когда-либо управлять Египтом самостоятельно.
— Значит, ты готова продолжать?
— Я уже не могу вернуться к прежней жизни. Ты сам помог мне это понять.
Он не стал спорить. В её словах была правда, хотя он понимал, что их союз основан не только на личной близости. Для Клеопатры он был необходим как военная сила и политический гарант. Для Цезаря Египет представлял собой важнейшее государство Востока, от стабильности которого зависели интересы Рима.
Однажды ночью римляне предприняли вылазку к морю, чтобы восстановить связь с кораблями и обеспечить возможность приёма подкреплений. Сражение продолжалось несколько часов. Воины Ганимеда оказали ожесточённое сопротивление, но римлянам удалось занять несколько важных позиций. Цезарь лично руководил операцией и едва не погиб, когда египетские солдаты внезапно атаковали его отряд с фланга.
Один из центурионов успел прикрыть полководца щитом. Сам он получил тяжёлое ранение, но спас Цезарю жизнь.
— Ты слишком рискуешь, — сказал ему легат после возвращения.
— Полководец, который требует от солдат идти туда, куда сам не решается ступить, недолго останется полководцем, — ответил Цезарь.
Вскоре пришло известие, которого так долго ждали римляне. К Египту двигались войска Митридата Пергамского, поддерживавшего Цезаря. К нему присоединились союзные отряды, и теперь у римлян появлялась возможность изменить ход войны.
Ганимед тоже узнал о приближении подкреплений. Он попытался помешать их соединению с войсками Цезаря, но не сумел полностью перекрыть путь. Митридат действовал настойчиво, избегая ненужных столкновений и стремясь как можно быстрее соединиться с римлянами.
Когда подкрепления наконец подошли, Цезарь понял, что наступил момент решающего сражения.
Египетская армия расположилась в районе Нила, рассчитывая использовать особенности местности и остановить противника на подступах к реке. Цезарь тщательно изучил расположение неприятельских сил. Он не собирался повторять ошибки, которые могли привести к затяжному и кровопролитному столкновению.
Сражение началось на рассвете. Римляне и союзники атаковали египетские позиции, постепенно оттесняя противника. Египетские войска сопротивлялись упорно, но их построения начали терять строй. В нескольких местах завязались ожесточённые рукопашные схватки.
Цезарь направил часть сил против неприятельского фланга, а затем усилил давление в центре. Египтяне начали отступать. Некоторые подразделения пытались переправиться через реку, но на переправах возникла паника. Люди бросали оружие, сталкивали друг друга в воду, цеплялись за лодки и обломки судов.
Птолемей XIII находился среди отступавших. В суматохе его лодка затонула, и молодой царь погиб в водах Нила.
Когда известие дошло до Цезаря, он не выразил торжества. Ему сообщили о гибели человека, который ещё недавно обладал властью над огромной страной, а теперь оказался одной из многочисленных жертв войны.
— Он был слишком молод, — произнёс полководец.
— Но он сам выбрал борьбу, — заметил легат.
— Возможно. Однако не всегда те, кто выбирает войну, понимают, сколько людей заплатит за их решение.
Победа была одержана, но её цена оказалась высокой. Римляне потеряли немало воинов, а город ещё долго восстанавливался после пожара и боевых действий. Александрия не стала прежней за одну ночь. На улицах оставались разрушенные здания, в гавани лежали обгоревшие суда, а жители с опаской смотрели на вооружённых людей.
Клеопатра встретила Цезаря в дворцовом зале. Теперь ей уже не нужно было скрываться от собственных придворных или опасаться внезапного нападения со стороны сторонников брата.
— Египет снова твой, — сказал Цезарь.
— Египет никогда не переставал быть моим, — ответила она. — Но теперь мне придётся доказать это не только врагам, но и тем, кто считает, что я обязана своим положением Риму.
— Власть, полученная с помощью чужого оружия, требует особой осторожности.
— Я знаю. И не собираюсь всю жизнь оставаться обязанной тебе.
Цезарь внимательно посмотрел на неё.
— Тогда тебе придётся научиться удерживать то, что ты получила.
Клеопатра улыбнулась, но в этой улыбке не было прежней беззаботности. Она уже знала, что победа не завершает борьбу. Она лишь меняет её характер.
Египет признал Клеопатру царицей. Формально соправителем стал её младший брат Птолемей XIV, но реальная власть находилась в руках сестры. Цезарь добился восстановления порядка, однако не стал превращать Египет в римскую провинцию. Он понимал, что сохранение самостоятельного, но зависимого от Рима государства отвечало интересам республики лучше, чем прямое управление этой богатой и сложной страной.
Когда вечером он вышел на террасу дворца, Александрия уже не горела. Над морем стояла тишина, нарушаемая лишь редкими голосами рыбаков и шумом волн у причалов. Но Цезарь знал: огонь, уничтоживший часть города, оставил след не только на камнях. Он обнажил хрупкость человеческого порядка, который ещё вчера казался незыблемым.
И всё же впереди его ждали новые войны.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОБЕДИТЕЛЯ
Победа в Александрии принесла Цезарю передышку, но не спокойствие. Он задержался в Египте ровно настолько, насколько требовали обстоятельства. После долгих месяцев войны ему хотелось хотя бы на короткое время оставить позади шум оружия, бесконечные донесения и необходимость ежедневно принимать решения, от которых зависели тысячи жизней.
Клеопатра предложила ему совершить путешествие по Нилу. Река была важнейшей артерией Египта, связывавшей столицу с внутренними областями страны. По ней шли торговые суда, перевозили зерно, камень, ремесленные изделия и товары из далёких провинций. Для Цезаря это была возможность увидеть государство не только через дворцовые церемонии и военные донесения.
Они отправились вверх по реке в сопровождении небольшой свиты. На берегах мелькали деревни, поля, сады и храмы. Жизнь здесь казалась совершенно иной, чем в Александрии. Земледельцы работали на полях, женщины носили воду, дети играли у берега, а лодочники переговаривались между собой, не обращая особого внимания на царскую процессию.
Цезарь долго наблюдал за этой жизнью.
— В Риме говорят о Египте как о стране богатств, — произнёс он. — Но богатство не возникает само по себе. За каждым полем стоят руки людей, которые трудятся под солнцем.
— Египет живёт благодаря Нилу, — ответила Клеопатра. — Но река не кормит тех, кто не умеет ею управлять. Нужно знать время разлива, состояние каналов, распределение воды. Ошибка одного чиновника может оставить без урожая целую область.
— Значит, управление государством начинается не с дворца.
— Оно начинается с понимания того, чем живёт народ.
Цезарь усмехнулся.
— Ты говоришь как правитель, а не как царица, которой достаточно поклонения подданных.
— Разве это разные вещи?
— К сожалению, слишком часто.
В один из вечеров они остановились возле небольшого поселения. Цезарь вышел на берег и прошёл вдоль домов. К нему подошёл пожилой земледелец, который, узнав царскую свиту, поклонился Клеопатре. Полководца он, вероятно, не узнал, но не стал спрашивать, кто этот высокий чужеземец.
Через переводчика старик рассказал о состоянии каналов и о том, что некоторые сборщики налогов требуют больше положенного. Клеопатра внимательно выслушала его и приказала записать жалобу.
— Ты действительно собираешься разбираться с этим? — спросил Цезарь, когда они отошли.
— Если я не буду знать, что происходит в деревнях, то однажды проснусь и обнаружу, что у меня остался только дворец.
— В Риме тебе бы пришлось нелегко.
— А тебе легко было управлять Римом?
Он улыбнулся, но не ответил.
Весть о победе постепенно распространялась по Египту. Для одних Цезарь оставался чужеземцем, который вмешался в дела страны. Для других он был человеком, благодаря которому прекратилась кровавая борьба за престол. Сам он не питал иллюзий относительно народной любви. Он знал, что политическая благодарность редко переживает первое серьёзное столкновение интересов.
Вскоре Клеопатра родила сына. Мальчика назвали Птолемеем, а при дворе стали называть Цезарионом. Для египетской царицы его появление имело особое значение. Она видела в ребёнке не только продолжение собственной династии, но и возможную связь с Римом, способную укрепить положение Египта.
Цезарь отнёсся к этому событию сдержанно. Он не стал публично обсуждать вопрос об отцовстве, хотя понимал, какое значение имя ребёнка будет иметь в будущем. В политике даже личные отношения могли становиться предметом борьбы, а любое признание — оружием в руках сторонников или противников.
— Ты не хочешь посмотреть на него? — спросила Клеопатра.
— Конечно, хочу.
Она подвела его к колыбели. Мальчик спал, едва заметно шевеля пальцами. Цезарь долго смотрел на него, словно пытался понять, что ждёт этого ребёнка в мире, где даже взрослые и могущественные люди не могли защитить себя от перемен.
— Он будет жить в другом мире, — сказала Клеопатра.
— Все дети живут в мире, который создают для них взрослые.
— А каким ты хотел бы видеть его будущее?
Цезарь помолчал.
— Таким, в котором ему не придётся доказывать своё право на жизнь с помощью чужой крови.
Клеопатра опустила глаза. Она понимала, что подобное пожелание едва ли могло осуществиться. Ребёнок, появившийся на свет в царском дворце, уже был участником большой политической игры, даже если ещё не умел произнести ни одного слова.
Вскоре Цезарь получил новые известия с Востока. Фарнак II, сын Митридата VI и правитель Боспорского царства, воспользовался тем, что Рим был занят гражданской войной и египетскими событиями. Он расширил свои владения, вторгся в Малую Азию и нанес поражение римским силам, рассчитывая восстановить влияние, которым когда-то обладал его отец.
Цезарь не мог оставить эту угрозу без ответа. Восточные провинции были слишком важны для Рима, а бездействие могло привести к новым восстаниям и потере союзников.
Он покинул Египет, оставив Клеопатру у власти. В её распоряжении оставались собственные войска, дворцовая администрация и поддержка римских представителей. Перед отъездом они встретились наедине.
— Ты возвращаешься в Рим? — спросила она.
— Сначала мне предстоит разобраться с Фарнаком.
— А потом?
— Потом Рим.
— Ты говоришь о нём так, будто это ещё одна провинция, которую нужно усмирить.
— Иногда он доставляет мне больше хлопот, чем целая провинция.
Клеопатра рассмеялась, но вскоре снова стала серьёзной.
— Ты вернёшься?
Цезарь не дал ей обещания, которого не мог выполнить.
— Я не знаю, когда и при каких обстоятельствах. Но Египет не должен снова стать полем боя из-за борьбы за престол.
— Я постараюсь этого не допустить.
— Тогда помни: твоя главная сила не в том, что Рим однажды поддержал тебя. Она в том, сумеешь ли ты сделать так, чтобы египтяне сами захотели видеть тебя своей царицей.
Они расстались без громких слов. Цезарь покидал Египет человеком, который сумел изменить ход войны, но понимал, что оставляет после себя государство, чьё будущее ещё далеко не определено.
В Малой Азии он действовал быстро. Фарнак пытался укрепить свои позиции, но не сумел подготовиться к решительному столкновению с опытным противником. Цезарь не стал затягивать кампанию. Его армия двигалась с такой скоростью, что неприятель не успевал занять выгодные позиции и согласовать действия отдельных частей.
Решающее сражение произошло у Зелы в 47 году до нашей эры. Войска Фарнака заняли возвышенность, рассчитывая использовать рельеф местности. Цезарь оценил расположение противника и приказал своим солдатам атаковать, не давая врагу времени для манёвра.
Сражение оказалось коротким, но ожесточённым. Римляне прорвали неприятельские построения и обратили противника в бегство. Армия Фарнака потерпела поражение, а сам он вскоре погиб, пытаясь спастись.
После победы Цезарь направил в Рим краткое сообщение, в котором выразил смысл всей кампании тремя словами: «Пришёл, увидел, победил».
Эта фраза быстро стала известна. Она была точной, лаконичной и вполне соответствовала характеру человека, который привык оценивать события по их результату. Но за этими тремя словами оставались месяцы тревог, опасности и военного труда, которые не могли вместиться ни в одну надпись.
Цезарь продолжил путь через провинции, восстанавливая порядок и разбирая споры между местными правителями. Он принимал послов, выслушивал жалобы, утверждал решения и требовал от своих представителей не допускать произвола. Ему приходилось одновременно быть полководцем, судьёй и политиком. Однако чем больше вопросов он решал лично, тем очевиднее становилось, что созданная им система всё сильнее зависит от одного человека.
В Риме его ждали новые трудности. Сторонники Помпея ещё не были окончательно сломлены. В Африке сохранялись силы, готовые продолжать сопротивление. Среди сенаторов усиливалось беспокойство: Цезарь возвращался не просто победителем нескольких кампаний, а человеком, чья власть уже перестала укладываться в прежние республиканские представления.
Когда он наконец приблизился к Италии, его встретили приветствиями, докладами и просьбами. Одни видели в нём спасителя государства, другие опасались, что республика постепенно превращается в личное владение победителя. И те и другие имели основания для своих оценок.
Цезарь знал, что война ещё не завершена. Он также понимал, что военные победы сами по себе не способны примирить людей, которые привыкли бороться за власть и не желают уступать даже тогда, когда поражение уже стало очевидным.
Он возвращался в Рим с новой славой, но не с тем миром, которого ожидал. Впереди были Африка, Испания, новые противники и окончательное столкновение с теми, кто считал его власть опаснее любой внешней угрозы. И постепенно он начинал осознавать, что победить врагов на поле боя гораздо легче, чем убедить сограждан принять изменившийся мир.
Рим ждал своего победителя. Но сам Цезарь уже не был уверен, что город, ради которого он столько лет сражался, способен принять его таким, каким он стал.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. ОДИНОЧЕСТВО ВЛАСТИ
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ. ВЕНЕЦ БЕЗ КОРОНЫ
Рим встретил Цезаря торжественно, но за приветственными возгласами скрывалось беспокойство. Город устал от гражданской войны, от смены союзов и предательств, от постоянных слухов о новых столкновениях. Люди хотели мира, однако далеко не все одинаково представляли себе, каким этот мир должен быть.
Одни надеялись, что возвращение победителя восстановит прежний порядок. Другие полагали, что прежний порядок уже невозможно вернуть. Сенаторы, недавно ещё распоряжавшиеся судьбами государства, с тревогой наблюдали, как всё больше решений принимается не в стенах курии, а в окружении одного человека.
Цезарь прибыл не как проситель, которому предстояло вновь завоёвывать политическое положение. Он возвращался победителем, за которым стояли легионы, провинции и множество людей, обязанных ему своим возвышением. Его полномочия были необычайно широки, а влияние в государстве превосходило всё, что римляне привыкли видеть прежде.
Впрочем, он не спешил объявлять себя царём. Он прекрасно знал, какое значение это слово имело для римлян. Память о последнем царе, Тарквинии Гордом, и об изгнании царской власти сохранялась в республиканском сознании на протяжении столетий. Даже могущественные полководцы, мечтавшие о единоличном господстве, старались не произносить вслух того, что могло вызвать у граждан отвращение.
Цезарь предпочитал другие названия. Диктатор, консул, верховный жрец, победитель, отец отечества — каждое из них имело собственное значение и позволяло ему укреплять власть, не называя её царской.
Но однажды вечером, когда он принимал нескольких сенаторов, один из них решился высказать то, о чём многие думали, но не осмеливались говорить открыто.
— Рим привык жить по законам, — произнёс пожилой патриций. — Законы должны быть выше любого гражданина, даже если этот гражданин спас государство.
— Я согласен, — ответил Цезарь.
Сенатор удивлённо поднял глаза.
— Тогда почему решения сената всё чаще зависят от твоего согласия?
— Потому что сенат слишком часто не способен прийти к решению самостоятельно.
— Возможно, он не способен потому, что его лишили возможности спорить.
Цезарь некоторое время рассматривал собеседника. Он не любил, когда его обвиняли в том, что он прекрасно видел и сам.
— Ты хочешь вернуть прежнюю республику? — спросил он.
— Я хочу, чтобы республика оставалась республикой.
— А я хочу, чтобы она перестала разрушать саму себя.
— Но кто определит, когда твоё вмешательство должно закончиться?
На этот вопрос Цезарь не ответил сразу.
— История, — произнёс он наконец.
Сенатор покачал головой.
— История судит слишком поздно для тех, кто живёт сегодня.
После ухода гостей Цезарь ещё долго сидел в одиночестве. Разговор не был для него новым. Подобные слова он слышал и прежде, но теперь они приобретали иной смысл. Он понимал, что люди, которые прежде боялись его военной силы, начинают опасаться уже самой системы власти, которую он создаёт.
В 46 году до нашей эры Цезарь одержал новые победы над сторонниками Помпея. В Африке его противники объединились вокруг Сципиона и Катона Младшего. К ним присоединился и Юба, царь Нумидии. В их лагере находились люди, которые продолжали считать борьбу с Цезарем защитой республиканских свобод.
Сражение при Тапсе завершилось победой Цезаря. Войска противника потерпели тяжёлое поражение, а многие из тех, кто ещё недавно обладал значительной властью, погибли или покончили с собой. Катон Младший, находившийся в Утике, предпочёл смерть плену и отказался принять милость победителя.
Известие о его гибели вызвало в Риме неоднозначную реакцию. Для сторонников Цезаря Катон был упрямым противником, который не пожелал признать очевидного поражения. Для его приверженцев он стал символом человека, предпочёвшего смерть подчинению единоличной власти.
Цезарь не скрывал своего раздражения. Он считал, что Катон мог остаться в живых, а его смерть не принесла пользы ни Риму, ни тем идеалам, которые он защищал.
— Он лишил меня возможности проявить милосердие, — сказал Цезарь одному из приближённых.
— Но разве ты не понимаешь, что именно этого он и хотел?
— Понимаю. И всё же мне жаль, что человек, обладавший такой твёрдостью, не сумел найти в себе силы пережить поражение.
После африканской победы Цезарь вернулся в Рим. Теперь его положение казалось неоспоримым. В честь его побед устраивались торжества, сенат принимал постановления о наградах и почестях, а народ приветствовал его на улицах. Были организованы несколько триумфальных празднеств, посвящённых победам в Галлии, Египте, Понте и Африке.
Но эти торжества имели одну неприятную особенность. В них участвовали не только победители, но и воспоминания о погибших римлянах. Гражданская война превращалась в представление, где вчерашние сограждане оказывались изображёнными побеждёнными врагами.
Цезарь понимал, что подобное зрелище может вызвать боль даже у тех, кто приветствовал его победу. Поэтому он стремился не унижать поверженных противников без необходимости, хотя полностью избежать обид и разочарований уже не мог.
На одном из торжественных приёмов к нему подошёл молодой военный трибун.
— Полководец, — сказал он, — теперь никто не сможет оспаривать твою власть.
— Ты так думаешь?
— Разве есть человек, способный бросить тебе вызов?
Цезарь посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Ты путаешь власть с отсутствием противников. Пока существует человеческое самолюбие, у власти всегда будут противники.
— Но ты победил всех, кто выступал против тебя.
— Я победил их армии. Это не означает, что я победил их убеждения.
Молодой человек не нашёлся с ответом.
Цезарь уже не раз замечал, что его приближённые начинают говорить с ним иначе. Некоторые из них стремились угадать его желания ещё до того, как он произносил слово. Другие старались заслужить расположение подарками и преувеличенными похвалами. Были и такие, кто искренне верил, что служит великому государственному деятелю, способному изменить судьбу Рима.
Но среди всего этого окружения всё труднее становилось отличить настоящую преданность от расчёта.
Однажды он встретил старого знакомого, который ещё в молодости поддерживал его политические начинания. Тот не просил ни должности, ни награды. Он лишь сказал:
— Ты стал могущественнее, чем когда-либо мог представить себе в молодости.
— А ты считаешь это плохим?
— Я считаю, что теперь тебе труднее услышать правду.
Цезарь улыбнулся.
— Ты всегда был склонен к неприятным замечаниям.
— Потому и пришёл. Если вокруг тебя останутся только те, кто говорит приятное, однажды ты можешь принять собственную ошибку за государственную необходимость.
Эти слова задели его сильнее, чем он показал.
Он давно привык к опасности, но опасность можно было увидеть, оценить и встретить лицом к лицу. Совсем другое дело — незаметное изменение отношений между человеком и окружающими. Власть постепенно отдаляла его от людей, даже если они продолжали находиться рядом.
Цезарь не носил царской короны. Он не нуждался в ней, чтобы его распоряжения исполнялись. Сенат присваивал ему новые почести, его изображения появлялись на монетах, а его имя всё чаще связывали с будущим государства.
Но именно отсутствие короны начинало тревожить тех, кто видел в нём человека, фактически стоявшего выше всех республиканских учреждений.
Однажды во время публичного празднества кто-то возложил на его голову лавровый венок, в который была вплетена повязка, напоминавшая царскую диадему. Цезарь немедленно отстранил её и приказал убрать. Он понимал, что подобный жест может стать предметом политических толкований, которых он не желал.
Толпа приветствовала его, но некоторые наблюдатели заметили, что он не столько отверг царский символ, сколько показал, что сам определяет, какие знаки власти ему позволено принимать.
Вечером он сказал одному из близких:
— Римляне готовы принять от меня почти всё, кроме одного слова.
— Какого?
— Царь.
— Тогда зачем тебе это слово?
Цезарь долго молчал.
— Мне не нужно, чтобы меня называли царём. Мне нужно, чтобы государство перестало зависеть от случайных решений людей, которые думают только о собственной власти.
— Но если государство зависит от одного человека, разве оно становится менее зависимым?
Цезарь посмотрел на собеседника, однако спорить не стал.
Он всё чаще убеждал себя, что действует ради будущего Рима. И всё же в глубине души понимал: чем больше он делает для государства, тем меньше остаётся людей, способных решать его судьбу без него. Победа принесла ему не свободу, а новую обязанность, от которой он уже не мог отказаться.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ. РЕФОРМАТОР
После возвращения из Африки Цезарь всё больше внимания уделял устройству государства. Военные победы позволили ему добиться того, чего не смогли сделать многие поколения политиков: прекратить вооружённую борьбу между основными претендентами на власть и сосредоточить управление в одних руках.
Однако победить противников оказалось легче, чем устранить причины, которые привели Рим к гражданской войне.
Республика разрослась далеко за пределы Италии. Её провинции находились на разных континентах, население говорило на десятках языков, а хозяйственная жизнь зависела от сложных торговых и финансовых связей. Старые учреждения, созданные для управления сравнительно небольшим городом-государством, уже не соответствовали масштабам державы.
Цезарь видел это давно. Теперь у него появились полномочия, позволявшие проводить преобразования без бесконечной борьбы в сенате.
Первым делом он занялся календарём. Римский календарь к тому времени находился в беспорядке. Жрецы могли изменять продолжительность года, вставляя дополнительные дни и месяцы, а политические интересы нередко влияли на подобные решения. В результате календарные даты всё хуже соответствовали времени года.
Для государства, в котором чиновники, военачальники, земледельцы и торговцы должны были согласовывать свою деятельность, такая путаница становилась серьёзной проблемой.
Цезарь пригласил египетского астронома Сосигена и поручил подготовить новый порядок исчисления времени. Было решено установить год продолжительностью в 365 дней с дополнительным днём через определённые промежутки времени.
Переход к новому календарю потребовал особых мер. Чтобы исправить накопившееся расхождение, 46 год до нашей эры сделали необычайно длинным. Современники называли его годом смятения, поскольку он включал несколько дополнительных месяцев.
Но после этого Рим получил календарную систему, которая оказалась значительно точнее прежней и впоследствии стала основой юлианского календаря.
Однажды Сосиген объяснял Цезарю устройство нового исчисления.
— Мы привыкли думать, что время подчиняется человеческим решениям, — сказал астроном. — Но оно не зависит от того, как мы называем месяцы и дни.
— Значит, задача правителя состоит в том, чтобы привести человеческий порядок в соответствие с природным?
— В данном случае — да.
Цезарь задумался.
— Если бы это было возможно во всех делах государства, управлять им стало бы значительно легче.
Сосиген улыбнулся.
— Природа не спорит с человеком в сенате, полководец.
Цезарь рассмеялся. Впервые за долгое время разговор с учёным принёс ему настоящее удовольствие.
Но календарь был лишь одним из многих преобразований.
В Италии не хватало земли для части граждан, а в Риме скопилось множество людей, не имевших постоянного занятия. Многие из них зависели от раздачи зерна и случайных заработков. В город стекались бывшие солдаты, разорившиеся земледельцы, ремесленники и люди, которые искали возможности начать жизнь заново.
Цезарь расширил программу основания колоний и расселения ветеранов. Тысячи людей получили возможность переселиться в новые поселения, в том числе за пределами Италии. Колонии создавались в Галлии, Испании, Африке и других областях. Это позволяло одновременно решить несколько задач: дать землю бывшим воинам, укрепить римское влияние в провинциях и уменьшить перенаселение столицы.
Однако переселение не всегда проходило без конфликтов. Владельцы земель сопротивлялись изъятию участков, местные жители опасались новых поселенцев, а ветераны требовали выполнения обещаний, данных им во время войны.
Цезарь старался действовать осторожно. Он понимал, что справедливое распределение земли невозможно осуществить одним распоряжением. Каждое решение затрагивало чьи-то интересы и неизбежно вызывало недовольство.
Однажды к нему привели двух граждан, споривших из-за участка, предназначенного для поселения ветеранов. Один из них утверждал, что владеет этой землёй по наследству, другой предъявлял документы, подтверждавшие решение комиссии о выделении участка.
Цезарь выслушал обоих и приказал проверить обстоятельства дела.
— Я не хочу, чтобы земля, предназначенная для восстановления жизни людей, становилась причиной нового разорения, — сказал он чиновнику. — Если документы составлены неправильно, исправьте решение. Если же человек пытается обмануть государство, не позволяйте ему прикрываться чужими страданиями.
Он не мог разрешить каждый спор лично, но требовал, чтобы чиновники не превращали реформы в средство обогащения.
Большое внимание Цезарь уделял и Риму. Он начал перестраивать отдельные районы, упорядочивать улицы и улучшать городское хозяйство. Появлялись новые общественные сооружения, расширялись площади, проводились работы по благоустройству. Он намеревался превратить столицу огромной державы в город, достойный её положения.
Особое значение имели общественные здания и проекты, которые должны были пережить его самого. Среди них были планы строительства новой курии, расширения форума и создания крупных общественных комплексов. Цезарь стремился оставить после себя не только память о военных победах, но и видимые свидетельства того, что он изменил облик государства.
Однако не все преобразования касались строительства и земледелия. Он пересматривал порядок предоставления гражданства, менял состав административных учреждений, расширял сенат и вводил в него людей из провинций. Некоторые из новых сенаторов происходили из галльских и италийских семей, которые прежде не имели доступа к высшим государственным должностям.
Для старой римской знати это было почти оскорблением.
— Ты собираешься сделать сенаторами людей, которые ещё недавно считались чужеземцами? — спросил один из патрициев.
— Они служили Риму, — ответил Цезарь. — Некоторые из них принесли государству больше пользы, чем те, кто гордится только именем предков.
— Но сенат — это не собрание благодарных тебе людей.
— Именно поэтому я и хочу, чтобы он представлял всю державу, а не только несколько старых семейств.
Патриций не стал продолжать разговор. Он прекрасно понимал, что Цезарь не собирается отказываться от своего решения.
Вместе с тем расширение сената вызывало и другую проблему. Число сенаторов увеличивалось, но их реальное влияние уменьшалось. Многие из новых членов были обязаны своим положением лично Цезарю. Они могли голосовать, выступать и участвовать в заседаниях, однако прекрасно понимали, кто обеспечил им доступ к власти.
Таким образом, реформа, задуманная как расширение представительства, одновременно укрепляла личное положение диктатора.
Цезарь не считал это противоречием. Он полагал, что старые республиканские порядки слишком долго служили интересам узкого круга семей, а теперь государству требовались люди, способные мыслить шире собственных привилегий.
Но чем больше он менял сенат, тем чаще слышал обвинения в том, что превращает его в послушное собрание.
Однажды Марк Антоний, занимавший важное положение среди его сторонников, заметил:
— Они недовольны не только твоими решениями. Они недовольны тем, что решения принимаешь ты.
— Я знаю.
— Тогда зачем продолжать давать им поводы для раздражения?
— Потому что государство не может ждать, пока каждый сенатор согласится с каждым другим сенатором.
— Но ведь когда-нибудь тебе придётся оставить им возможность управлять самостоятельно.
Цезарь посмотрел на Антония.
— Я не собираюсь управлять Римом вечно.
— Ты говоришь это, но никто не знает, когда наступит этот день.
— А ты хотел бы, чтобы я назвал дату?
Антоний усмехнулся.
— Я хотел бы знать, что будет после тебя.
Цезарь отвернулся к окну.
— После меня Рим должен продолжать жить.
— Это понятно. Но кто будет решать, каким он станет?
На этот раз Цезарь не ответил.
Вопрос о будущем становился всё более сложным. Он мог назначать должностных лиц, утверждать законы, распределять провинции и определять военные задачи, но не мог одним распоряжением создать человека, которому доверил бы всё созданное им государственное устройство.
Его ближайшие соратники не обладали одинаковыми способностями и не разделяли одинаковых взглядов. Марк Антоний был энергичен и смел, но порой слишком полагался на собственные желания. Другие сторонники Цезаря были преданны ему, однако их преданность ещё не означала способности управлять огромной державой.
Сам Цезарь всё чаще ощущал усталость. Болезни и приступы недомогания, которые прежде он старался скрывать, теперь напоминали о себе чаще. Но даже когда он плохо себя чувствовал, работа не прекращалась. К нему приходили с докладами, просили принять решения, требовали назначения на должности, обращались с жалобами.
Он продолжал работать, потому что считал это своим долгом. И всё же временами ему казалось, что государство, которое он пытается перестроить, постепенно превращается в огромный механизм, требующий его постоянного присутствия.
Однажды поздно вечером он задержался в рабочем помещении. На столе лежали документы из провинций, письма военачальников и проекты новых законов. Снаружи доносились звуки ночного города.
Цезарь взял один из документов и долго смотрел на него, не читая.
В молодости он мечтал о славе. Потом стремился к власти, чтобы не зависеть от тех, кто мог лишить его свободы. Позднее он убеждал себя, что его победы необходимы Риму. Теперь же он всё чаще думал о том, что государство нельзя навсегда избавить от противоречий, какими бы совершенными ни казались законы.
Человек может изменить устройство страны, но не может изменить природу людей одним указом.
Он отложил документ и попросил принести ему воды.
За окном продолжал жить Рим. Строились новые здания, торговцы открывали лавки, ремесленники заканчивали работу, солдаты возвращались в казармы. Большинство жителей мало интересовалось тем, какие споры происходили в сенате. Им хотелось спокойно жить, растить детей, торговать и не бояться очередного вооружённого столкновения.
Именно ради этого, как говорил себе Цезарь, он и проводил свои реформы.
Но пока он укреплял государство, в его собственной жизни становилось всё меньше пространства, свободного от власти. Люди приходили к нему не как к другу, а как к человеку, от которого зависело их положение. Даже те, кто искренне уважал его, всё чаще видели в нём прежде всего диктатора.
Цезарь мог изменить календарь, законы, состав сената и границы провинций. Но он не мог заставить людей забыть прежние обиды и отказаться от страха перед его могуществом.
И чем успешнее становились его преобразования, тем отчётливее проступала главная опасность: Рим начинал привыкать к тому, что его судьба решается волей одного человека, а сам этот человек всё меньше понимал, кому и когда сможет передать созданную им власть.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ. СТАРЫЙ РИМ И НОВЫЙ ПОРЯДОК
Рим менялся быстрее, чем многие его жители успевали привыкнуть к переменам. На улицах появлялись новые здания, расширялись площади, перестраивались общественные сооружения. В провинциях создавались колонии, бывшие легионеры получали землю, а люди, прежде считавшиеся чужеземцами, постепенно входили в государственную жизнь. Всё это происходило под именем Цезаря и по его распоряжениям.
Но перемены, которые для одних казались необходимыми, для других становились причиной тревоги. Старые римские семьи привыкли считать государство своим наследием. Их предки занимали высшие должности, участвовали в сенатских заседаниях, командовали войсками и определяли, кому позволено приближаться к власти. Теперь привычный порядок нарушался.
Однажды в доме одного из влиятельных патрициев собрались несколько сенаторов. Они не приглашали сторонников Цезаря и старались не привлекать внимания к своим встречам. За закрытыми дверями обсуждались вопросы, которые ещё недавно можно было открыто выносить на заседания сената.
— Мы должны признать, что Рим уже не тот, каким был при наших отцах, — сказал один из присутствующих. — Но разве это означает, что мы обязаны принять любое решение Цезаря?
— Он победил Помпея, Сципиона, Катона и всех остальных, кто пытался остановить его, — заметил другой. — Что мы можем ему противопоставить?
— Не всякая власть держится только на мечах.
— Ты говоришь о законах? Но законы сегодня принимаются по его воле.
— Тогда нужно вернуть сенату его достоинство.
Пожилой сенатор, до сих пор молчавший, поднял голову.
— Вы всё ещё рассуждаете так, словно перед вами обычный политический противник. Цезарь не просто победил нас. Он изменил само положение вещей. Мы можем не любить его, но не можем делать вид, будто ничего не произошло.
— И что же ты предлагаешь?
— Понять, каким станет Рим после него.
В комнате воцарилось молчание. Никто не хотел первым произнести мысль, которая уже давно возникала в разговорах.
Вопрос о будущем Цезаря постепенно становился главным политическим вопросом республики.
Сам диктатор продолжал заниматься государственными делами. Он не стремился к ежедневным публичным спорам и всё чаще предпочитал решать вопросы в узком кругу приближённых. Его рабочий день начинался рано и заканчивался поздно. Документы из провинций, просьбы военачальников, отчёты чиновников и обращения граждан проходили через его руки.
Он не был человеком, которому доставляло удовольствие сидеть на троне и принимать поклонение. Ему нравилась деятельность, движение, возможность видеть результат собственных решений. Но теперь даже самые простые распоряжения требовали согласования с десятками учреждений и людей.
Однажды к нему пришёл молодой сенатор, недавно получивший должность благодаря поддержке Цезаря.
— Я хотел бы поговорить о положении провинций, — начал он.
— Слушаю.
— Некоторые наместники считают, что теперь могут распоряжаться местными делами почти самостоятельно. Они ссылаются на то, что центр не успевает рассматривать все вопросы.
— Значит, центр должен лучше организовать работу.
— Но для этого потребуется расширить полномочия местных советов.
Цезарь поднял глаза.
— Ты предлагаешь предоставить провинциям больше самостоятельности?
— В некоторых вопросах, да. Люди, которые живут там, лучше знают свои нужды.
— А если их интересы войдут в противоречие с интересами Рима?
— Тогда государство должно установить границы их самостоятельности.
Цезарь некоторое время молчал.
— Ты рассуждаешь разумно. Но помни: провинция не может быть государством в государстве. Мы уже видели, к чему приводит борьба местных правителей за независимость.
— И всё же, если люди никогда не почувствуют себя частью Рима, они будут считать его только чужой властью.
Цезарь посмотрел на молодого человека с интересом.
— Как тебя зовут?
Сенатор назвался.
— Продолжай работать над этим предложением. Я хочу увидеть расчёты и конкретные меры, а не только хорошие рассуждения.
Когда посетитель ушёл, Цезарь попросил секретаря записать поручение. Он понимал, что новая держава не может бесконечно управляться исключительно из Рима. Но любое расширение самостоятельности провинций требовало осторожности. Вчерашний союзник мог завтра стать противником, если почувствовал бы, что способен обойтись без центральной власти.
Между тем в городе продолжались разговоры о почестях, которые сенат присваивал Цезарю. Ему предоставляли новые привилегии, его именем называли месяцы и общественные сооружения, а некоторые предлагали установить его статуи рядом с изображениями древних богов и основателей Рима.
Цезарь принимал далеко не всё. Иногда он отказывался от предложенных почестей, иногда смягчал постановления, иногда демонстративно показывал, что не считает себя выше закона. Но подобные жесты уже не могли убедить всех.
Для многих его противников проблема заключалась не в том, какие именно почести он принимал, а в том, что сенат вообще считал необходимым спрашивать его согласия.
Однажды во время заседания один из сенаторов выступил против очередного постановления.
— Мы можем выражать ему благодарность, — сказал он, — но благодарность не должна превращаться в поклонение. Рим не обязан забывать, что именно его законы сделали его великим.
Несколько человек поддержали выступающего. Другие молчали. Цезарь сидел спокойно, слушая речь.
Когда сенатор закончил, он ответил:
— Я никогда не утверждал, что Рим стал великим благодаря мне одному. Но не следует забывать и того, что прежние порядки не сумели предотвратить войну между гражданами. Если вы предлагаете восстановить их без изменений, то должны объяснить, как собираетесь избежать повторения прежних бедствий.
— Законы можно исправлять, не уничтожая республику.
— Тогда исправляйте их.
— Но для этого нам необходимо иметь возможность принимать решения.
Цезарь посмотрел на него.
— У вас есть такая возможность. Но вы слишком часто используете её для того, чтобы помешать другим действовать.
В зале снова поднялся шум. Сенаторы обменивались репликами, кто-то требовал продолжения обсуждения, кто-то обвинял противников в неблагодарности.
Цезарь не стал повышать голос. Он привык к подобным спорам и уже знал, что за многими громкими заявлениями скрывается не столько забота о государстве, сколько борьба за утраченное влияние.
Однако он не мог не замечать, что даже среди тех, кто поддерживал его, появлялось беспокойство. Они боялись не только противников Цезаря, но и того, что однажды его власть станет настолько огромной, что никто не сможет повлиять на его решения.
Вечером он встретился с Марком Антонием.
— Сенат опять недоволен? — спросил Антоний.
— Сенат всегда чем-нибудь недоволен.
— Они говорят, что ты лишаешь их свободы.
— А ты как думаешь?
Антоний пожал плечами.
— Думаю, что они слишком поздно вспомнили о свободе.
— Возможно. Но государство не может существовать только на воспоминаниях.
— Тогда пусть привыкают к новому порядку.
Цезарь посмотрел на него внимательно.
— Привыкнуть можно ко многому. Но если люди считают, что их унизили, они будут ждать случая ответить.
— Ты опять думаешь о своих противниках?
— Я думаю о Риме. Мои противники тоже часть Рима, как бы неприятно мне это ни было.
Антоний рассмеялся.
— Ты слишком много требуешь от людей.
— А ты слишком мало.
Они некоторое время молчали. Антоний был человеком действия, привыкшим решать вопросы быстро и не слишком любившим долгие рассуждения. Цезарь ценил его храбрость, но не всегда доверял его политическому суждению.
— Есть ещё одно обстоятельство, — сказал Антоний. — Некоторые из старых сенаторов считают, что ты готовишься к царской власти.
— И что ты им ответил?
— Что если бы ты хотел стать царём, давно мог бы это сделать.
— Это не ответ.
— А какой ответ ты хочешь услышать?
Цезарь поднялся.
— Скажи им, что я намерен управлять Римом так, чтобы он больше не возвращался к гражданской войне. Но не обещай того, чего я не могу гарантировать.
Антоний кивнул.
В ту ночь Цезарь долго не мог уснуть. Он думал о том, что его противники, вероятно, никогда не примирятся с новой системой. Но и среди сторонников было немало людей, которые поддерживали его не из убеждений, а потому, что видели в нём источник собственного возвышения.
Он достиг положения, о котором мечтали многие поколения римских политиков. Но вместе с властью получил и ответственность за всё, что происходило в государстве. Если в провинции начинались беспорядки, виновным считали его. Если сенат не мог договориться, виновным тоже оказывался он. Даже ошибки его приближённых становились частью его собственной ответственности.
Цезарь понимал, что старый Рим уходит. Но новый порядок ещё не обрёл прочных оснований. Он существовал благодаря его имени, его победам и его личной воле. И именно это обстоятельство беспокоило его больше, чем открытые выступления противников.
Он мог заставить сенаторов подчиниться, но не мог заставить их поверить. Мог назначить чиновников, но не мог гарантировать их честность. Мог установить законы, но не мог приказать людям считать их справедливыми.
Власть позволяла ему изменять государство, но не давала возможности управлять человеческими сердцами.
ГЛАВА СОРОКОВАЯ. ДРУЗЬЯ, СТАВШИЕ СОПЕРНИКАМИ
В прежние годы Цезарь умел окружать себя людьми, которые были ему полезны. Одни помогали ему в политической борьбе, другие служили в армии, третьи занимались финансами и государственными делами. Среди них были те, кому он доверял, и те, кого держал рядом исключительно из расчёта.
Теперь различия между этими группами становились всё менее заметными. Каждый из приближённых понимал, что положение рядом с Цезарем открывает перед ним большие возможности. И каждый по-своему представлял будущее, в котором власть диктатора однажды перестанет быть определяющей.
Самым заметным среди его военных соратников оставался Марк Антоний. Он прошёл через гражданскую войну, участвовал в кампаниях и доказал свою преданность. Его любили солдаты, уважали ветераны, а в народе он пользовался известностью. Однако его характер отличался от характера Цезаря. Антоний был вспыльчив, порой беспечен и не всегда умел отделять личные желания от государственных обязанностей.
Цезарь не раз делал ему замечания, но продолжал поручать важные дела. Он видел в Антонии человека, который способен действовать решительно, когда обстоятельства требуют немедленного ответа.
Другие приближённые были менее заметны, но не менее влиятельны. Среди них находились люди, которые занимались управлением провинциями, распределением должностей и исполнением сенатских постановлений. Они не стремились к военной славе, но хорошо понимали, что власть состоит не только из побед на поле боя.
Особое место занимал Марк Эмилий Лепид. Он был связан с Цезарем политически и семейными отношениями, занимал высокие должности и пользовался доверием диктатора. В отличие от Антония, Лепид не обладал такой яркой военной славой, но умел сохранять внешнее спокойствие и поддерживать отношения с различными группами.
Цезарь ценил его осторожность, хотя понимал, что осторожность не всегда означает силу.
Но среди людей, приближённых к диктатору, находились и те, чьи отношения с ним были гораздо сложнее.
Одним из них был Марк Юний Брут.
Брут происходил из старого римского рода, который связывал своё имя с изгнанием царей и основанием республики. Его предки занимали особое место в исторической памяти римлян. Поэтому сам Брут оказался в сложном положении: он был связан с традициями, которые не позволяли ему безоговорочно принять единоличную власть, но одновременно находился в тесных отношениях с человеком, который эту власть сосредоточил в своих руках.
Цезарь относился к нему с благосклонностью. После гражданской войны он простил Брута, хотя тот прежде поддерживал Помпея. Более того, он предоставил ему важные должности и показывал, что не считает его врагом.
Однажды они встретились в доме Цезаря.
— Ты слишком редко бываешь у меня, — заметил диктатор.
— У меня много дел.
— У всех много дел. Но не все находят время для старых друзей.
Брут опустил глаза.
— Я не уверен, что ты по-прежнему считаешь меня другом.
Цезарь внимательно посмотрел на него.
— Если бы я не считал тебя другом, ты не сидел бы сейчас передо мной.
— Ты простил меня после войны.
— Да.
— Но разве прощение означает доверие?
Цезарь немного помолчал.
— Нет. Доверие нельзя вернуть одним приказом. Но его можно заслужить.
Брут поднял глаза.
— И ты действительно считаешь, что я могу его заслужить?
— Я считаю, что ты должен сам решить, кем хочешь быть. Человеком, который живёт воспоминаниями о предках, или человеком, который способен отвечать за собственные поступки.
Эти слова задели Брута. Он происходил из семьи, где память о республиканской свободе считалась почти священной. Ему было трудно принять мысль, что уважение к предкам должно уступить место политической необходимости.
— А если мои представления о государстве отличаются от твоих?
— Тогда спорь со мной.
— Но разве спор способен изменить твоё решение?
Цезарь улыбнулся.
— Иногда способен. Но только если в нём есть разум, а не одно желание доказать свою правоту.
Брут ушёл задумчивым.
Он уважал Цезаря за способности и великодушие. Но именно это великодушие иногда вызывало у него внутреннее сопротивление. Ему казалось, что диктатор не просто прощает противников, а постепенно лишает их самостоятельности, превращая в людей, обязанных ему своим положением.
Среди сенаторов находились и другие люди, испытывавшие подобные чувства. Некоторые из них потеряли близких во время гражданской войны. Другие лишились прежних политических возможностей. Третьи опасались, что их потомки будут жить в государстве, где всё решается не законом, а волей одного человека.
Особенно сложным было положение Гая Кассия Лонгина. Он также принадлежал к числу бывших сторонников Помпея, но после поражения получил прощение и вернулся к политической деятельности. Кассий был человеком честолюбивым, умным и недоверчивым. Он не обладал ни обаянием Цезаря, ни его военным авторитетом, зато умел замечать слабости других.
Однажды Кассий встретился с Брутом.
— Ты всё ещё веришь, что Цезарь способен восстановить республику? — спросил он.
— Я не знаю, что он собирается сделать.
— Именно поэтому мы должны быть осторожны.
— Он простил нас.
— Прощение сильного человека иногда тяжелее наказания. Тебе кажется, что ты свободен, но всякий раз, когда принимаешь решение, вспоминаешь, кому обязан своим положением.
Брут нахмурился.
— Ты несправедлив к нему.
— Возможно. Но я справедлив к обстоятельствам.
— Он не требует от меня благодарности.
— А разве нужно требовать благодарности от человека, который сам понимает, что обязан тебе жизнью?
Брут не ответил.
Кассий видел, что его собеседник испытывает внутреннюю борьбу. Он не торопил его, понимая, что прямое давление может вызвать обратную реакцию. Ему было важно не столько убедить Брута в собственной правоте, сколько заставить его усомниться в том, что примирение с Цезарем действительно возможно.
В то же время сам Цезарь всё чаще замечал перемены в поведении окружающих. Некоторые прежние друзья стали реже бывать у него. Другие, напротив, старались демонстрировать чрезмерную преданность. Были и такие, кто говорил одно в его присутствии и совершенно другое за закрытыми дверями.
Однажды он спросил своего секретаря:
— Кто сегодня был у Кассия?
— Несколько сенаторов.
— Известно, о чём они говорили?
— Нет, господин.
Цезарь задумался.
— Не нужно следить за каждым разговором. Но если кто-то готовит действия против государства, я должен знать об этом прежде, чем станет поздно.
Секретарь поклонился.
— Будет исполнено.
Оставшись один, Цезарь подошёл к окну. Он не любил подозревать людей без доказательств. Но опыт гражданской войны научил его тому, что дружба и политическая верность не всегда совпадают.
Он вспомнил Помпея. Когда-то они были союзниками, породнились через Юлию и вместе определяли судьбу республики. Затем обстоятельства изменились, и вчерашний друг стал противником. Вспомнил Красса, с которым заключал соглашения и которого считал необходимой частью политического равновесия. Красс погиб, а вместе с ним исчезла одна из опор прежнего союза.
Теперь рядом находились другие люди, но вопрос оставался прежним: кто из них действительно разделяет его цели, а кто лишь ожидает удобного момента?
Вечером к Цезарю пришёл Антоний.
— Ты слишком много думаешь о своих противниках, — сказал он, заметив его настроение.
— А ты слишком мало.
— Если каждый день искать заговорщиков, можно перестать доверять даже собственной тени.
— Я не ищу заговорщиков. Я пытаюсь понять, почему люди, которым я сохранил жизнь, продолжают считать меня врагом.
Антоний пожал плечами.
— Потому что они проиграли.
— Не все поражения одинаковы. Одни люди хотят отомстить, другие хотят вернуть утраченное, третьи боятся будущего.
— А что ты предлагаешь? Снова простить их?
Цезарь посмотрел на него.
— Я уже простил многих.
— И что получил взамен?
— Возможность не продолжать войну.
Антоний усмехнулся.
— Ты слишком надеешься на человеческую благодарность.
— Я не надеюсь на благодарность. Я надеюсь на разум.
Антоний хотел возразить, но передумал.
Он понимал, что спорить с Цезарем о милосердии бесполезно. В этом отношении диктатор оставался человеком, которого трудно было понять даже ближайшим соратникам. Он мог быть беспощадным на поле боя, но после победы нередко проявлял снисходительность к тем, кто ещё недавно пытался его уничтожить.
Для одних это было свидетельством величия. Для других — опасной ошибкой.
Вскоре Цезарь получил письмо от одного из своих сторонников, сообщавшего о растущем недовольстве среди сенаторов. В письме упоминались Кассий и несколько других бывших помпеянцев. Автор советовал ограничить их влияние и не допускать к важным государственным должностям.
Цезарь прочитал письмо и отложил его.
— Что ты думаешь? — спросил он секретаря.
— Возможно, следует проверить сведения.
— Проверить — да. Но не наказывать человека за то, что он не разделяет мои взгляды.
— А если он представляет опасность?
— Тогда нужны доказательства.
Секретарь поклонился.
Цезарь не знал, что именно в это время некоторые из людей, которых он простил, уже обсуждали возможность его устранения. Их разговоры ещё не превратились в окончательный план, но недоверие постепенно становилось сильнее осторожности.
И всё же самое опасное заключалось не только в действиях противников. Цезарь всё чаще оказывался между двумя мирами: старой республикой, которая не желала уступать прошлое, и новым порядком, который ещё не научился существовать без него.
Он мог примирить отдельных людей, вернуть им имущество и должности, простить прежние ошибки. Но он не мог заставить их отказаться от собственных представлений о справедливости.
А люди, которые считали себя защитниками республики, постепенно начинали видеть в его смерти единственный способ вернуть ей прежнее достоинство.
Сам Цезарь пока не воспринимал эту опасность как неизбежность. Он продолжал встречаться с бывшими противниками, назначать их на должности и надеяться, что государственные интересы окажутся сильнее личных обид. Но среди тех, кого он называл друзьями, уже возникала пропасть, которую однажды невозможно будет преодолеть словами.
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ. ЛЮБОВЬ И ГОСУДАРСТВО
В жизни Цезаря было немало женщин, но далеко не все отношения оставили одинаковый след в его судьбе. Одни были связаны с молодостью, другие — с политическими обстоятельствами, третьи возникали из личного влечения, которое не всегда удавалось отделить от расчёта. Однако теперь, когда он достиг вершины власти, даже самые личные чувства приобретали государственное значение.
Рим внимательно следил за теми, кто находился рядом с диктатором. Любая женщина, пользовавшаяся его расположением, становилась предметом пересудов, а её влияние на решения Цезаря оценивали не только придворные, но и сенаторы, военачальники, политические противники.
Особое место в его жизни занимала Клеопатра. Их отношения начались в Александрии, среди опасностей войны, дворцовых интриг и борьбы за египетский престол. Там личное и политическое переплелись настолько тесно, что отделить одно от другого было почти невозможно.
Царица понимала значение их связи. Она знала, что Цезарь не просто могущественный человек, способный защитить её от врагов. Он представлял собой силу, с которой приходилось считаться всему Средиземноморью. И всё же она не желала оставаться лишь женщиной, обязанной своим положением римскому полководцу.
После возвращения Цезаря в Рим Клеопатра также прибыла в столицу. Её сопровождала многочисленная свита, а само появление египетской царицы вызвало оживлённые разговоры. Для римлян она была одновременно правительницей богатой страны, иностранной гостьей и женщиной, с которой связывали личные отношения диктатора.
Её поселили на одной из вилл за пределами города. Цезарь навещал её, когда позволяли государственные дела. Иногда они подолгу беседовали, обсуждая Египет, положение восточных провинций, торговлю, управление и будущее двух держав.
Однажды Клеопатра спросила его:
— Ты действительно считаешь, что Рим когда-нибудь сможет оставить Египет в покое?
— Рим не оставляет в покое то, что считает важным для своей безопасности.
— Значит, независимость Египта будет существовать лишь до тех пор, пока она удобна Риму?
— Такова политика больших государств. Они редко руководствуются одними чувствами.
Клеопатра внимательно посмотрела на него.
— А ты? Ты тоже всегда руководствуешься только расчётом?
Цезарь усмехнулся.
— Если бы это было так, моя жизнь оказалась бы гораздо проще.
— Ты умеешь скрывать свои чувства.
— Иначе я давно бы погиб.
— Но ведь ты не всегда был таким.
Он не ответил сразу. Перед ним словно возникли годы молодости, Корнелия, смерть отца, опасность сулланских преследований, долгие дороги и первые военные испытания. Тогда он был человеком, которому ещё предстояло научиться скрывать страх и сомнения. Теперь же он редко позволял кому-либо увидеть, что происходит у него внутри.
— Человек меняется, — сказал он наконец. — Особенно если ему приходится слишком часто выбирать между тем, чего он хочет, и тем, что должен сделать.
— А если однажды ты уже не сможешь отличить одно от другого?
— Тогда это будет означать, что я слишком долго находился у власти.
Клеопатра улыбнулась, но её взгляд оставался серьёзным.
Она хорошо понимала, что не сможет удержать Цезаря рядом с собой надолго. Его интересы находились далеко за пределами Египта. Рим требовал постоянного внимания, а на востоке и западе сохранялись противники, готовые воспользоваться любой слабостью.
И всё же она надеялась, что их связь окажется прочнее политических обстоятельств.
Для неё было важно не только сохранить благосклонность Цезаря, но и обеспечить будущее сына. Птолемей XV, которого называли Цезарионом, должен был стать частью египетской династии. Клеопатра стремилась укрепить его положение и не допустить, чтобы его судьба зависела исключительно от решений римских политиков.
Однажды она прямо сказала Цезарю:
— Я хочу, чтобы мой сын имел будущее.
— Он будет расти в Египте, — ответил тот. — Ты должна обеспечить ему образование и подготовить к управлению.
— А Рим?
— Рим не должен решать судьбу египетского наследника вместо тебя.
— Ты говоришь это сейчас. Но если однажды твои преемники решат иначе?
Цезарь задумался.
— Ни один человек не может гарантировать тебе, что произойдёт после его смерти.
Клеопатра отвернулась к окну.
— Значит, даже ты не можешь защитить его от будущего.
— Я могу помочь тебе подготовить его к этому будущему. Но не могу прожить его жизнь за него.
В этих словах была правда, которую она не хотела принимать. Цезарь мог победить армии, изменить законы и назначить правителей, но не мог распоряжаться тем, что произойдёт после него.
Тем временем в Риме продолжались разговоры о Клеопатре. Некоторые сенаторы считали её присутствие оскорблением римских нравов. Другие опасались, что Цезарь может перенести центр своей политической жизни на Восток. Особенно раздражало их то, что египетская царица не скрывала своего высокого положения и не стремилась изображать из себя покорную гостью.
Однажды на заседании сената один из противников Цезаря позволил себе резкое замечание о чужеземных влияниях при дворе.
— Рим должен помнить, что его судьба решается в Риме, — произнёс он. — Не следует позволять иностранным царям вмешиваться в наши дела.
Цезарь спокойно ответил:
— Если ты имеешь в виду царицу Египта, то она управляет собственным государством. Я не вижу причин оскорблять её только потому, что она не родилась в Италии.
— Но её присутствие вызывает беспокойство.
— Беспокойство вызывает не её присутствие, а ваше желание видеть угрозу в каждом человеке, который не принадлежит к старым римским семьям.
Сенатор хотел возразить, но Цезарь уже перешёл к следующему вопросу.
Однако недовольство не исчезло. Оно лишь стало осторожнее.
Существовала и другая сторона личной жизни Цезаря. Его прежний брак с Корнелией давно остался в прошлом. Он помнил её не как участницу политических интриг, а как женщину, которая разделила с ним тяжёлые годы молодости. После её смерти он сохранил уважение к её памяти. Но время шло, и его жизнь продолжалась.
Его отношения с другими женщинами также не были тайной. Римская знать охотно обсуждала любовные связи знаменитых людей, особенно если речь шла о человеке, обладавшем властью над государством. Слухи нередко преувеличивали действительность, а иногда превращались в средство политической борьбы.
Цезарь относился к подобным разговорам с привычным спокойствием. Он знал, что не сможет заставить всех говорить о нём только то, что считает справедливым. Но в последнее время он всё чаще замечал, что его личная жизнь становится частью общественной политики.
Однажды Антоний, встретив его после очередного заседания, заметил:
— Тебе не надоело, что каждый твой шаг обсуждают в сенате?
— Если бы они обсуждали только мои шаги, это было бы ещё терпимо.
— Теперь они обсуждают Клеопатру.
— Пусть обсуждают.
— Они считают, что ты слишком много внимания уделяешь Египту.
— Египет важен для Рима.
— А сама царица?
Цезарь посмотрел на него.
— Это уже не государственный вопрос.
Антоний улыбнулся.
— В Риме нет личных вопросов, если они касаются тебя.
— Тогда Риму следует научиться отличать государственные дела от чужой спальни.
Антоний рассмеялся.
Но Цезарь не разделял его веселья. Он понимал, что личная близость с Клеопатрой даёт его противникам дополнительные основания обвинять его в стремлении к царской власти. Ему приходилось учитывать не только реальные намерения, но и то, как их воспринимают окружающие.
Клеопатра же, напротив, не собиралась отказываться от своего положения ради удобства римской общественной морали. Она привыкла быть царицей и не видела причин скрывать собственное достоинство. Её интересовали судьба Египта, безопасность сына и сохранение династии. Всё остальное было второстепенным.
Однажды, когда Цезарь собирался уехать на очередное совещание, она сказала:
— Ты всё время возвращаешься к государственным делам. Иногда мне кажется, что они никогда не отпустят тебя.
— Возможно, так и есть.
— А если бы ты мог выбрать?
Он остановился.
— Я уже слишком давно не принадлежу только себе.
Клеопатра подошла к нему.
— Но ты всё ещё человек, а не государство.
— Я стараюсь об этом помнить.
Она взяла его за руку. Несколько мгновений они стояли молча, и в этой тишине не было ни сенаторов, ни легионов, ни египетского престола.
Но вскоре Цезарь ушёл.
Власть снова потребовала его присутствия, и личная жизнь отступила перед бесконечной чередой обязанностей. Он всё чаще понимал, что даже любовь не может стать для него убежищем от политики. Она лишь добавляет ещё одну ответственность к тем, которые он уже несёт.
Клеопатра осталась в Риме, ожидая новых решений и строя собственные планы. Цезарь продолжал укреплять государство, не подозревая, насколько близко оно подошло к новому потрясению.
Их отношения были настоящими, но они не могли изменить главного обстоятельства: каждый из них принадлежал не только самому себе. За Клеопатрой стоял Египет, за Цезарем — Рим. И в мире, где власть определяла судьбы народов, даже самые искренние чувства неизбежно сталкивались с интересами государств.
ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ. ТРЕЩИНЫ В ТРИУМФЕ
Победа имеет странное свойство: сначала она объединяет людей, а затем обнаруживает различия, которые прежде оставались незаметными. Пока враг находится рядом, все смотрят в одну сторону. Но когда опасность отступает, каждый начинает спрашивать, кому принадлежит заслуженная награда и кто должен распоряжаться плодами общей победы.
Цезарь всё чаще сталкивался именно с этим.
Его военные успехи принесли Риму новые территории и укрепили положение государства, но одновременно породили множество людей, которые считали себя обделёнными. Ветераны требовали обещанных земель. Сенаторы жаловались на ограничение своих полномочий. Наместники спорили о распределении доходов. Старые сторонники Помпея не желали забывать поражение, а некоторые прежние союзники Цезаря считали, что заслуживают большего влияния.
Победа не устранила противоречия. Она лишь лишила их прежнего общего противника.
В 46 году до нашей эры Цезарь был занят подготовкой новых походов. На западе сохранялись силы, связанные с помпеянцами. В Испании продолжали действовать сыновья Помпея — Гней и Секст. Особенно опасным становился Гней Помпей, вокруг которого собирались люди, не желавшие признавать окончательное поражение.
Но прежде чем отправиться в новую кампанию, Цезарь должен был разобраться с делами в столице.
Однажды к нему пришла делегация ветеранов. Люди были уже немолоды, многие имели шрамы и последствия ранений. Они напомнили о службе в Галлии, о переходах через реки, о сражениях и о том, что обещанная земля до сих пор не предоставлена некоторым из них.
— Мы не просим милости, — сказал один из ветеранов. — Мы просим исполнить обещание.
Цезарь внимательно выслушал его.
— Сколько лет ты служил?
— Двадцать два, полководец.
— И где ты воевал?
— В Галлии, при переправе через Рейн, в Британии. Потом сражался в гражданской войне.
Цезарь посмотрел на его руки. Они были грубыми, покрытыми старыми шрамами.
— Ты заслужил землю.
— Но я до сих пор не знаю, где буду жить.
— Тебе дадут участок. Я распоряжусь проверить документы.
Ветеран покачал головой.
— Документы проверяют уже второй год.
Цезарь нахмурился.
— Кто занимается вашим делом?
— Наместник и его люди.
— Назови его.
Ветеран назвал имя.
Цезарь приказал секретарю записать его и провести проверку. После ухода делегации он вызвал ответственного чиновника и потребовал объяснений. Выяснилось, что распределение земли задерживалось из-за споров между местными владельцами и комиссией, а некоторые участки были переданы людям, имевшим влиятельных покровителей.
— Значит, мои распоряжения исполняются только тогда, когда это удобно чиновникам? — спросил Цезарь.
— Возникли трудности, господин.
— Трудности возникают всегда. Для этого и существуют должностные лица, чтобы их решать.
Он приказал пересмотреть распределение участков и наказать тех, кто использовал служебное положение в личных интересах.
Но подобные случаи повторялись. Государство было слишком велико, чтобы один человек мог контролировать каждое решение. Цезарь понимал это, однако не доверял полностью ни старым чиновникам, ни новым назначенцам. Первые были связаны с прежними политическими группами, вторые часто были обязаны своим положением ему и стремились прежде всего сохранить благосклонность диктатора.
Вскоре возникли новые трудности, связанные с долгами. Гражданская война разрушила многие хозяйства. Одни потеряли имущество, другие не могли вернуть займы, третьи пытались воспользоваться общим беспорядком, чтобы уклониться от обязательств. В Риме росло напряжение между должниками и кредиторами.
Цезарь не мог допустить полного разрушения финансовых отношений. Он понимал, что массовое списание долгов подорвёт доверие к государственным обязательствам, но и прежний порядок, при котором разорившиеся граждане могли потерять всё, казался ему опасным.
Он распорядился оценивать имущество по стоимости, существовавшей до войны, и учитывать уже произведённые выплаты. Это решение не удовлетворило всех, но позволило избежать наиболее разрушительных последствий долгового кризиса.
На одном из совещаний Антоний заметил:
— Ты пытаешься удовлетворить и должников, и кредиторов. Они всё равно будут недовольны.
— Возможно.
— Тогда зачем тратить столько времени?
— Потому что государство не может существовать, если одна его часть живёт за счёт полного разорения другой.
— Но кто-то всё равно должен уступить.
— Да. И моя задача — сделать так, чтобы уступка не превратилась в новую войну.
Антоний пожал плечами. Ему казалось, что Цезарь слишком много сил расходует на людей, которые никогда не будут ему благодарны.
В это же время усиливались разговоры о новых почестях. Некоторые сенаторы предлагали присвоить диктатору титулы и привилегии, которые прежде считались недопустимыми для римского гражданина. Цезарь принимал часть предложений, другие отклонял, но сама практика вызывала всё больше недовольства.
Особенно тревожным было то, что некоторые его сторонники начинали вести себя так, словно власть диктатора должна быть не временной, а постоянной. Они стремились угадать его желания, старались первыми приветствовать его при появлении и демонстрировали готовность исполнить любое распоряжение.
Цезарь не раз одёргивал их.
— Я не нуждаюсь в том, чтобы вы кланялись мне при каждом появлении, — сказал он однажды одному из приближённых.
— Это знак уважения.
— Уважение не измеряется количеством поклонов.
— Но люди должны видеть, насколько высоко ты стоишь.
— Пусть видят, что я работаю, а не то, как передо мной склоняются.
Однако подобные замечания мало что меняли. Чем выше поднимался Цезарь, тем больше находилось людей, желавших подчеркнуть его исключительность. Они полагали, что таким образом укрепляют его положение, но на деле усиливали раздражение тех, кто видел в этих церемониях унижение римских традиций.
Особенно болезненно воспринималось отношение к сенату. Некоторые заседания превращались в формальность, поскольку основные решения уже были согласованы с Цезарем и его ближайшими сторонниками. Сенаторы могли обсуждать детали, вносить поправки, выступать с речами, но их возможности влиять на общий курс государства заметно сократились.
Однажды старый сенатор сказал своему коллеге:
— Когда-то мы спорили о судьбе Рима. Теперь мы спорим о том, как лучше оформить решение, которое уже принято.
— Но ведь это лучше, чем новая гражданская война.
— Конечно. Только не следует забывать, что мир, основанный на страхе, не всегда бывает прочным.
Собеседник не ответил.
Между тем Цезарь готовился к походу против сыновей Помпея. Он понимал, что оставлять в Испании сильную армию противников опасно. Если они сумеют объединить недовольных, то вновь создадут угрозу всей системе управления.
Перед отъездом он встретился с несколькими военачальниками и обсудил будущую кампанию. Ему сообщили, что Гней Помпей располагает значительными силами и может рассчитывать на поддержку местных жителей.
— Он знает, что поражение будет означать конец прежней борьбы, — сказал один из легатов. — Поэтому будет сопротивляться до последнего.
— Тем опаснее, — ответил Цезарь. — Человек, которому нечего терять, иногда становится более решительным, чем тот, кто защищает власть.
— Ты намерен закончить войну окончательно?
— Я намерен устранить угрозу. Но не хочу превращать Испанию в страну, которая ещё много лет будет помнить римлян как захватчиков.
Он знал, что впереди его ждёт тяжёлая кампания. В отличие от многих прежних противников, сыновья Помпея имели возможность опираться на местные силы и знали особенности местности. Они не собирались уступать без боя.
Цезарь уезжал из Рима с ощущением, что оставляет после себя слишком много нерешённых вопросов. Он победил внешних врагов, изменил государственное устройство и начал реформы, которые должны были укрепить Рим. Но внутри самой системы возникали противоречия, которые невозможно было устранить одним приказом.
Ветераны ждали обещанного. Сенаторы требовали уважения. Чиновники стремились сохранить влияние. Бывшие противники не забывали поражений. Сторонники ожидали новых наград.
И всё это сходилось к одному человеку.
Когда Цезарь покидал город, он видел на улицах строящиеся здания, торговцев, возвращавшихся к привычной жизни, детей, игравших возле домов, и солдат, которые приветствовали его при прохождении войск. Рим действительно становился другим.
Но за внешним благополучием уже проступали трещины. Они не были видны каждому прохожему, однако люди, привыкшие наблюдать за политической жизнью, чувствовали их всё яснее.
Цезарь ещё мог управлять этими противоречиями, но уже не мог устранить их причины. И чем больше он стремился укрепить новый порядок, тем сильнее становилась зависимость этого порядка от его личной силы.
Впереди его ждала последняя крупная военная кампания. Он надеялся, что после неё сможет наконец заняться окончательным устройством государства. Но Рим не желал ждать, пока его победитель закончит свои дела. В самом городе уже созревали решения, последствия которых окажутся страшнее любой битвы.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ. ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ ВРЕМЕНИ
В последние месяцы пребывания в Риме Цезарь всё чаще ловил себя на мысли, что время перестало быть его союзником. Прежде оно казалось ему пространством, которое можно заполнить делами, победами, решениями. Он привык торопить события, опережать противников, заставлять обстоятельства подчиняться собственной воле. Теперь же, достигнув вершины власти, он обнаруживал, что даже самая сильная воля не способна остановить усталость человеческого тела, старение близких людей и необратимость уже совершённых поступков.
Ему было около пятидесяти пяти лет. Для человека его эпохи это был возраст, когда многие уже начинали подводить итоги жизни. Но Цезарь не чувствовал себя человеком, которому позволено остановиться. Перед ним оставалось слишком много незавершённого. Он хотел привести в порядок управление государством, завершить военные дела, укрепить границы, упорядочить законы. И всё же за этими планами скрывалось другое желание — доказать самому себе, что он ещё способен начинать, а не только завершать.
Однажды утром, когда он просматривал донесения из провинций, Антоний заметил, что диктатор несколько раз перечитал один и тот же документ.
— Ты сегодня не похож на себя, — сказал он.
Цезарь поднял глаза.
— А каким я должен быть?
— Таким, каким я привык тебя видеть. Ты обычно принимаешь решение прежде, чем остальные успевают понять, в чём состоит вопрос.
— Возможно, потому, что слишком часто вопрос уже решён за нас обстоятельствами.
Антоний сел напротив.
— Ты снова думаешь об Испании?
— О многом. Испания ещё не успокоилась. Сыновья Помпея собирают людей, и за ними идут те, кто не желает признавать поражение. Пока они существуют как военная сила, гражданская война не закончена.
— Но ты уже победил их отца.
— Я победил Помпея. Это не значит, что победил всё, что он оставил после себя.
Антоний помолчал. Он знал, что в последние годы Цезарь всё чаще говорил о последствиях побед, а не о самой победе. В прежние времена он мог часами обсуждать расположение войск, переходы через реки, слабые места неприятельской обороны. Теперь его интересовали вопросы, на которые не существовало простых ответов: что останется после него, кто сумеет удержать государство, не превратится ли созданный им порядок в новую причину раздора?
— Ты слишком много берёшь на себя, — произнёс Антоний.
— А кто должен взять?
— Сенат.
Цезарь усмехнулся.
— Ты произносишь это слово так, словно оно само по себе означает мудрость.
— Не все сенаторы наши враги.
— Я знаю. Но и не все наши сторонники понимают, что мы строим. Одни хотят вернуть прежние порядки, другие мечтают получить собственную долю власти. Между ними государство, которое слишком долго жило войной.
Он отложил донесение и подошёл к окну. На площади уже начиналось движение. Торговцы раскладывали товары, рабы несли корзины, чиновники торопились по своим делам. Рим жил обычной жизнью, словно не замечал, что над ним сгущались новые противоречия.
— Иногда мне кажется, — сказал Цезарь, — что я всю жизнь пытался победить время. В юности оно торопило меня, потом я сам заставлял его служить моим замыслам. Но теперь понимаю: человек может опередить противника, обойти закон, изменить устройство государства, однако он не может приказать будущему остаться таким, каким хочет его видеть.
Антоний не ответил. Он не привык слышать от Цезаря признания, похожие на сомнения.
Весной 45 года до нашей эры положение в Испании потребовало решительных действий. Там продолжали сопротивление Гней Помпей и его сторонники. Младший сын Помпея, Секст, также оставался среди тех, кто мог поддержать дальнейшее восстание. Для Цезаря эта война имела особое значение. Она была не просто очередной кампанией против вооружённых противников. В Испании сходились последние силы прежней республики, личная память о Помпее и надежды людей, которые не хотели принимать новый порядок.
Цезарь отправился туда лично. Дорога была тяжёлой, но он не желал поручать завершение кампании другим. Его присутствие должно было показать легионам, что война ещё не окончена, а противникам — что они столкнулись не с далёким правителем, а с человеком, который по-прежнему готов разделить с солдатами все опасности похода.
Перед началом решающих действий он объехал расположение войск. Солдаты приветствовали его, однако среди них было немало людей, уставших от бесконечных походов. Они знали, что за победой последует новая служба, за наградой — новые приказы, а за обещанным миром может вновь начаться война.
Один из старых легионеров, заметив приближение полководца, вышел из строя и обратился к нему:
— Цезарь, сколько ещё нам предстоит воевать?
Офицер хотел остановить его, но Цезарь жестом разрешил продолжить.
— Ты давно служишь? — спросил он.
— С тех пор, когда ты ещё не был диктатором.
— Значит, ты видел немало.
— Достаточно, чтобы понять: каждый новый поход обещает стать последним.
Цезарь внимательно посмотрел на него.
— А ты хотел бы вернуться домой?
— Хотел бы увидеть землю, которую мне обещали. И посидеть возле собственного очага, не ожидая приказа выступать на рассвете.
— Ты получишь своё, — сказал Цезарь.
Старый солдат не стал спорить. Он лишь поклонился и вернулся в строй.
Этот короткий разговор запомнился Цезарю сильнее многих донесений. Он вдруг почувствовал, насколько велико расстояние между человеком, который принимает решения, и человеком, который несёт их последствия. Для полководца война состояла из манёвров, расчётов и побед. Для солдата она измерялась годами, потерянными товарищами и невозможностью вернуться к прежней жизни.
В Испании противники Цезаря сосредоточили силы около Мунды. Сражение, произошедшее 17 марта 45 года до нашей эры, стало одним из самых тяжёлых за всю его военную карьеру. Войска противника сражались упорно, и исход битвы долго оставался неясным. Цезарь понимал, что поражение здесь может вновь разжечь гражданскую войну. Он лично находился среди войск, поддерживая порядок там, где начиналось замешательство.
В какой-то момент римские легионы дрогнули. Противник усилил натиск, и привычная уверенность солдат поколебалась. Цезарь заметил, что один из участков фронта начинает отходить. Он направился туда, спешился и обратился к воинам:
— Вы позволите мне погибнуть здесь одному? Неужели вы забыли, сколько раз мы стояли рядом?
Его появление произвело впечатление. Солдаты вновь сомкнули ряды. Бой продолжался с прежней жестокостью, и постепенно перевес перешёл к войскам Цезаря.
Победа при Мунде стала последней крупной победой в его гражданских войнах. Гней Помпей вскоре погиб, хотя Сексту удалось спастись. Сопротивление не исчезло окончательно, но прежняя организованная сила сторонников Помпея была сломлена.
После сражения Цезарь долго оставался на поле. Перед ним лежали погибшие, среди которых были и его солдаты, и люди, сражавшиеся против него. Он видел одинаковые лица молодых людей, одинаковую неподвижность тел, одинаковую бесполезность оружия, которое ещё недавно казалось каждому из них средством защиты собственной правды.
Антоний подошёл к нему.
— Победа одержана, — сказал он.
— Да.
— Теперь Испания будет покорна.
Цезарь не сразу ответил.
— Испания будет уставшей. Это не одно и то же.
— Ты не можешь вернуть погибших.
— Я знаю.
— Тогда зачем так долго стоять здесь?
Цезарь посмотрел на него.
— Чтобы не привыкнуть к тому, что победа всегда требует мёртвых.
В тот вечер он распорядился оказать помощь раненым противника и не допустить бессмысленной расправы над пленными. Но никакие распоряжения уже не могли изменить того, что произошло на поле Мунды.
Вернувшись к своим делам, он снова погрузился в работу. Ему предстояло возвратиться в Рим, принять новые решения, завершить преобразования и подготовить поход на Восток, который мог стать последним великим предприятием его жизни. Он говорил о необходимости укрепить восточные рубежи и наказать Парфянское царство за прежние поражения Рима. В этих планах чувствовалась прежняя энергия, но теперь она соседствовала с беспокойством человека, который понимал: времени может оказаться меньше, чем он рассчитывал.
Однажды вечером Цезарь попросил принести ему список предстоящих дел. Он внимательно прочитал его, сделал несколько пометок и отложил свиток.
— Странная вещь, — произнёс он, обращаясь скорее к самому себе, чем к присутствующим. — Чем больше человек успевает, тем яснее видит, сколько ещё осталось.
Он не знал, что главная опасность уже приближалась не с далёких границ и не из лагерей побеждённых противников. Она возникала в самом Риме, среди людей, которым он доверял, которых простил и которым позволил вновь занять места в государстве. Победа при Мунде завершила одну войну, но не принесла того мира, которого он ожидал. И пока Цезарь думал о будущем Рима, некоторые римляне уже начинали обсуждать, каким способом это будущее можно изменить без него.
ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ. ЗАГОВОР В ТЕНИ
В Риме после испанской победы всё чаще говорили о том, что республика перестала быть республикой. Одни произносили эти слова с осуждением, другие — с тревогой, третьи — с тайной надеждой, что перемены принесут им новые возможности. Сам Цезарь не стремился скрывать, что прежнее устройство государства уже не соответствовало действительности. Он не желал возвращаться к бесконечным распрям сенаторских группировок, к соперничеству влиятельных семей и к политике, при которой каждый важный закон становился поводом для борьбы.
Он считал, что государству необходима сильная власть, способная проводить решения и отвечать за их последствия. Но его противники видели в этом не восстановление порядка, а уничтожение свободы. В их представлении республика могла существовать только тогда, когда ни один человек не обладал властью, превосходящей власть остальных. Цезарь же всё чаще становился исключением из любого правила.
Особенно тяжёлым было положение тех сенаторов, которые получили от него прощение после гражданской войны. Многие из них обязаны были ему жизнью, должностями и возвращением политического положения. Но благодарность не всегда становилась верностью. Некоторые принимали милость победителя как унизительное напоминание о собственном поражении. Другие искренне считали, что прощение не отменяет обязанности защищать республиканские принципы.
Марк Юний Брут принадлежал к числу людей, в душе которых сталкивались оба чувства. Цезарь проявил к нему великодушие, хотя Брут прежде находился на стороне Помпея. Он не только сохранил ему жизнь, но и предоставил возможность вновь участвовать в государственной деятельности. Для многих это было свидетельством необыкновенной снисходительности диктатора.
Однако Брут не мог забыть своего происхождения и тех представлений о республике, которые с детства были частью его воспитания. Имя его предков связывали с изгнанием царей из Рима. В доме и среди знакомых он постоянно слышал рассуждения о гражданской доблести, свободе и опасности единоличной власти. Эти убеждения не исчезли даже тогда, когда сам он оказался обязан жизнью человеку, которого всё чаще обвиняли в стремлении стать царём.
Однажды Кассий встретился с ним в доме общего знакомого. Встреча не была необычной: сенаторы часто собирались небольшими группами, обсуждали государственные дела, обменивались новостями. Но разговор, начавшийся с обычных политических замечаний, постепенно приобрёл иной характер.
— Ты замечал, как изменился Рим? — спросил Кассий.
— Рим всегда менялся, — ответил Брут.
— Не так. Прежде сенаторы спорили о законах, теперь они ожидают, какое решение примет один человек.
— Цезарь утверждает, что действует ради государства.
— Каждый правитель так говорит.
Брут посмотрел на собеседника.
— Он простил многих из нас. Неужели ты забыл об этом?
— Не забыл. Но разве милость победителя должна становиться основанием для вечной покорности?
— Никто не требует от нас покорности.
Кассий усмехнулся.
— Разве? Посмотри на заседания сената. Посмотри, как принимаются решения. Посмотри, кто определяет состав магистратур и кому принадлежит последнее слово. Мы сохранили названия должностей, но потеряли самостоятельность.
Брут не ответил. Он понимал, что в словах Кассия есть доля истины. Однако он также знал, что возвращение к прежнему порядку не обязательно принесёт Риму мир. Слишком хорошо он помнил гражданскую войну, гибель людей и ожесточение, которое охватило обе стороны.
— Ты предлагаешь вернуться к тому, что было до войны? — спросил он наконец.
— Я предлагаю не позволить одному человеку решить за всех, каким должен быть Рим.
— А если после его ухода начнётся новая борьба?
— Она уже началась. Только пока мы делаем вид, что ничего не происходит.
Встреча закончилась без соглашения. Но разговор не был забыт.
Кассий обладал способностью замечать слабости людей и находить слова, которые заставляли их сомневаться в собственной позиции. Он не был человеком, готовым бездумно следовать за чужой волей. В нём соединялись честолюбие, раздражение, политическая убеждённость и личная обида. Он считал, что Цезарь отнял у сенаторов не только власть, но и уважение к ним. И всё же даже Кассий не мог утверждать, что прежняя республика сумела бы избежать катастрофы, если бы Цезарь не пришёл к власти.
Вскоре разговоры о необходимости противодействия диктатору стали возникать в разных домах. Сначала это были отдельные беседы, затем — более осторожные встречи. Люди присматривались друг к другу, проверяли, насколько далеко собеседник готов зайти, и старались не произносить слов, которые могли бы стать опасными при случайном присутствии постороннего.
Одни считали, что Цезаря следует заставить отказаться от исключительных полномочий. Другие полагали, что никакие убеждения уже не изменят его намерений. Некоторые говорили о необходимости устранить его, но даже среди недовольных находились люди, которых пугала сама мысль об убийстве.
— Вы думаете, что после этого Рим станет свободным? — спросил однажды один из сенаторов, присутствовавший на такой встрече.
— По крайней мере, он перестанет принадлежать одному человеку, — ответил Кассий.
— А кому будет принадлежать после него?
На этот вопрос никто не дал уверенного ответа.
Брут всё чаще оказывался перед выбором, который не имел для него ясного решения. Он не любил насилия и не хотел становиться участником нового кровопролития. Но и наблюдать за тем, как республиканские учреждения превращаются в подобие старых декораций, ему становилось всё труднее. Он пытался убедить себя, что ещё возможно найти иной путь, однако каждый новый день приносил известия о решениях Цезаря, укреплявших его исключительное положение.
Диктатор, впрочем, не выглядел человеком, который намерен отказаться от власти. Он продолжал принимать посетителей, заниматься государственными делами, готовить новые назначения и обсуждать предстоящие походы. Он мог проявлять щедрость к бывшим противникам, выслушивать жалобы простых граждан, шутить с друзьями и одновременно принимать решения, от которых зависели судьбы целых провинций.
Ему казалось, что опасность заключается прежде всего в открытом сопротивлении, а не в молчании людей, находившихся рядом. Он знал о недовольстве сенаторов, слышал насмешки и замечал холодность некоторых прежних союзников. Но он привык считать, что политические противники рано или поздно вынуждены признавать силу обстоятельств.
Однажды Лепид, беседуя с ним после заседания, осторожно заметил:
— Ты слишком легко возвращаешь к себе людей, которые вчера сражались против тебя.
— А что мне следует делать? Уничтожить каждого, кто был на стороне Помпея?
— Нет. Но доверие не всегда возникает вслед за прощением.
— Я не требую от них любви, — ответил Цезарь. — Мне достаточно, чтобы они не мешали государству.
Лепид посмотрел на него с сомнением.
— Иногда человек может молчать именно потому, что уже решил действовать.
Цезарь внимательно взглянул на собеседника.
— Ты говоришь о ком-то конкретном?
— Я говорю о настроении, которое чувствуется в сенате.
— Недовольные всегда находились среди сенаторов. Это ещё не заговор.
Лепид не стал настаивать. Он понимал, что Цезарь не склонен придавать значение опасности, которую нельзя увидеть непосредственно. Возможно, диктатор действительно не представлял, насколько далеко зашли некоторые его противники. Возможно, он считал, что даже самые недовольные не решатся переступить черту, за которой политическое соперничество превращается в преступление.
Между тем круг участников тайных встреч постепенно расширялся. Среди них были люди разного возраста и положения, бывшие сторонники Помпея и те, кто прежде не принадлежал к его партии. Их объединяло не столько единое представление о будущем Рима, сколько убеждение, что дальнейшее усиление Цезаря необходимо остановить.
Но именно здесь обнаруживалось главное противоречие их замысла. Они знали, против кого выступают, однако далеко не одинаково представляли себе, что должно произойти после его устранения. Одни надеялись восстановить прежние сенаторские полномочия, другие мечтали о собственном политическом возвышении. Кто-то верил, что народ поддержит защитников свободы, кто-то опасался, что убийство вызовет новую гражданскую войну.
— Мы должны понимать, — сказал Брут на одной из последующих встреч, — что смерть одного человека не может сама по себе исправить государство.
— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Кассий.
— Я хочу знать, что будет после.
— После будет возможность начать заново.
— Возможность — ещё не решение.
Кассий раздражённо отвёл взгляд.
— Ты всё ещё надеешься убедить Цезаря добровольно отказаться от власти?
— Я надеюсь, что мы не совершим поступок, последствия которого окажутся страшнее того, что хотим остановить.
На этот раз разговор закончился особенно напряжённо. Одни сочли осторожность Брута признаком слабости, другие понимали, что без его участия заговору будет трудно обрести моральное оправдание в глазах римлян. Его имя обладало особым значением. Потомок человека, связанного с изгнанием царей, мог стать символом борьбы против нового единовластия. Но именно поэтому от него ожидали большего, чем от остальных.
Постепенно число недовольных, вовлечённых в тайные обсуждения, стало значительным. В разных рассказах об этих событиях приводятся различные сведения о составе группы, но речь шла о десятках людей. Каждый новый участник увеличивал не только возможности заговорщиков, но и опасность разоблачения.
В Риме продолжали отмечать праздники, проводить заседания, открывать рынки и обсуждать обычные дела. На улицах не было видно признаков надвигающейся катастрофы. Цезарь появлялся среди граждан, принимал приветствия, выслушивал просьбы. Иногда его окружали люди, которым он доверял, и среди них могли находиться те, кто уже участвовал в тайных разговорах о его смерти.
Так постепенно возникла страшная близость между повседневной жизнью и преступлением, которое ещё не было совершено, но уже переставало казаться невозможным. Заговорщики продолжали спорить, сомневаться и искать оправдания своим намерениям. Цезарь продолжал строить планы, не зная, что некоторые из тех, кого он считал частью восстановленного государства, всё чаще встречаются без него, чтобы решить судьбу человека, которому Рим обязан был последними победами и которому теперь многие не могли простить самой высоты его власти.
ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ
К началу 44 года до нашей эры Рим внешне казался спокойным. После долгих лет гражданских войн люди устали от тревог и кровопролития. Город постепенно возвращался к привычному ритму: открывались лавки, прибывали торговые суда, сенаторы обсуждали государственные дела, а на улицах всё чаще можно было встретить ветеранов, получивших обещанные земли и награды. Казалось, что победа Цезаря наконец принесла стране передышку.
Но за этим спокойствием скрывалось напряжение, которое ощущали даже те, кто не интересовался политикой. В разговорах всё чаще звучали слова о диктатуре, царской власти и будущем республики. Одни гордились тем, что Римом управляет человек, способный принимать решения, другие опасались, что государство постепенно теряет свободу. И чем больше почестей получал Цезарь, тем настойчивее становились разговоры о том, что он стремится к царскому титулу.
Сам Цезарь относился к подобным слухам с раздражением. Он не раз давал понять, что не желает называться царём. Для римлянина это слово было связано с давней исторической памятью: изгнание последних царей считалось одним из главных событий, определивших характер республики. Даже могущественный полководец, победивший всех соперников, не мог безнаказанно пренебрегать этим чувством.
Однако окружающие Цезаря люди продолжали испытывать границы допустимого. На публичных церемониях появлялись знаки почёта, которые прежде предназначались богам и царям. Его статуи устанавливали рядом с изображениями божеств, ему предоставляли особые привилегии, его имя включали в торжественные формулы. Не все эти почести исходили от самого диктатора, но отказаться от каждой из них означало бы вступить в открытый конфликт с теми, кто стремился продемонстрировать преданность.
Однажды, когда Цезарь проходил через площадь, кто-то из толпы назвал его царём.
Он остановился.
— Я не царь, — произнёс он достаточно громко, чтобы услышали стоявшие рядом. — Меня зовут Цезарь.
Некоторые засмеялись, другие одобрительно зашумели. Но сам он не улыбнулся. Ему было неприятно, что политические противники превращают даже случайное слово в доказательство его намерений.
Вскоре произошёл эпизод, который ещё сильнее обострил отношения между диктатором и частью сенаторов. Во время одного из публичных появлений ему предложили царскую диадему. Цезарь отказался от неё. Позднее, когда это повторилось, он вновь отверг предложение. По некоторым свидетельствам, он даже распорядился передать благодарность Юпитеру за то, что подобная честь предназначена не ему. Но, несмотря на отказ, подозрения не исчезли. Одни видели в его поведении искреннее неприятие царского титула, другие считали, что он лишь проверяет настроение народа.
Кассий внимательно следил за такими событиями. Он считал, что каждый новый знак исключительного положения Цезаря приближает момент, когда сопротивление станет неизбежным. В разговорах с единомышленниками он всё чаще возвращался к мысли, что время для решения уходит.
Брут, напротив, становился всё более замкнутым. Он понимал, что заговор приобретает опасную определённость, но не мог избавиться от сомнений. Его беспокоило не только то, что произойдёт с Цезарем, но и то, что случится с Римом после его смерти. Он видел, насколько различны намерения людей, которые собирались вокруг Кассия, и не был уверен, что их объединяет нечто большее, чем общая ненависть к единоличной власти.
В эти месяцы Цезарь получил немало предупреждений. Некоторые приходили в виде прямых сообщений, другие передавались через знакомых, третьи возникали как случайные замечания во время бесед. Он слышал о подозрительных встречах, о недовольстве отдельных сенаторов, о людях, которые слишком настойчиво интересовались его передвижениями. Однако каждое известие требовало проверки, а доверие к доносам могло превратить правителя в пленника собственных подозрений.
— Тебе следует быть осторожнее, — сказал однажды Лепид.
— Я осторожен.
— Не всегда. Ты часто остаёшься среди людей, которых едва знаешь.
— Если я начну бояться каждого, кто однажды голосовал против меня, мне придётся закрыть двери собственного дома.
— Я говорю не о каждом.
Цезарь внимательно посмотрел на него.
— Ты знаешь что-то определённое?
Лепид помедлил.
— Я слышал разговоры. Пока ничего такого, что можно было бы предъявить человеку или положить перед сенатом.
— Тогда это лишь разговоры.
— Иногда разговоры предшествуют событиям.
Цезарь поднялся и прошёлся по комнате.
— Я не собираюсь превращать Рим в город доносчиков. Мы слишком дорого заплатили за гражданскую войну. Если я начну преследовать людей за подозрения, то сам подтвержу всё, что обо мне говорят.
Лепид не стал спорить. Он понимал, что перед ним человек, который не желал признавать страх допустимым основанием для управления.
Особенно настойчивыми были предупреждения, связанные с предсказаниями. Римляне внимательно относились к знамениям, снам и необычным природным явлениям. Государственные решения нередко сопровождались обрядами, а жрецы и предсказатели пользовались большим уважением. Сам Цезарь, будучи верховным понтификом, прекрасно знал значение религиозных традиций, хотя не всякое предсказание принимал всерьёз.
Среди рассказов, сохранившихся о последних днях его жизни, особое место занимает предупреждение предсказателя Спуринны. По позднейшей традиции, тот советовал Цезарю опасаться мартовских ид. Когда диктатор встретил его в один из дней перед этой датой, он будто бы заметил, что опасный день уже наступил. Спуринна ответил, что день ещё не закончился.
Историки не могут с уверенностью установить все подробности этой сцены, но сам рассказ отражает атмосферу тревоги, окружавшую Цезаря. Предупреждения становились частью повседневной жизни, и даже люди, далёкие от политики, начинали обсуждать их между собой.
Кальпурния, жена Цезаря, также всё чаще беспокоилась за мужа. Она знала, насколько опасным может быть положение человека, который сосредоточил в своих руках столь огромную власть. Ей были известны и открытые недовольства, и слухи, доходившие до дома. Но она не вмешивалась в государственные дела и не пыталась давать советы, когда речь шла о политических решениях. Её тревога была иной — тревогой женщины, которая видела, как близкий человек постепенно становится недоступен даже для самых простых человеческих просьб.
Однажды вечером она спросила:
— Ты когда-нибудь думаешь о том, что может случиться с нами?
— С нами? — переспросил Цезарь.
— С тобой. Со мной. С нашим домом.
Он отложил документы.
— Ты беспокоишься?
— Разве у меня нет причин?
— В Риме всегда найдутся люди, недовольные тем, кто управляет государством.
— Я спрашиваю не о недовольстве. Я спрашиваю о твоей жизни.
Цезарь посмотрел на неё внимательнее. В её голосе не было упрёка, только усталость и страх.
— Я не могу отказаться от всех дел ради собственной безопасности, — сказал он. — Если человек начинает жить только ради того, чтобы не погибнуть, он уже перестаёт быть свободным.
— Но ты не один отвечаешь за свою жизнь.
Он взял её руку.
— Я знаю.
Однако обещать ей спокойствие он не мог. Слишком многое зависело от решений, которые принимались за стенами их дома.
Между тем заговорщики продолжали действовать осторожно. Они уже не ограничивались отвлечёнными разговорами о необходимости вернуть республике свободу. Обсуждались способы, место и обстоятельства будущего покушения. Не все участники соглашались друг с другом. Одни хотели действовать немедленно, другие опасались последствий. Некоторые предлагали дождаться отъезда Цезаря в поход против Парфии, но тогда возникал вопрос, что произойдёт, если диктатор надолго покинет Рим и укрепит свою власть ещё сильнее.
Кассий требовал решительности. Брут всё ещё пытался понять, не превратится ли предполагаемое освобождение государства в начало новой катастрофы.
— Мы должны остановить его до того, как он окончательно изменит Рим, — говорил Кассий.
— А если после этого Рим не примет нас? — спрашивал Брут.
— Народ не станет защищать тирана.
— Ты уверен, что народ считает его тираном?
Кассий не отвечал сразу. Он знал, что Цезарь пользовался широкой поддержкой, особенно среди ветеранов и простых граждан. Его щедрость, реформы и военные победы нельзя было просто вычеркнуть из памяти людей.
— Народ привыкает к тому, кто даёт ему хлеб и зрелища, — произнёс он наконец. — Но республика не может зависеть от настроения толпы.
— И всё же без народа республика тоже не существует.
Эти споры не прекращались. Каждый участник пытался убедить остальных, что его представление о будущем является единственно правильным. Но чем ближе становилось решение, тем меньше оставалось пространства для сомнений.
В последние дни перед мартовскими идами тревожные известия достигли и ближайшего окружения Цезаря. Некоторые советовали ему не появляться на публичных мероприятиях без охраны, другие предлагали отложить отдельные заседания. Он выслушивал их, иногда соглашался изменить порядок передвижений, но не желал демонстрировать, что опасается собственной тени.
Он продолжал готовиться к предстоящему походу. Обсуждались военные приготовления, назначались должностные лица, решались вопросы управления провинциями. Цезарь хотел покинуть Рим, завершив необходимые дела, и отправиться на Восток. Его планы были масштабными, и он рассчитывал, что поход против Парфии укрепит положение Рима и позволит ему добиться ещё одной крупной победы.
Но теперь каждый день приобретал особое значение. Люди, которые прежде могли отложить решение на месяцы, начали понимать, что времени почти не осталось.
Кальпурния всё чаще замечала, что муж возвращается домой позднее обычного. Иногда он выглядел усталым, иногда раздражённым, иногда неожиданно задумчивым. Она не знала подробностей происходившего в сенате, но чувствовала, что в жизни Цезаря наступил период, когда привычная уверенность уже не могла защитить его от тревоги.
Однажды она задержала его у дверей.
— Не уходи сегодня поздно, — попросила она.
— Постараюсь.
— И не пренебрегай тем, что тебе говорят.
Цезарь улыбнулся.
— Ты теперь тоже стала предсказательницей?
— Нет. Я просто твоя жена.
Он поцеловал её в лоб и вышел.
Кальпурния долго смотрела ему вслед. Она не могла знать, что через несколько дней её страх станет частью истории, а предупреждения, которые пока казались разрозненными и неясными, сложатся в единую картину слишком поздно.
ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ. ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ
Вечером 14 марта 44 года до нашей эры в доме Цезаря царила непривычная тишина. День был наполнен делами, встречами и разговорами, но теперь, когда большинство посетителей разошлось, напряжение словно осталось в комнатах вместе с людьми, которые не решались произнести вслух то, что тревожило их сердца.
Кальпурния долго не могла заснуть. Она несколько раз выходила из спальни, прислушивалась к шагам слуг, смотрела на закрытые двери и возвращалась обратно. Цезарь тоже не сразу лёг. Он просматривал документы, связанные с предстоящим заседанием сената, и делал пометки для помощников.
— Ты опять работаешь? — спросила она.
— Нужно закончить несколько дел.
— Разве нельзя оставить их до утра?
— Завтра будет заседание. Не всё можно откладывать.
Кальпурния села рядом.
— Мне сегодня неспокойно.
Он отложил свиток.
— Что случилось?
Она не сразу ответила. Ей было трудно объяснить то чувство, которое с самого утра не отпускало её. В древних рассказах о последней ночи Цезаря говорится о страшном сне, который увидела Кальпурния. Подробности этого сна передаются по-разному, но в нём она будто бы видела мужа, погибающего у неё на руках. Проснувшись, она была настолько потрясена, что попросила его не выходить из дома.
— Мне приснилось, что с тобой случилось несчастье, — сказала она наконец. — Я видела кровь. Много крови.
Цезарь внимательно выслушал её.
— Сны часто повторяют наши дневные страхи.
— Но этот был не похож на обычный сон.
— Ты слишком много думаешь о том, что говорят в городе.
— А ты слишком мало обращаешь внимания на то, что происходит вокруг тебя.
Он взял её за руку.
— Завтра я буду осторожен.
— Не ходи в сенат.
— Это невозможно.
— Почему? Ты можешь отменить заседание.
— Я могу перенести его, но не могу бесконечно уклоняться от обязанностей. Люди заметят, что я боюсь.
— Пусть заметят. Разве это хуже, чем потерять тебя?
Цезарь не ответил сразу. Он понимал, что просьба Кальпурнии не была проявлением суеверия. Она боялась за него, и этот страх был вполне человеческим. Но он также знал, что любое его решение будет истолковано политически. Если он отменит заседание из-за дурного сна, противники получат повод для насмешек, а сторонники начнут тревожиться ещё сильнее.
— Я подумаю, — сказал он.
Ночью сон не приходил. Цезарь несколько раз вставал, подходил к окну и смотрел на город. На улицах было тихо. Лишь изредка слышались голоса прохожих и стук колес поздних повозок. Рим спал, не подозревая, что в нескольких домах люди готовятся к событию, которое изменит его историю.
В одном из таких домов заговорщики собирались в последний раз. Они проверяли, кто будет присутствовать на заседании, кто сможет приблизиться к Цезарю и каким образом следует начать действие. Их разговоры были короткими и напряжёнными. Никто уже не хотел возвращаться к прежним спорам, но каждый понимал, что после завтрашнего дня пути назад не будет.
Брут почти не говорил. Он сидел, опустив голову, и слушал остальных. Кассий несколько раз обращался к нему, словно хотел убедиться, что тот не изменил своего решения.
— Завтра всё должно быть закончено, — сказал Кассий.
— Я понимаю.
— Ты должен быть рядом.
— Я буду.
— Без тебя многие усомнятся.
Брут поднял глаза.
— Не надо говорить так, будто речь идёт о представлении, в котором каждый обязан исполнить свою роль.
— А о чём же речь?
— О человеческой жизни. О судьбе Рима. О том, что мы уже не сможем исправить.
Кассий раздражённо вздохнул.
— Если ты сейчас отступишь, всё, что мы обсуждали, потеряет смысл.
— Я не отступаю. Но хочу, чтобы ты понимал: после этого нам придётся отвечать не только перед историей, но и перед теми, кто останется жить.
— Мы отвечаем перед республикой.
Брут ничего не сказал. Он знал, что каждый из них уже нашёл для себя оправдание. Но оправдание ещё не означало уверенности.
Тем временем Децим Брут, один из наиболее приближённых к Цезарю людей, готовился к завтрашней встрече. Он пользовался доверием диктатора и хорошо знал его привычки. Именно поэтому его участие в заговоре было особенно опасным. Цезарь не ожидал от него предательства и не имел причин сомневаться в его искренности.
Утром 15 марта Децим должен был посетить дом диктатора и убедить его явиться на заседание сената, если возникнет необходимость. Заговорщики рассчитывали на его влияние, потому что понимали: решение Цезаря остаться дома могло сорвать весь план.
Ночь продолжалась, и тревога Кальпурнии усиливалась. Под утро она снова обратилась к мужу.
— Пожалуйста, останься дома.
Цезарь посмотрел на неё. Он видел, что она почти не спала.
— Ты действительно так сильно боишься?
— Да.
— Тогда я не стану спорить с тобой.
Он решил отказаться от посещения сената. По позднейшей традиции, он даже послал сообщение о том, что заседание следует отменить или перенести. Но судьба распорядилась иначе: в его дом вскоре пришёл Децим Брут.
Децим был человеком, которому Цезарь доверял. Он знал, что диктатор уже решил не выходить, и понял, что нужно действовать немедленно. Он выслушал объяснение Кальпурнии, отнёсся к её тревоге с внешним уважением, но затем обратился к самому Цезарю.
— Ты действительно позволишь одному дурному сну изменить государственные дела? — спросил он.
— Не только сон заставляет меня остаться.
— Но сенаторы уже собрались. Они ждут тебя. Если ты не придёшь, кто-нибудь решит, что ты боишься предсказаний или что твои решения зависят от домашних тревог.
— Пусть думают что угодно.
— Сегодня тебе должны представить важные вопросы. Некоторые из них касаются твоих собственных распоряжений. Разве ты не хотел закончить их до отъезда?
Цезарь задумался. Он знал, что заседание действительно имеет значение. Но Кальпурния смотрела на него с такой тревогой, что ему было трудно принять решение.
— Я могу отправить туда Лепида, — сказал он.
— Это не заменит твоего присутствия, — ответил Децим. — Ты сам назначил заседание. Ты сам обещал выслушать сенаторов. Неужели теперь откажешься от этого без достаточной причины?
Кальпурния вмешалась:
— Я прошу тебя не идти.
Децим посмотрел на неё, затем снова обратился к Цезарю:
— Если ты не желаешь появляться среди сенаторов, хотя бы позволь мне проводить тебя и убедиться, что всё пройдёт спокойно.
Цезарь долго молчал. В нём боролись два чувства: желание прислушаться к жене и привычка не отступать перед обстоятельствами. Он привык считать, что власть требует личного присутствия. Ему казалось, что отказ от заседания станет признанием слабости именно в тот момент, когда государство нуждается в твёрдости.
Наконец он поднялся.
— Хорошо. Я поеду ненадолго.
Кальпурния отвернулась. Она не стала спорить дальше. Возможно, она поняла, что решение уже принято и никакие слова не изменят его.
Цезарь оделся, распорядился приготовить носилки и попросил передать необходимые документы. Перед выходом он ещё раз посмотрел на жену.
— Не тревожься. Я скоро вернусь.
Она не ответила. Её молчание было тяжелее любых предостережений.
Когда Цезарь покинул дом, утренний Рим уже пробуждался. На улицах становилось оживлённее, торговцы открывали лавки, чиновники направлялись к общественным зданиям. Дорога к месту заседания казалась обычной, и люди, встречавшие диктатора, приветствовали его с привычным почтением.
По пути к нему, согласно древней традиции, обратился человек, передавший записку с предупреждением о заговоре. Цезарь взял её, но не успел прочесть. Другие дела отвлекли его внимание, а впереди уже ожидали сенаторы.
Он продолжал путь, не подозревая, что каждый следующий шаг приближает его к месту, откуда он уже не вернётся.
Кальпурния осталась одна. Она подошла к окну и долго смотрела в сторону улицы, по которой уехал муж. В доме было тихо, но эта тишина уже не казалась спокойной. Она ждала, что Цезарь вернётся, что он войдёт в комнату, улыбнётся её тревоге и скажет, что всё обошлось. Она ещё могла надеяться на это, потому что не знала, что в зале заседаний сенаторы уже собирались вокруг человека, которого многие из них называли другом, а некоторые давно решили сделать своей последней жертвой.
ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ
МАРТОВСКИЕ ИДЫ
Утро пятнадцатого марта 44 года до нашей эры началось в Риме с непривычной тревоги.
Город просыпался, как просыпался каждое утро: открывались лавки, торговцы раскладывали товары, рабы несли корзины с провизией, возле общественных зданий собирались люди, обсуждавшие последние политические слухи. На улицах было шумно, и внешне ничто не указывало на то, что этот день войдёт в историю как один из самых страшных дней Римской республики.
Но за привычной суетой скрывалось напряжение, которое уже невозможно было не почувствовать.
Одни ждали заседания сената, другие надеялись услышать о предстоящих решениях, третьи просто хотели увидеть человека, чьё имя давно стало сильнее многих древних римских титулов. Цезарь собирался явиться в курию Помпея, где сенаторы должны были обсуждать государственные дела.
Накануне вечером он плохо спал.
Кальпурния заметила это ещё ночью. Она проснулась от его движения и увидела, что муж сидит на краю ложа, опустив голову. В комнате горела небольшая лампа. Её свет падал на его лицо, подчёркивая усталость, которую последние месяцы уже не могли скрыть ни торжественные одежды, ни привычная властная осанка.
— Ты опять не спишь? — тихо спросила она.
Цезарь повернулся.
— Разбудил тебя?
— Нет. Я сама проснулась. Ты давно сидишь?
— Не знаю. Наверное, достаточно давно, чтобы ты успела задать этот вопрос.
Она приподнялась, набросила на плечи покрывало и внимательно посмотрела на него.
— Ты сегодня не должен идти в сенат.
Цезарь чуть улыбнулся.
— Мы уже говорили об этом.
— Значит, поговорим ещё раз.
В её голосе не было ни каприза, ни желания спорить ради спора. Она говорила как женщина, которая боится потерять близкого человека и уже не пытается скрывать своего страха.
— Мне приснился сон, — продолжила она. — Я видела, как рушится крыша нашего дома. Потом увидела тебя среди людей, но не могла к тебе приблизиться. Я звала тебя, а ты не слышал.
Цезарь некоторое время молчал.
— Сны не всегда говорят о будущем.
— Но иногда предупреждают.
— Иногда отражают то, о чём мы думаем днём.
— А если я думаю о том, что тебя хотят убить?
Он поднялся и подошёл к окну. За закрытыми ставнями уже пробивался слабый утренний свет.
— В Риме слишком много людей, которые хотят моей смерти, — произнёс он. — Если бы я каждый раз прислушивался к их намерениям, мне пришлось бы перестать выходить из дома.
— Ты говоришь о врагах так, словно они существуют только где-то за стенами. Но я знаю: некоторые из них входят сюда, разговаривают с тобой, улыбаются, называют тебя другом.
Цезарь обернулся.
— Ты имеешь в виду сенаторов?
— Я имею в виду людей, которым ты доверяешь.
Он не ответил сразу.
Кальпурния подошла ближе.
— Ты простил многих из тех, кто прежде воевал против тебя. Ты вернул им должности, позволил снова участвовать в управлении государством. Но скажи мне, Гай, разве прощение заставляет человека любить того, кто его простил?
— Нет, — ответил Цезарь. — Иногда оно лишь напоминает ему о том, что он обязан своей жизнью другому.
— А если он считает эту обязанность унижением?
Цезарь посмотрел на жену с невольным уважением. Она не знала подробностей политических разговоров, не присутствовала на заседаниях и не участвовала в борьбе сенатских группировок, но порой видела то, чего не замечали люди, посвятившие политике всю жизнь.
— Ты слишком много думаешь о моих врагах.
— Потому что ты слишком мало думаешь о них.
Он приблизился и взял её за руку.
— Сегодня я поговорю с сенаторами, выслушаю их и вернусь домой. Не позволяй тревоге превращать каждое утро в прощание.
— Я хочу, чтобы ты вернулся.
— Я тоже.
Он поцеловал её в лоб. На короткое мгновение в его лице исчезла привычная твёрдость. Перед Кальпурнией стоял не диктатор, не победитель Помпея и не человек, распоряжавшийся судьбами провинций. Перед ней был её муж, которому предстояло выйти из дома навстречу неизвестности.
Вскоре к Цезарю прибыли посетители.
Среди них был Децим Юний Брут Альбин — человек, которому он доверял и которого считал одним из близких соратников. Децим не был посторонним просителем. Он имел военный опыт, пользовался расположением Цезаря и знал, как говорить с ним, не вызывая подозрения.
Услышав, что Цезарь намерен отменить посещение сената, Децим выразил удивление.
— Разве заседание не состоится сегодня? — спросил он.
— Состоится. Но, возможно, без меня.
— Это серьёзное решение.
— Кальпурния просит меня остаться дома.
Децим взглянул на него с лёгкой улыбкой.
— Неужели великий Цезарь уступает женским предчувствиям?
— Великий Цезарь, как ты выразился, не обязан доказывать своё мужество собственной жене.
— Разумеется. Но сенаторы могут понять твоё отсутствие иначе. Они уже собрались. Многие ожидают твоего появления. Если ты не придёшь, одни решат, что ты болен, другие — что опасаешься их, третьи начнут искать политический смысл там, где его нет.
— А ты советуешь мне всё-таки явиться?
— Я советую тебе не позволять случайным обстоятельствам управлять государственными делами.
Цезарь посмотрел на него.
— Случайные обстоятельства иногда оказываются мудрее государственных советников.
Децим рассмеялся, словно услышал удачную шутку.
— Тогда хотя бы позволь мне проводить тебя. Я буду рядом.
Это предложение окончательно рассеяло последние сомнения. Цезарь привык доверять Дециму и не видел причин подозревать его в обмане.
Кальпурния, узнав о решении мужа, попыталась ещё раз его остановить.
— Ты обещал подумать.
— Я подумал.
— И всё-таки пойдёшь?
— Да.
Она отвернулась к окну. Цезарь не стал продолжать спор. Он знал, что никакие слова сейчас не смогут успокоить её.
Перед выходом он задержался у двери.
— Я скоро вернусь.
Кальпурния не ответила. Она только посмотрела ему вслед.
В это же время в других домах Рима происходило нечто совсем иное.
Люди, которым предстояло совершить убийство, готовились к нему с той сосредоточенностью, с какой готовятся к поступку, после которого уже нельзя вернуться к прежней жизни.
Марк Юний Брут провёл утро в тяжёлом молчании. Он почти не притрагивался к завтраку и несколько раз подходил к окну, словно ожидал увидеть там человека, который мог бы избавить его от необходимости принимать окончательное решение.
Кассий был более собран.
— Ты опять сомневаешься, — сказал он, заметив выражение лица Брута.
— Я думаю.
— Мы слишком долго думали.
— Возможно, недостаточно.
Кассий подошёл к столу и положил на него руку.
— Ты знаешь, что произойдёт, если мы отступим?
— Знаю.
— Тогда зачем мучить себя?
Брут поднял глаза.
— Потому что речь идёт не о военном решении. Мы не идём на поле сражения, где каждый знает, что может погибнуть. Мы собираемся убить человека, который доверяет нам.
— Именно поэтому он и опасен.
— Он доверяет нам потому, что простил нас.
— А ты называешь это благодеянием? — резко спросил Кассий. — Посмотри вокруг. Республика превратилась в тень самой себя. Сенат заседает, принимает решения, произносит речи, но настоящая власть находится в руках одного человека. Мы получили от него должности, почести, возможность жить спокойно. Но разве это означает, что мы должны согласиться с исчезновением свободы?
— А разве убийство вернёт её?
Кассий помолчал.
— По крайней мере, оно остановит человека, который присвоил себе право решать за всех.
— А что будет после?
— Это уже зависит от тех, кто останется жив.
Брут медленно покачал головой.
— Ты говоришь о свободе, но не можешь сказать, что придёт ей на смену. Ты хочешь уничтожить власть Цезаря, но не знаешь, как восстановить прежний порядок.
— Мы не обязаны сегодня решать судьбу всего Рима.
— Нет, Кассий. Мы обязаны. Потому что после того, что собираемся сделать, судьба Рима уже не будет прежней.
Кассий приблизился к нему.
— Ты хочешь, чтобы я поверил, будто ещё можно всё изменить словами?
— Я хочу понять, не стали ли мы похожи на тех, кого собираемся обвинить.
В комнате повисла тишина.
Оба знали, что времени на новые размышления почти не осталось. Заговор был слишком велик, слишком много людей оказались вовлечены в него, слишком много обязательств уже связывали их между собой.
Вскоре они должны были встретиться с остальными участниками.
У каждого из них были свои причины. Одни искренне считали, что защищают республику. Другие боялись утратить влияние. Третьи не могли простить Цезарю его побед, его милосердия, его власти и даже самого факта, что он оказался выше их в государстве, которое они привыкли считать своим.
Они называли предстоящий поступок освобождением Рима, но каждый понимал его по-своему.
И почти никто не хотел всерьёз думать о том, что произойдёт после.
Цезарь тем временем отправился к месту заседания сената.
По дороге его остановил человек, передавший ему свиток.
— Государь, — обратился он, — прочитай это сейчас. Здесь говорится о том, что сегодня должно произойти.
Цезарь взял свиток, но не развернул его. Его сопровождали люди, дорога была оживлённой, и он не пожелал задерживаться.
— Передашь мне его позже.
Человек попытался настоять, но Цезарь уже продолжал путь.
Свиток остался непрочитанным.
Курия Помпея располагалась рядом с театром, построенным в честь человека, который когда-то был союзником Цезаря, затем его противником и, наконец, его жертвой в гражданской войне. Теперь именно здесь должны были решаться государственные вопросы.
В этом соседстве было что-то странное, почти символическое, хотя в тот момент никто не стал бы искать в нём особого смысла.
Цезарь вошёл в помещение.
Сенаторы поднимались со своих мест. Одни приветствовали его, другие сохраняли холодное выражение лица. Кто-то приблизился с просьбой, кто-то начал разговор о делах государства. Всё выглядело достаточно обычно, чтобы не вызвать подозрений.
Антония, одного из самых преданных сторонников Цезаря, заговорщики заранее отвлекли разговором у входа. Он не успел последовать за ним.
Марк Антоний не знал, что несколько шагов отделяют его от события, которое изменит всю его жизнь.
Цезарь занял своё место.
К нему приблизился Луций Тиллий Цимбр. Он попросил за своего брата, ранее отправленного в изгнание. Просьба не была необычной: к Цезарю постоянно обращались люди, надеявшиеся добиться помилования или пересмотра прежних решений.
— Ты уже слышал мой ответ, — произнёс Цезарь.
— Прошу тебя пересмотреть его.
— Я не могу менять государственные решения всякий раз, когда кто-нибудь обращается ко мне с просьбой.
Цимбр приблизился ещё на шаг.
— Но ты можешь проявить милосердие.
— Милосердие не означает, что всякое решение должно быть отменено.
В этот момент Цимбр схватил край его одежды.
Цезарь нахмурился.
— Что ты делаешь?
Это движение стало условным сигналом.
Один из заговорщиков приблизился сзади и нанёс первый удар. Цезарь резко обернулся. Он ещё не понимал, что происходит, но уже увидел перед собой обнажённые клинки.
Всё случилось почти одновременно.
Люди, которых он знал, которым доверял, с которыми разговаривал на заседаниях и делил военные успехи, окружили его. Один удар сменялся другим. Кто-то целился в грудь, кто-то в плечо, кто-то наносил беспорядочные удары, стараясь не остаться в стороне от происходящего.
Цезарь попытался подняться.
Он не сразу поверил, что это не вспышка безумия, не нападение неизвестных врагов, не случайная стычка, которую можно остановить одним властным приказом.
Перед ним стояли сенаторы.
Те самые люди, которым он доверял государственные дела.
Он увидел Брута.
И, возможно, именно тогда понял, что происходящее не случайность и не ошибка. В его взгляде на мгновение отразилось не столько удивление, сколько глубокое человеческое потрясение. Он мог ожидать предательства от противников, но не от человека, которому сам сохранил жизнь.
Позднейшие рассказы приписывали ему разные последние слова. Одни утверждали, что он обратился к Бруту, другие говорили, что Цезарь не произнёс ничего. Достоверно восстановить эту минуту невозможно.
Но существует деталь, которую передавали античные авторы: увидев среди нападавших Брута, Цезарь прикрыл голову краем своей одежды.
Он перестал сопротивляться.
Удары продолжались. Заговорщики, охваченные страхом и возбуждением, уже не могли остановиться. Они наносили их почти вслепую, сталкиваясь друг с другом, мешая друг другу, не замечая, что человек, против которого они объединились, уже не способен защищаться.
Когда всё закончилось, Цезарь лежал у основания статуи Помпея.
Его кровь растекалась по полу.
Человек, который когда-то победил Помпея на полях гражданской войны, умер рядом с изображением своего бывшего соперника. В этой случайности заключалась горькая ирония истории: смерть одного великого римлянина оказалась связана с памятью о другом.
В помещении воцарилось оцепенение.
Некоторые сенаторы бросились к выходу. Другие замерли, не понимая, что делать дальше. Заговорщики стояли вокруг тела, и каждый из них, вероятно, пытался осознать, что только что произошло.
Они пришли сюда, чтобы убить диктатора.
Но теперь перед ними лежал не диктатор, не противник республики, не символ единоличной власти.
Перед ними лежал мёртвый человек.
Брут сделал несколько шагов вперёд. Он посмотрел на Цезаря, затем отвёл глаза. Кассий что-то произнёс, обращаясь к остальным, но его слова потонули в общем шуме.
Они ожидали, что после смерти Цезаря наступит облегчение. Возможно, кто-то из них представлял себе, как сенаторы выйдут к народу и объявят о возвращении свободы. Возможно, они рассчитывали, что римляне встретят их как спасителей.
Но никто не знал, что делать в первые минуты после убийства.
И это было страшнее всего.
Человек, чья власть казалась им единственным препятствием на пути к прежней республике, был мёртв. Однако сама республика не поднялась вместе с ним из праха прошлого. Не прозвучали слова, способные объединить город. Не появилось решение, которое могло бы остановить страх и предотвратить новую борьбу.
Они совершили поступок, к которому готовились месяцами, но не подготовили Рим к тому, что должно было последовать за ним.
За стенами курии продолжал жить город. Люди шли по улицам, торговались, спорили, торопились по своим делам. Большинство ещё ничего не знало.
А в помещении, где совсем недавно заседали представители римского народа, лежал человек, который ещё утром рассчитывал вернуться домой.
В этот день Цезарь не вернулся к Кальпурнии. И никто из тех, кто участвовал в его убийстве, уже не мог вернуться к прежней жизни.
ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ
ПАДЕНИЕ ТИТАНА
Первые минуты после убийства оказались страшнее самого убийства.
Сенаторы, ещё недавно сидевшие рядом с Цезарем и обсуждавшие государственные дела, теперь стремились покинуть курию. Одни торопливо направлялись к выходу, другие пытались укрыться среди колонн, третьи растерянно оглядывались, словно надеялись, что кто-нибудь объяснит им смысл произошедшего.
Заговорщики не скрывали своих лиц. Они держали в руках окровавленные кинжалы и говорили о свободе, о спасении республики, о конце единоличной власти. Но их голоса звучали не так уверенно, как им хотелось бы.
Марк Юний Брут первым попытался вернуть происходящему видимость политического порядка.
— Рим свободен! — произнёс он, обращаясь к тем, кто ещё оставался в помещении. — Мы остановили человека, который поставил себя выше законов.
Однако ответом ему стало молчание.
Кассий подошёл ближе.
— Надо выйти к народу. Нельзя позволить страху овладеть городом.
— А что мы ему скажем? — спросил один из заговорщиков.
— Правду.
— Какую именно? Что мы убили человека, который простил нас? Что мы нанесли ему удары в сенате, среди его сограждан?
Кассий резко повернулся к говорившему.
— Мы убили не частного человека. Мы остановили власть, которая угрожала республике.
— Тогда почему ты говоришь так, словно оправдываешься?
Кассий не ответил. Он понимал, что первые слова после совершённого поступка имеют огромное значение, но не менее важным было то, что заговорщики не имели единого плана на случай победы. Они долго обсуждали смерть Цезаря, но гораздо меньше думали о том, каким станет Рим на следующий день.
А следующий день уже начинался.
Марк Антоний узнал о случившемся не сразу. Когда его отвлекли у входа в курию, он не подозревал, что за дверями разворачивается трагедия. Лишь увидев выбегавших сенаторов и людей с испуганными лицами, он понял, что произошло нечто чрезвычайное.
Один из приближённых поспешил к нему.
— Антоний! Цезарь убит!
— Что ты сказал?
— Его убили в курии. Сенаторы… Брут, Кассий и остальные…
Антоний схватил его за плечо.
— Ты видел его?
— Нет. Но говорят, он мёртв.
Антоний отпустил руку. Несколько мгновений он стоял неподвижно, словно пытался заставить себя поверить услышанному.
— Где его тело?
— В курии.
Он сделал движение в сторону входа, но сопровождавшие его люди остановили его.
— Не надо туда! Там заговорщики. Они вооружены.
— Мне всё равно.
— Если ты войдёшь, тебя убьют следом.
Антоний посмотрел на них. В его лице появилась такая ярость, что люди невольно отступили.
— Они убили Цезаря, — произнёс он. — И теперь хотят, чтобы мы спокойно разошлись по домам?
Но его удержали. В этот момент он впервые понял, что личная преданность погибшему полководцу не должна заслонять политической опасности. Если он погибнет сейчас, у Цезаря не останется ни одного влиятельного человека, способного защитить его сторонников.
Антоний отступил.
Он ещё не знал, как будет действовать, но уже понимал: борьба не закончилась. Она только вступала в новую, гораздо более опасную фазу.
Известие об убийстве быстро распространилось по городу.
Люди выходили из домов, собирались возле общественных зданий, расспрашивали прохожих. Слухи противоречили друг другу. Одни говорили, что Цезарь погиб от руки Брута, другие утверждали, что его убили десятки сенаторов. Кто-то уверял, будто заговорщики уже захватили власть, кто-то — что на улицах началась новая гражданская война.
Многие не понимали, кому теперь подчиняться.
Римляне привыкли к тому, что за именем Цезаря стояла определённость, пусть даже эта определённость вызывала у одних восхищение, у других страх, а у третьих ненависть. Теперь человек, который распоряжался армиями, назначал должностных лиц и принимал решения, определявшие судьбы провинций, внезапно исчез из жизни государства.
Один пожилой ремесленник стоял возле своей мастерской и слушал разговор двух соседей.
— Говорят, его убил Брут, — сказал один.
— Брут? Но ведь Цезарь простил его после войны.
— Вот именно. Потому и говорят, что предательство было особенно страшным.
— А может, они спасли республику?
Старик покачал головой.
— Я не знаю, что такое республика для сенаторов. Но знаю, что когда в Риме начинается борьба за власть, первыми расплачиваются те, кто торгует на рынке и кормит семью.
Соседи замолчали.
Эти слова были простыми, но в них заключалось то, о чём заговорщики почти не думали. Для многих жителей города Цезарь был не столько политическим правителем, сколько человеком, при котором жизнь приобрела определённый порядок. Его раздачи, строительные работы, решения о долгах и земельных участках не устраивали всех, но тысячи людей связывали с ним свои надежды.
И теперь они не знали, что будет дальше.
Весть об убийстве достигла дома Кальпурнии раньше, чем туда привезли тело.
Она ждала мужа.
Время тянулось медленно. Сначала ей казалось, что он задержался на заседании, затем она начала прислушиваться к каждому звуку за дверью. Когда во дворе послышались торопливые шаги, она поднялась навстречу вошедшему слуге.
— Где Цезарь?
Слуга не сразу смог ответить.
— Госпожа…
— Что случилось?
Он опустил голову.
— Его убили.
Кальпурния смотрела на него, не произнося ни слова.
— Кто?
— Сенаторы. Говорят, среди них были Брут и Кассий.
Она медленно опустилась на ближайшее сиденье.
— Нет…
Это было не восклицание и не вопрос. Она произнесла слово так тихо, словно надеялась, что оно сможет остановить случившееся.
Слуга приблизился, но она подняла руку, не позволяя ему заговорить.
— Он ведь обещал вернуться.
Она вспомнила ночной разговор, его спокойный голос, поцелуй перед выходом. Вспомнила, как просила его остаться и как он убеждал её не превращать каждое утро в прощание.
Теперь она поняла, что именно это утро и стало прощанием.
Позднее ей сообщили подробности. Рассказали, где произошло убийство, сколько было нападавших, кто находился рядом. Но она почти не слушала. Имя Брута прозвучало особенно тяжело. Она знала, что Цезарь когда-то простил его, что относился к нему с доверием и считал человеком, с которым можно иметь дело даже после гражданской войны.
— Он не ожидал этого от него, — прошептала Кальпурния.
Никто не ответил.
В тот день дом, в котором ещё недавно принимали полководцев, сенаторов и послов, наполнился молчанием. Люди приходили, уходили, передавали сообщения, обсуждали, где теперь будет находиться тело и кто возьмёт на себя заботу о похоронах.
Кальпурния оставалась в стороне от этих разговоров.
Её не интересовало, кто станет управлять Римом. Её не занимали речи о свободе и законах. Она потеряла человека, с которым делила жизнь, и никакое политическое объяснение не могло изменить эту правду.
Особое место в этой трагедии занимала Клеопатра.
Она находилась в Риме, когда погиб Цезарь. Египетская царица жила здесь уже некоторое время, и её присутствие при дворе римского диктатора давно вызывало пересуды. Одни воспринимали её как союзницу, другие — как опасное чужеземное влияние. Для многих сенаторов сама мысль о том, что восточная царица может иметь доступ к человеку, обладавшему такой властью, была неприемлемой.
Клеопатра привыкла к чужим взглядам. Она понимала, что в Риме её оценивают не только как женщину, но и как правительницу Египта. Каждое её слово, каждый жест могли получить политическое толкование.
Но в тот день ей было не до придворных условностей.
Она находилась в своём римском жилище, когда один из приближённых принёс известие. Он вошёл поспешно, но, увидев её, остановился. В его поведении было что-то такое, что заставило Клеопатру сразу насторожиться.
— Что произошло?
— Царица… пришло сообщение из курии.
— Говори.
— Цезарь убит.
Она не сразу поняла смысл этих слов. Или, возможно, поняла, но не захотела принять.
— Повтори.
— Его убили сенаторы. Сегодня, во время заседания.
Клеопатра поднялась.
— Кто?
— Говорят, Кассий, Брут и другие.
Она подошла к окну. За ним шумел Рим — город, который ещё недавно казался ей центром огромного мира, местом, где можно было укрепить власть Египта и обеспечить будущее её сына.
— Брут? — переспросила она.
— Да, царица.
Клеопатра закрыла глаза.
Она знала, что Цезарь простил многих бывших противников. Знала, что среди них были люди, которые продолжали считать его врагом, даже получив от него возможность вернуться к государственной жизни. Но имя Брута всё равно прозвучало для неё особенно горько.
— Он доверял им, — сказала она.
— Возможно, именно поэтому они смогли приблизиться к нему.
Клеопатра резко повернулась.
— Не надо объяснять мне, как убивают доверие. Я спрашиваю, что теперь происходит в Риме.
Приближённый рассказал о бегстве сенаторов, о растерянности народа, о том, что Антоний остался жив и, вероятно, попытается взять ситуацию под контроль. Он также сообщил, что заговорщики объявляют себя освободителями республики.
Клеопатра слушала внимательно. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы крепко сжимали край покрывала.
— Они думают, что убили одного человека, — произнесла она наконец. — Но они не понимают, сколько судеб было связано с ним.
— Что нам делать?
Она некоторое время молчала.
— Прежде всего узнать, кто теперь распоряжается его людьми и его войсками. Нужно установить, что происходит с его завещанием, кто поддерживает Антония и кто может выступить против него.
— А Египет?
— Египет должен оставаться вне этой борьбы, пока мы не поймём, кто победит.
Она подошла к небольшому столику, на котором лежали письма и документы. Среди них находились сообщения из Александрии. Ещё недавно её заботили отношения с Римом, укрепление положения сына, сохранение египетской самостоятельности. Теперь всё изменилось.
Цезарь был для неё не только близким человеком. Он был союзником, чья поддержка имела огромное значение для её положения на престоле. С его смертью исчезла опора, на которую она рассчитывала в отношениях с римской властью.
Но было и другое, о чём она не собиралась говорить при слугах.
Она вспомнила их первые встречи, разговоры в Александрии, ночи, когда они обсуждали не только государственные дела, но и то, каким может стать мир после окончания войн. Она знала его сильные стороны и видела его слабости. Знала, что за властностью и уверенностью скрывался человек, который иногда уставал от собственной судьбы.
Теперь этого человека больше не было.
Клеопатра подошла к окну и долго смотрела на город.
— Он хотел изменить Рим, — сказала она тихо. — А Рим не позволил ему завершить начатое.
— Царица, нам следует подготовиться к отъезду?
Она не ответила сразу.
— Да. Но не сегодня. Пока мы не знаем, как поведут себя римляне после похорон, наше присутствие здесь может оказаться опасным. И всё же мы не должны покидать город в спешке, словно признаём поражение.
Она повернулась к приближённому.
— И ещё. Никто не должен говорить о Цезаре при мне как о человеке, которого больше нет. Для Рима он может быть мёртвым. Для истории его смерть ещё ничего не завершила.
Тем временем заговорщики пытались добиться от сената признания своих действий.
Они рассчитывали, что большинство сенаторов поддержит их, ведь многие из них действительно были недовольны усилением личной власти Цезаря. Однако одно дело — не соглашаться с политикой диктатора, и совсем другое — принять его убийство как законное средство государственного управления.
Сенаторы боялись нового кровопролития. Они не знали, как отреагирует народ, что предпримут ветераны Цезаря и какую позицию займёт Антоний. Никто не хотел оказаться между двумя вооружёнными сторонами.
Брут и Кассий продолжали говорить о восстановлении республики. Они утверждали, что не стремятся к власти и совершили убийство ради общего блага.
Но в этих словах уже чувствовалось противоречие.
Если они действительно хотели вернуть власть сенату, то должны были предложить ясный порядок действий. Если же надеялись, что одного убийства достаточно для восстановления прежнего устройства государства, то их надежда была слишком наивной.
Вскоре стало ясно, что никто не собирается немедленно признавать их победителями.
Марк Антоний, напротив, начал действовать осторожно и последовательно. Он понимал, что сейчас ему необходимо сохранить влияние среди сторонников Цезаря, получить доступ к документам и не допустить, чтобы заговорщики уничтожили политическое наследие погибшего.
Его ближайшие помощники советовали ему не торопиться с открытым столкновением.
— Они убили Цезаря, — сказал один из них. — Теперь они могут попытаться устранить и тебя.
— Если бы они хотели меня убить, то сделали бы это сегодня.
— Возможно, они рассчитывают, что ты сам совершишь ошибку.
Антоний задумался.
— Они рассчитывали на другое. Думали, что после его смерти все будут аплодировать им и разойдутся по домам.
— А что будет теперь?
— Теперь они узнают, что Рим не принадлежит только сенату. Здесь есть легионы, ветераны, народ, провинции. И есть люди, которые не позволят им распоряжаться всем так, словно ничего не произошло.
Он произнёс это уверенно, но ещё не знал, насколько трудной окажется борьба за наследие Цезаря.
Когда тело погибшего полководца было перенесено из курии, Рим уже не был прежним городом.
Вскоре предстояло решить, как провести похороны. Вопрос этот имел не только семейное, но и государственное значение. Цезарь был диктатором, человеком, который оставил после себя огромную армию сторонников, многочисленные распоряжения и имущество, судьба которого могла стать причиной новых конфликтов.
Заговорщики понимали, что похороны могут превратиться в политическое событие, и потому опасались народных волнений. Некоторые из них даже считали, что тело следует предать земле без особых почестей.
Но отказаться от публичного погребения было уже невозможно.
Антоний добился возможности выступить с речью. Его положение было непростым: он не мог сразу объявить заговорщикам открытую войну, но и не собирался позволить им представить убийство как завершённый государственный переворот.
В день похорон площадь заполнилась людьми.
Собрались ветераны, ремесленники, торговцы, представители разных сословий. Пришли те, кто служил Цезарю, те, кто получал от него помощь, и те, кто просто хотел увидеть, как Рим прощается с человеком, чьё имя звучало повсюду.
Антоний стоял перед толпой.
Он знал, что каждое его слово может изменить настроение собравшихся. Он не мог говорить только как друг погибшего. Теперь он говорил как политик, который должен был удержать город от немедленного взрыва.
Он напомнил о заслугах Цезаря, о его победах, о милосердии к побеждённым, о тех решениях, которые принесли пользу простым гражданам. Он говорил о человеке, которого многие знали лично, а не только о диктаторе, чьё имя вызывало споры.
Толпа слушала.
Когда перед собравшимися показали окровавленную одежду Цезаря, настроение людей изменилось. До этого они могли спорить о политике, рассуждать о законах и свободе, но теперь увидели материальное свидетельство случившегося.
Перед ними был не отвлечённый государственный деятель, не символ власти и не предмет сенатских споров.
Перед ними был убитый человек.
Люди начали кричать. Кто-то плакал. Кто-то требовал назвать убийц. В толпе стали звучать угрозы в адрес заговорщиков.
Похороны перестали быть только прощанием. Они превратились в проявление народного гнева.
Костёр был устроен на форуме, и люди приносили к нему всё, что могли использовать для погребального огня. Кто-то бросал ветви, кто-то — деревянные предметы, кто-то снимал с себя одежду и отдавал её в память о погибшем.
Пламя поднималось над площадью.
Римляне смотрели на него и, возможно, впервые понимали, что убийство Цезаря не вернуло им прежнюю республику. Оно открыло дверь в новую борьбу, последствия которой ещё никто не мог предвидеть.
Позднее, когда толпа постепенно разошлась, Антоний некоторое время оставался неподалёку от места погребения.
Он смотрел на остывающие угли и вспоминал человека, рядом с которым прошёл значительную часть своей военной и политической жизни.
Цезарь умел быть суровым. Иногда он принимал решения, которые вызывали недовольство даже у его друзей. Он не всегда прислушивался к чужим советам и порой слишком полагался на собственную волю. Но он обладал редким даром видеть в людях возможности, которые другие не замечали.
Антоний знал, что теперь ему придётся действовать без него.
— Ты оставил нам слишком много незавершённого, — произнёс он негромко.
Рядом стоял один из его приближённых.
— Что ты сказал?
— Ничего.
Антоний отвернулся.
Он ещё не знал, что вскоре в Рим прибудет молодой человек, названный в завещании Цезаря наследником. Не знал, как сложатся его отношения с этим человеком и какую цену придётся заплатить за борьбу за власть.
Пока перед ним лежала только одна задача: не позволить убийцам превратить смерть Цезаря в окончательную победу.
А где-то неподалёку Кальпурния оставалась в доме, который теперь казался ей слишком большим и пустым. Клеопатра готовилась покинуть Рим, понимая, что прежний союз больше не может служить гарантией безопасности Египта. Брут и Кассий продолжали убеждать себя, что спасли республику, хотя уже видели, как трудно удержать город после совершённого убийства.
Каждый из них по-своему переживал этот день. Но никто ещё не знал, что смерть Цезаря станет не концом борьбы, а её новым началом.
Рим лишился человека, который подчинил себе огромный мир, но не сумел примирить его противоречия. И теперь город, привыкший искать ответы в воле одного человека, должен был сам решить, что делать со своей свободой, своей властью и собственным будущим.
Пламя погасло, но оставленный им пепел ещё долго будет тлеть под ногами тех, кто считал себя победителем.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ЦЕНА БЕССМЕРТИЯ
ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ
ПОСЛЕ УБИЙСТВА
Рим не успел оправиться от похорон Цезаря, когда стало ясно, что смерть диктатора не принесла городу ни спокойствия, ни свободы, на которую рассчитывали заговорщики.
Напротив, каждый новый день обнаруживал всё больше противоречий. Сенат пытался сохранить видимость государственного порядка, сторонники погибшего требовали возмездия, народ с подозрением относился к людям, называвшим себя освободителями, а ветераны Цезаря ждали, кто возглавит их и защитит то, ради чего они прошли через долгие годы войны.
Марк Антоний понимал, что сейчас решается не только судьба сторонников покойного диктатора. Решалось, кому достанется Рим.
Он находился в доме, где прежде часто встречался с Цезарем. На столе лежали документы, письма и списки людей, которых следовало известить о последних распоряжениях погибшего. Несколько раз Антоний перечитывал одни и те же строки, но мысли его постоянно возвращались к событиям мартовских ид.
Вошёл один из его приближённых.
— Есть новости из сената?
— Сенаторы продолжают заседать. Они хотят сохранить прежние распоряжения Цезаря, но при этом не признавать его убийство преступлением.
Антоний усмехнулся.
— Удобная позиция. Сохранить всё, что им выгодно, и забыть о человеке, который это создал.
— Они опасаются новой гражданской войны.
— И правильно делают. Только почему-то считают, что война начинается тогда, когда кто-нибудь произносит её название.
Помощник положил на стол несколько писем.
— Ещё одно обстоятельство. В городе распространяются разговоры о завещании Цезаря.
Антоний поднял голову.
— Кто их распространяет?
— Пока неизвестно. Но многие хотят узнать, кому он оставил своё имущество и кто станет его наследником.
Антоний некоторое время молчал.
— Завещание должно быть оглашено в установленном порядке. Нельзя позволить, чтобы каждый толковал его по собственному желанию.
— Ты знаешь, кому он оставил наследство?
— Я знаю, что Цезарь умел принимать решения, которые удивляли даже близких ему людей.
Он отодвинул письма.
— Найдите документ. И проследите, чтобы его содержание не стало предметом чьих-нибудь преждевременных толкований.
Клеопатра готовилась к отъезду из Рима.
Она понимала, что оставаться в городе, где политическое равновесие рухнуло за несколько мгновений, становилось всё опаснее. Её положение было особенным: она не являлась римской гражданкой, не могла рассчитывать на защиту сенатских законов и слишком тесно связывала свою судьбу с человеком, которого только что убили.
В её покоях находились несколько доверенных людей. На столе лежали документы, которые следовало забрать с собой, а рядом стоял небольшой ларец с личными вещами.
Клеопатра просматривала письма из Александрии, когда вошёл её советник.
— Царица, приготовления почти закончены.
— А сообщения из Рима?
— Антоний укрепляет своё положение. Заговорщики не решаются открыто выступить против него, но и не собираются покидать город. Сенаторы пытаются договориться.
— Они всегда пытаются договориться, когда уже не могут договориться ни о чём.
Советник промолчал.
— Что говорят о завещании? — спросила она.
— Пока мало что известно. Но ходят слухи, что Цезарь назначил наследника.
Клеопатра отложила письмо.
— Кого?
— Его молодого родственника, Октавия.
Она задумалась.
— Тот самый юноша, который находился при войске на Востоке?
— Да. Насколько нам известно, он сейчас в Аполлонии.
— Значит, у Рима может появиться новый претендент на наследие Цезаря.
— Он очень молод.
— Молодость не всегда является препятствием для власти. Иногда она даже помогает человеку, если рядом находятся те, кто умеет направлять его.
Советник посмотрел на неё.
— Ты считаешь, что он будет опасен для Египта?
— Я пока ничего о нём не знаю. Но человек, получивший имя и наследство Цезаря, не может быть для нас безразличен.
Она подошла к окну.
За его пределами продолжал жить город, который ещё недавно принимал её с почестями. Теперь каждый прохожий мог оказаться сторонником заговорщиков, каждый сенатор — противником, а каждый новый слух — предвестником опасности.
— Мы уезжаем, — сказала она. — Но прежде я хочу получить достоверные сведения о положении Антония и о том, что происходит с завещанием.
— А если сенат потребует, чтобы ты осталась?
Клеопатра повернулась.
— Сенат не может требовать от меня того, чего не способен обеспечить. Я приехала сюда как царица Египта и уеду отсюда как царица Египта.
Она на мгновение замолчала.
— И всё же я не думала, что покину Рим без него.
Советник понял, что речь больше не о политике, и опустил глаза.
Клеопатра не стала продолжать. Она не любила показывать окружающим свою боль, особенно в те минуты, когда от неё зависела безопасность целого государства. Но смерть Цезаря была для неё не просто изменением политической обстановки. Она потеряла человека, с которым связывала надежды, воспоминания и часть собственной жизни.
Вскоре она покинула Рим. В Египет она возвращалась уже не той царицей, которая приехала сюда, рассчитывая на прочный союз с могущественным римским правителем. Теперь ей предстояло самостоятельно защищать престол и будущее своего сына.
В доме Цезаря тем временем происходили события, о которых заговорщики предпочли бы не слышать.
Завещание было вскрыто и оглашено в присутствии свидетелей. Содержание документа оказалось неожиданным для многих.
Главным наследником Цезарь назначил своего внучатого племянника Гая Октавия, усыновив его по завещанию. Юноша должен был принять имя Гая Юлия Цезаря Октавиана и получить значительную часть имущества погибшего.
Антоний внимательно выслушал сообщение.
— Он усыновил Октавия? — переспросил он.
— Именно так.
— И назначил его главным наследником?
— Да.
Антоний подошёл к окну.
Он знал о существовании молодого родственника Цезаря, знал, что тот находился при римском войске в Аполлонии, но не ожидал, что именно ему будет передано наследие погибшего.
— Сколько ему лет?
— Восемнадцать.
— Восемнадцать, — повторил Антоний. — А Рим уже должен будет считаться с его именем.
— Он ещё не прибыл в Италию.
— Значит, у нас есть время понять, что он собой представляет.
— Ты намерен поддержать его?
Антоний резко обернулся.
— Я ещё не видел этого юношу. Не знаю, какие у него намерения, кто будет его советниками и насколько он способен понимать то, что ему досталось. Но одно ясно: Цезарь оставил ему не только имущество. Он оставил ему имя.
— А имя может стать оружием?
— Иногда оно опаснее целой армии.
Антоний снова посмотрел на документы.
В завещании содержалось и другое распоряжение, имевшее огромное значение для жителей Рима. Значительная сумма предназначалась гражданам, а сады Цезаря на берегу Тибра передавались народу для общественного пользования.
Это решение ещё сильнее привязывало память о погибшем к простым римлянам.
— Они хотели уничтожить его наследие, — сказал Антоний. — Но теперь каждый гражданин узнает, что Цезарь позаботился о нём даже после смерти.
— А если Октавий решит воспользоваться этим?
— Тогда нам придётся иметь дело не только с памятью Цезаря, но и с его наследником.
Вскоре молодой Октавий получил известие о смерти родственника.
В Аполлонии он находился среди людей, готовившихся к дальнейшим событиям военной кампании. Весть пришла неожиданно. Сначала ему сообщили лишь о трагедии, произошедшей в Риме, затем стали известны подробности убийства.
Октавий долго молчал.
Ему было восемнадцать лет. Он знал Цезаря, но не принадлежал к числу тех людей, которые постоянно находились рядом с ним. Его жизнь ещё только начинала складываться, и он едва ли мог представить, что смерть одного человека так резко изменит его собственную судьбу.
Один из близких ему людей спросил:
— Что ты намерен делать?
— Сначала я должен узнать всё, что произошло.
— В Риме опасно. Заговорщики могут не позволить тебе вернуться.
— Почему?
— Потому что ты родственник Цезаря.
Октавий посмотрел на собеседника.
— Если человек становится опасным только потому, что носит определённое имя, значит, это имя чего-то стоит.
— Ты говоришь так, словно уже принял решение.
— Я пока не принял никакого решения. Но хочу понять, почему мой родственник погиб и что он оставил после себя.
— Говорят, он назначил тебя наследником.
Октавий не сразу ответил.
— Я слышал об этом.
— Ты собираешься принять наследство?
— Если завещание действительно существует и всё изложенное в нём соответствует закону, я должен его принять.
— Но это означает, что тебе придётся столкнуться с Антонием.
— Почему именно с ним?
— Он был ближайшим соратником Цезаря. Он контролирует положение в Риме и, вероятно, не захочет уступать власть молодому наследнику.
Октавий задумался.
— Тогда мне придётся узнать, чего хочет Антоний.
— А если он станет твоим врагом?
— Я не собираюсь заранее объявлять врагами всех, кто старше и влиятельнее меня. Но и отказываться от того, что мне завещано, только из-за чужих опасений не стану.
Он произнёс это спокойно, без юношеской горячности. В нём ещё не было той уверенности, которую позднее увидит Рим, но уже проявлялась осторожность, отличавшая его от многих людей, привыкших действовать под влиянием первого порыва.
Решение было принято. Октавий отправлялся в Италию.
Марк Антоний тем временем укреплял своё положение.
Он добивался сохранения документов Цезаря, распоряжался его архивом, поддерживал связь с ветеранами и старался не допустить, чтобы заговорщики получили возможность свободно распоряжаться государственными делами.
Однако его отношения с сенатом оставались сложными.
На одном из заседаний Брут и Кассий вновь пытались убедить сенаторов, что их поступок был направлен исключительно на защиту республики.
— Мы не стремимся к власти, — заявил Брут. — Мы хотим, чтобы государство вновь принадлежало законам, а не одному человеку.
Антоний выслушал его и ответил:
— Тогда объясни мне, почему для возвращения власти законам вы решили нарушить закон самым страшным образом?
— Мы действовали в исключительных обстоятельствах.
— Убийство человека в сенате теперь называется исключительным обстоятельством?
— Цезарь сам поставил республику под угрозу.
— Возможно, ты так считаешь. Но разве ты не понимаешь, что теперь тысячи людей будут решать, кто виноват в его смерти? И далеко не все согласятся с твоим объяснением.
Кассий вмешался:
— Ты хочешь использовать народный гнев, чтобы самому занять место Цезаря.
Антоний посмотрел на него.
— Я хочу, чтобы Рим не превратился в город, где любой сенатор может убить своего противника, а затем объявить себя спасителем государства.
— Ты защищаешь диктатуру.
— Нет. Я защищаю порядок, без которого ваша республика останется только красивым словом.
Брут поднялся.
— Ты говоришь о порядке, но сам стремишься к власти.
— А ты говоришь о свободе, но не можешь объяснить, что будет с городом после твоей победы.
Спор продолжался ещё некоторое время, однако ни одна сторона не собиралась уступать.
В конце заседания сенаторы разошлись, не приняв решения, способного примирить противников. Было очевидно, что компромисс, которого добивались некоторые умеренные политики, не устранит глубокого недоверия.
Антоний покинул здание с ощущением, что время работает против всех.
Он понимал, что его собственное положение ещё неустойчиво. Завещание Цезаря, народная поддержка, ветераны и государственные документы давали ему влияние, но появление Октавия могло изменить расстановку сил. Молодой наследник имел законное основание претендовать на имя и имущество Цезаря, а вместе с ними — на внимание его сторонников.
Антоний не собирался добровольно уступать ему политическое первенство.
Весть о прибытии Октавия в Италию вскоре достигла Рима.
Молодой человек не спешил демонстрировать свои намерения. Он собирал сведения, встречался с людьми, знавшими Цезаря, и выяснял, насколько далеко зашли политические перемены после убийства.
Когда он оказался в Риме, его первым делом интересовало не то, как его примут сенаторы, а то, каким образом можно официально подтвердить усыновление и вступить во владение наследством.
Он понимал, что имя Цезаря одновременно открывает перед ним двери и делает его мишенью.
Однажды вечером один из его советников сказал:
— Ты слишком спокоен для человека, которому досталась такая судьба.
Октавий ответил:
— А что изменит беспокойство?
— Тебя могут не признать.
— Тогда я должен добиться признания.
— Тебе могут угрожать.
— Значит, я должен быть осторожен.
— Антоний обладает опытом, армией и связями. У тебя почти ничего этого нет.
Октавий посмотрел на него.
— У меня есть завещание, имя и люди, которые помнят Цезаря. Это не всё, что мне потребуется, но и не пустота.
— Ты собираешься стать его преемником?
Молодой человек некоторое время молчал.
— Я собираюсь выполнить то, что он мне поручил. А кем я стану после этого, покажет время.
В этих словах ещё не было открытого вызова Антонию. Но между двумя мужчинами уже возникало напряжение, которое позднее станет одной из главных причин новой борьбы за власть.
В доме Кальпурнии дни проходили тихо.
Она почти не принимала посетителей. Её интересовали только личные дела погибшего мужа, сохранность его писем и документов, судьба людей, которые служили ему и теперь могли оказаться без покровителя.
Однажды к ней пришёл человек, прежде часто бывавший в доме Цезаря.
— Госпожа, я хотел выразить тебе своё соболезнование.
— Благодарю.
— В городе говорят, что Октавий прибыл и намерен принять наследство.
— Я слышала.
— Антоний не слишком доволен этим.
Кальпурния посмотрела на гостя.
— Разве Антоний может быть недоволен волей Цезаря?
— Он опасается, что молодой наследник попытается отнять у него влияние.
— А разве влияние принадлежит Антонию?
Гость не нашёлся с ответом.
— Мой муж сам определил, кому оставить своё имя и имущество, — продолжила она. — Я не стану вмешиваться в споры мужчин о власти. Но не позволю, чтобы его последняя воля была забыта.
— Ты думаешь, Октавий сможет защитить её?
— Я не знаю, каким человеком он станет. Но он должен получить возможность исполнить то, что было ему завещано.
После ухода гостя Кальпурния осталась одна.
Она подошла к месту, где прежде сидел Цезарь, и взяла в руки одну из его старых табличек. На ней сохранились записи, сделанные его рукой. Там были имена, цифры, короткие распоряжения, заметки о людях и делах.
Она долго смотрела на эти строки.
В них не было ничего торжественного. Они принадлежали повседневной жизни человека, который привык работать, планировать, решать и постоянно двигаться вперёд. Теперь все эти записи стали свидетельствами отсутствия.
Кальпурния положила табличку обратно.
Она понимала, что Рим продолжит жить, что новые люди займут прежние места, что будут приниматься законы и заключаться союзы. Но для неё история уже совершила свой окончательный поворот: человек, с которым она прожила многие годы, никогда больше не войдёт в этот дом.
Прошло несколько недель.
Убийцы Цезаря продолжали называть себя защитниками республики, Антоний укреплял своё положение, Октавий начинал борьбу за наследство, а Клеопатра возвращалась к египетским делам. Каждый действовал исходя из собственных представлений о будущем.
Но за этими различными намерениями постепенно проступала одна общая истина: никто не мог просто занять место Цезаря.
Его власть была результатом долгой борьбы, военных побед, политических союзов, личной воли и способности подчинять обстоятельства собственной цели. Уничтожить человека оказалось возможно, но воспроизвести созданную им систему одним распоряжением было нельзя.
В Риме ещё сохранялись республиканские учреждения, сенат продолжал заседать, должностные лица исполняли свои обязанности. Однако прежнее доверие между политическими силами было разрушено. Каждый новый шаг становился проверкой намерений другого.
Антоний всё чаще думал об Октавии. Октавий внимательно наблюдал за Антонием. Брут и Кассий искали поддержки за пределами Рима. Клеопатра укрепляла положение Египта, понимая, что ей больше нельзя рассчитывать на личную защиту Цезаря.
И над всеми этими событиями оставалось имя человека, которого уже не было в живых.
Одни пытались присвоить его наследие, другие стремились уничтожить его политическую память, третьи видели в нём символ утраченной свободы или великого могущества. Но ни один из них ещё не понимал до конца, что наследие Цезаря стало не просто предметом спора, а силой, которая будет определять судьбу Рима и всего Средиземноморья.
Убийцы хотели поставить точку в его истории. Вместо этого они открыли новую главу, в которой каждому предстояло ответить на вопрос: что останется от великого человека после того, как его перестанет защищать собственная жизнь?
И этот вопрос оказался гораздо труднее, чем они могли предположить.
ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ
ГОРОД БЕЗ ХОЗЯИНА
Рим постепенно возвращался к привычному шуму, но прежней жизни в нём уже не было. На улицах снова торговали хлебом, у лавок спорили покупатели, ремесленники открывали мастерские, а возле храмов собирались люди, обсуждавшие последние новости. Однако за этой внешней повседневностью скрывалось напряжение, которое ощущалось почти физически. Каждый понимал: произошло событие, изменившее судьбу государства, но никто ещё не знал, кому теперь принадлежит право определять эту судьбу.
Цезаря больше не было. Его имя произносили осторожно, иногда с восхищением, иногда с ненавистью, но почти всегда с опаской. Одни считали его спасителем Рима, другие — человеком, едва не уничтожившим республику. И те и другие теперь вынуждены были признать одну простую истину: человек, которого убили ради возвращения старого порядка, оставил после себя государство, в котором старый порядок уже не мог существовать в прежнем виде.
В сенате продолжались заседания. Сенаторы говорили о согласии, примирении и необходимости избежать новой крови. Но за каждым таким выступлением угадывались личные расчёты. Одни опасались Антония, другие — возвращения сторонников Цезаря, третьи боялись, что народ потребует расправы над убийцами диктатора. Никто не хотел первым признаться, что республика лишилась не только своего правителя, но и прежнего равновесия.
Марк Антоний прекрасно понимал это. Он находился в центре событий и обладал тем преимуществом, которого не имели его противники: он был в Риме, командовал людьми, располагал влиянием и мог говорить от имени погибшего полководца. Но он также знал, что его положение не так прочно, как могло казаться со стороны.
Однажды вечером к нему пришёл Лепид.
— Ты должен решить, что делать дальше, — сказал он, не дожидаясь приглашения сесть.
Антоний поднял глаза от документов.
— А разве я ничего не делаю?
— Ты удерживаешь город. Но удерживать его и управлять им — разные вещи.
— Сенат ещё не решил, что считать законным, а что преступным. Заговорщики требуют признания своих поступков защитой республики. Их противники требуют наказания. Народ требует справедливости. И каждый из них уверен, что именно его требование должно быть исполнено первым.
— Вот поэтому тебе и необходимо действовать осторожно.
Антоний откинулся на спинку кресла.
— Осторожность, Лепид, иногда означает, что ты позволяешь другим занять твоё место.
— А поспешность может привести к тому, что у тебя не останется ни места, ни сторонников.
Некоторое время они молчали.
— Я знал Цезаря, — наконец произнёс Антоний. — Я видел, как он принимал решения, когда все вокруг убеждали его отступить. Он не боялся ответственности. Иногда мне казалось, что он даже не замечает, насколько одинок человек, который привык отвечать за всё.
— Ты хочешь продолжить его дело?
— Я хочу не позволить превратить его смерть в победу тех, кто поднял на него руку.
Лепид внимательно посмотрел на собеседника.
— Это не одно и то же.
Антоний ничего не ответил.
Между тем в Риме всё чаще говорили об Октавии. Молодой человек находился вдали от столицы, когда получил известие о смерти своего родственника. Теперь он должен был решить, принимать ли наследство, которое одновременно открывало перед ним необыкновенные возможности и ставило под угрозу его жизнь.
Ему было всего восемнадцать лет. Он не располагал армией, не имел собственного политического опыта и не мог рассчитывать на безусловную поддержку сенаторов. Но за его спиной стояло имя человека, которого знали во всех провинциях римского мира. Имя, способное открыть двери дворцов и вызвать ненависть у тех, кто считал себя победителем.
Один из близких ему людей пытался отговорить его от поездки.
— Ты понимаешь, что тебя ждёт в Риме? — спросил он. — Там не осталось ни одного человека, которому можно было бы доверять без оглядки.
— Я понимаю, что там оставлено моё наследство.
— Наследство — это имущество. Но тебе предлагают принять не только его. Ты принимаешь имя Цезаря, а вместе с ним — все опасности, которые это имя несёт.
Октавий задумался.
— Если бы речь шла только о деньгах, я мог бы отказаться. Но завещание составлено не случайно. Он сделал свой выбор, когда ещё не знал, каким будет последний день его жизни.
— Ты уверен, что сумеешь воспользоваться этим выбором?
— Нет. Но если я откажусь, этим воспользуется кто-нибудь другой.
Собеседник опустил глаза. Он понял, что решение уже принято.
Октавий отправился в Италию, а затем направился в Рим. По дороге он собирал сведения о положении в столице, расспрашивал людей, которым мог доверять, и старался понять, кто из прежних сторонников Цезаря сохранил влияние, а кто уже перешёл на сторону Антония.
Он ещё не был политиком в полном смысле этого слова. Но в нём постепенно проявлялось качество, которое позднее станет одним из главных орудий его власти: способность не выдавать своих намерений раньше времени.
Антоний узнал о его приближении и отнёсся к этой новости настороженно.
— Он слишком молод, — заметил один из приближённых.
— Возраст не всегда мешает человеку стать опасным, — ответил Антоний.
— Но что он может противопоставить нам?
— Пока ничего. Однако у него есть то, чего нет у нас.
— Что именно?
— Имя Цезаря.
Когда Октавий прибыл в Рим, он прежде всего занялся исполнением завещания. Он принял решение стать наследником и усыновлённым сыном убитого полководца, взяв имя Гай Юлий Цезарь. Впоследствии история запомнит его как Октавиана, но тогда перед римлянами появился молодой человек, который отныне мог говорить не только от собственного имени.
Встреча с Антонием не заставила себя долго ждать.
Они встретились в доме, где ещё недавно обсуждались распоряжения Цезаря. Обстановка была внешне спокойной. За дверями находились слуги, в соседних помещениях ожидали приближённые, однако оба собеседника понимали, что их разговор может иметь последствия далеко за пределами этого дома.
Антоний первым нарушил молчание.
— Значит, ты решил принять наследство.
— Я исполняю волю Цезаря.
— Ты знаешь, что вместе с наследством получаешь обязательства?
— Знаю.
— Не уверен, что понимаешь их до конца.
Октавий не стал спорить.
— Возможно, не понимаю. Но я намерен разобраться.
Антоний усмехнулся.
— Рим не похож на учебное заведение, где можно сначала изучить правила, а потом приступить к делу.
— Я не собираюсь изучать Рим по книгам.
— Тогда чему же ты собираешься учиться?
— Смотреть на людей и судить о них по поступкам.
Антоний некоторое время молчал. Ему не понравился этот ответ, хотя внешне он постарался не показать раздражения.
— Ты должен понимать, — сказал он наконец, — что Цезарь был не просто твоим родственником. Он был полководцем, диктатором, человеком, за которым шли легионы. Ты не можешь унаследовать всё это одним решением.
— Я и не утверждал, что могу.
— Тогда не спеши требовать того, чего пока не способен защитить.
— Я не требую власти. Я хочу исполнить его завещание и выполнить то, что он поручил мне.
— В Риме эти вещи быстро становятся одним и тем же.
Октавий посмотрел на Антония спокойно, почти бесстрастно.
— Значит, мне придётся научиться различать их.
Разговор закончился без соглашения. Оба понимали, что открытая вражда пока невыгодна, но ни один не собирался уступать другому решающее положение.
Для Антония молодой наследник представлял неудобную переменную. Он мог стать полезным союзником, если бы согласился действовать под его руководством. Но если Октавий начнёт самостоятельно собирать сторонников, то очень скоро превратится в соперника.
Для Октавия Антоний был человеком, обладавшим реальной силой, но не имевшим исключительного права распоряжаться наследием Цезаря. Молодой наследник не мог открыто бросить ему вызов, однако и подчиняться ему безоговорочно не намеревался.
В это же время Брут и Кассий продолжали искать опору в сенате. Они рассчитывали, что убийство Цезаря станет началом восстановления республиканской свободы. Но события развивались совсем не так, как они предполагали.
— Мы убили одного человека, — сказал однажды Кассий, — а теперь видим, что его имя становится сильнее, чем прежде.
— Ты ожидал другого? — спросил Брут.
— Я ожидал, что после его смерти люди вспомнят, что такое республика.
— Но они вспоминают самого Цезаря.
— Потому что Антоний постоянно напоминает им о нём.
Брут подошёл к окну. На улице проходила небольшая толпа. Кто-то нёс корзины, кто-то спорил с торговцем, дети играли возле стены. Город жил, словно ничего необычного не произошло, и всё же в этой обыденности было что-то тревожное.
— Мы говорили о свободе, — произнёс Брут. — Но, кажется, не подумали, что свобода сама по себе не создаёт порядка.
— А ты теперь сомневаешься в том, что мы сделали?
— Я сомневаюсь в том, что мы сумели предвидеть последствия.
Кассий резко повернулся к нему.
— Неужели ты думаешь, что следовало оставить его в живых?
— Я думаю, что после его смерти мы обязаны были предложить Риму нечто большее, чем объяснение нашего поступка.
— А что мы могли предложить?
Брут не ответил.
Это молчание беспокоило Кассия сильнее любых обвинений. Он видел, что человек, на которого он возлагал большие надежды, всё чаще возвращается мыслями к погибшему. Но сам Кассий не хотел признавать, что в его собственном замысле было больше расчёта на устранение противника, чем ясного представления о будущем государства.
Заговорщики оказались перед трудным выбором. Оставаться в Риме было опасно. Уезжать означало признать, что они не сумели удержать политическую инициативу. Они продолжали настаивать на том, что их действия были направлены против тирании, однако всё чаще чувствовали себя не освободителями, а людьми, которые открыли дверь в неизвестность.
В провинциях тем временем внимательно следили за происходящим. Наместники, командиры и богатые землевладельцы не спешили объявлять о своей поддержке какой-либо стороны. Они ждали, кто сумеет доказать, что обладает настоящей властью.
Именно это ожидание было опаснее всего. Рим ещё не разделился окончательно на два лагеря, но каждый день приближал его к новому столкновению.
Однажды вечером Октавий задержался в доме, который теперь принадлежал ему по завещанию. Он долго рассматривал документы, оставленные Цезарем, и остановился на нескольких строках, касавшихся общественных распоряжений. В них не было ни предсказаний, ни громких обещаний. Только конкретные решения человека, который привык думать о государстве как о сложном механизме, где ошибка в одном звене способна привести к разрушению целого.
Октавий позвал слугу.
— Принеси мне список людей, которые служили Цезарю в последние годы.
— Всех, господин?
— Всех, кого удастся найти. Особенно тех, кто не получил от него ни богатства, ни должностей, но продолжал оставаться рядом.
Слуга поклонился и вышел.
Октавий снова склонился над бумагами. Он пока не знал, какую цену придётся заплатить за имя, которое он принял. Но уже понимал, что наследство Цезаря невозможно сохранить, если ограничиться получением имущества и официальным признанием завещания.
В Риме не было хозяина. Однако это не означало, что город долго останется без человека, готового занять освободившееся место. Антоний обладал силой, Октавий — именем и терпением, Брут и Кассий — убеждениями, за которыми уже не стояло ясного политического плана. Сенат продолжал заседать, народ ждал справедливости, а провинции присматривались к столице.
Каждый из них считал, что защищает будущее Рима. Но будущее уже начинало выбирать себе хозяев, и очень скоро выяснится, что спор о наследии одного человека превратился в борьбу за судьбу целого мира.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
КРОВЬ ПОРОЖДАЕТ КРОВЬ
Рим ещё надеялся на мир. После убийства Цезаря прошло достаточно времени, чтобы первые потрясения уступили место повседневным заботам, но недостаточно, чтобы исчезли страх и взаимное недоверие. На улицах по-прежнему обсуждали судьбу республики, в сенате произносили речи о примирении, а в домах знатных граждан всё чаще говорили вполголоса, словно даже стены могли донести услышанное до чужих ушей.
Казалось, каждый ожидал, что кто-нибудь другой первым сделает шаг, который определит дальнейшую судьбу государства.
Но шаги уже делались.
Марк Антоний укреплял своё положение. Он понимал, что одного военного авторитета недостаточно, чтобы удержать Рим, и старался привлечь к себе тех, кто прежде поддерживал Цезаря. При этом он не забывал и о собственных интересах. В его распоряжении находились документы погибшего диктатора, его политические решения, распоряжения о провинциях и назначения на важные должности. Всё это превращалось в средство влияния.
Однажды к Антонию пришёл один из его приближённых.
— Из Македонии поступили новые сведения, — доложил он. — Там находятся легионы, которые прежде подчинялись Цезарю. Их командиры ждут распоряжений.
— А кто сейчас распоряжается ими?
— Пока никто не решается действовать самостоятельно.
Антоний задумался.
— Значит, они ждут человека, которому смогут доверять.
— Они могут признать тебя.
— Могут. Но доверие солдат нельзя получить одним приказом.
— Тогда что ты намерен предпринять?
— Сделать так, чтобы они поняли: я не позволю уничтожить дело Цезаря.
Он произнёс это уверенно, однако в глубине души знал, что дело Цезаря уже не принадлежит одному человеку. Его наследие становилось предметом борьбы, в которой каждый участник пытался представить собственные намерения продолжением воли погибшего.
Тем временем Октавий всё активнее занимался привлечением сторонников. Он встречался с бывшими соратниками Цезаря, разговаривал с ветеранами, выяснял, какие обещания были даны им полководцем и какие из них оставались невыполненными.
В отличие от Антония, он не стремился сразу демонстрировать силу. Его осторожность иногда принимали за неопытность, но сам молодой наследник понимал, что преждевременная открытая борьба может закончиться для него поражением.
Однажды он встретился с несколькими ветеранами, которые прежде служили под знамёнами Цезаря.
Седой легионер, потерявший на войне два пальца, внимательно рассматривал молодого человека.
— Говорят, ты теперь носишь имя нашего полководца.
— Это правда.
— А ты сам хочешь этого?
Октавий не сразу ответил.
— Я принял имя, потому что такова была его воля.
— Это не ответ.
— Тогда отвечу иначе. Я хочу, чтобы люди, которые сражались рядом с ним, не оказались забытыми после его смерти.
Старый солдат усмехнулся.
— Красивые слова. Мы их слышали и от других.
— Я не прошу вас верить мне на слово.
— А чего просишь?
— Судить обо мне по поступкам.
Ветеран долго молчал, затем поднялся.
— Хорошо, сын. Посмотрим, что ты сумеешь сделать. Только запомни: мы шли за Цезарем не потому, что он обещал нам лёгкую жизнь. Мы шли за ним, потому что верили, что он не бросит нас после победы.
Эти слова Октавий запомнил. Он понимал, что перед ним находятся не просто старые солдаты, ожидающие награды. Это были люди, для которых имя Цезаря означало годы походов, потери товарищей, пережитые опасности и надежду на то, что их жертвы не окажутся напрасными.
Но Антоний не собирался уступать молодому наследнику влияние на ветеранов. Между ними постепенно возникало соперничество, которое уже невозможно было скрыть за вежливыми формулировками.
В сенате тем временем положение Брута и Кассия становилось всё более сложным. Они рассчитывали, что после убийства Цезаря смогут представить свой поступок как восстановление законности. Однако многие сенаторы, прежде выражавшие недовольство диктатором, теперь опасались последствий его смерти.
Они не хотели возвращения прежней власти Цезаря, но не желали и новой гражданской войны.
Кассий всё чаще раздражался.
— Они говорят о республике, — произнёс он во время разговора с Брутом, — но боятся даже произнести слово «убийство».
— Они боятся не слова, а последствий.
— Последствия уже наступили.
— И мы должны подумать, как не допустить новых.
Кассий резко поднялся.
— Ты всё ещё надеешься на соглашение?
— Я надеюсь, что разум не окончательно покинул Рим.
— Разум? Антоний собирает вокруг себя людей, Октавий присваивает имя Цезаря, ветераны требуют наград, а мы сидим и рассуждаем о разуме!
— Что ты предлагаешь?
— Действовать.
— Каким образом?
Кассий не ответил сразу. Он подошёл к столу и положил на него несколько писем.
— В провинциях есть люди, которые готовы нас поддержать. Если мы останемся здесь, то однажды обнаружим, что все решения принимаются без нас.
— Ты предлагаешь покинуть Рим?
— Я предлагаю перестать ждать, пока нас объявят преступниками.
Брут взял одно из писем. Он внимательно прочитал его, затем положил обратно.
— Мы хотели спасти республику, — сказал он. — Но теперь каждый наш шаг может привести к тому, что она окончательно исчезнет.
Кассий посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением.
— Иногда мне кажется, что ты до сих пор не решил, на чьей стороне находишься.
— Я нахожусь на стороне Рима.
— А Рим уже не знает, на чьей стороне находится он сам.
В этих словах была неприятная правда. Заговорщики не сумели создать политическую силу, способную заменить устранённую ими власть. Они обладали именами, связями и убеждениями, но не имели ни единого плана, ни достаточной поддержки народа. Их поступок оказался гораздо решительнее их представлений о будущем.
Между тем известия из провинций становились всё тревожнее. В некоторых местах сторонники Цезаря открыто выражали недовольство убийцами. В других начинали собираться люди, готовые выступить против Антония, если тот попытается установить единоличную власть. Римская республика, которая ещё недавно считала себя центром упорядоченного мира, всё больше напоминала огромный дом, в котором хозяева перестали доверять друг другу.
В один из вечеров Антоний получил сообщение о том, что Октавий продолжает встречаться с ветеранами.
— Он слишком быстро набирает сторонников, — сказал Лепид.
— Я это вижу.
— Возможно, стоит предложить ему соглашение.
— Соглашение? — Антоний усмехнулся. — Он хочет быть Цезарем. А я не собираюсь уступать ему то, что завоевал собственной службой.
— Он не ты.
— Именно поэтому я и должен быть осторожен.
Лепид внимательно посмотрел на него.
— Ты недооцениваешь его?
— Нет. Я опасаюсь, что другие переоценивают его.
— А если он сумеет убедить ветеранов, что именно он продолжает дело Цезаря?
Антоний встал и подошёл к окну.
— Тогда нам придётся выяснить, кто из нас действительно способен продолжить это дело.
Он произнёс эти слова спокойно, но Лепид понял, что соперничество уже перестало быть только политическим разногласием.
Вскоре в Риме стали появляться всё более откровенные угрозы. Сторонники Цезаря требовали наказания заговорщиков, а некоторые из них уже не скрывали желания расправиться с Брутом и Кассием. Последние опасались покушений и вынуждены были ограничивать свои передвижения.
Однажды Брут услышал на улице, как двое граждан спорили возле торговой лавки.
— Они убили человека, который сделал для Рима больше, чем все эти сенаторы вместе взятые, — говорил один.
— Он хотел стать царём, — возразил другой.
— А теперь у нас что? Разве стало спокойнее?
— По крайней мере, никто больше не может распоряжаться всем единолично.
Первый посмотрел на него с горькой усмешкой.
— Ты уверен? Посмотри вокруг. Каждый хочет распоряжаться всем единолично. Только теперь их стало больше.
Брут остановился. Он не стал вмешиваться в разговор, но слова незнакомого человека надолго остались в его памяти.
В тот вечер он долго не мог уснуть. Перед его глазами вновь возникал Цезарь — не тот, которого изображали на статуях и монетах, а живой человек, с которым он когда-то разговаривал, которому был обязан жизнью и который, несмотря на всё, простил его после гражданской войны.
Брут пытался убедить себя, что поступил ради государства. Но теперь, когда кровь уже пролилась, ему всё труднее было отделить убеждение от личной ответственности.
Он понимал, что не может вернуть погибшего. Не может изменить прошлое. И не может заставить людей увидеть в убийстве то, что он сам когда-то хотел в нём увидеть.
На другом конце города Октавий продолжал работать с документами. Он уже не сомневался в своём решении, хотя прекрасно сознавал, насколько опасным становится его положение. Перед ним лежали письма ветеранов, списки сторонников, сообщения из провинций и копии распоряжений, оставленных Цезарем.
Время от времени он откладывал бумаги и смотрел на портрет своего покойного родственника.
— Ты оставил мне трудную задачу, — произнёс он однажды почти шёпотом.
Ответа, разумеется, не было.
Но молодой человек всё яснее понимал, что смерть Цезаря не завершила борьбу за власть. Она только изменила её участников и открыла дорогу новым противостояниям.
Рим ещё не знал, что впереди его ждут новые войны, новые предательства и новые могилы. Люди, которые сегодня говорили о примирении, завтра могли оказаться по разные стороны поля битвы. И кровь, пролитая в мартовские иды, уже не могла остаться единственной кровью, которой потребует история.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ
НАСЛЕДНИК
В Риме всё чаще произносили имя Октавия. Ещё недавно оно почти ничего не говорило большинству горожан, а теперь его обсуждали в сенате, на площадях, в домах патрициев и в казармах. Одни считали молодого наследника случайной фигурой, которой Антоний вскоре найдёт применение. Другие видели в нём человека, способного объединить сторонников Цезаря. Третьи опасались, что появление нового Цезаря станет началом ещё одной борьбы за единоличную власть.
Сам Октавий не торопился давать повод для громких разговоров. Он внимательно изучал положение в городе, встречался с людьми, знавшими его покойного родственника, и постепенно собирал вокруг себя тех, кто был готов признать его право на наследство.
Однако одного имени оказалось недостаточно. Наследство Цезаря было не только богатством и политическим влиянием. Оно означало обязательства перед тысячами людей, которые связывали с погибшим полководцем собственные судьбы.
Особенно остро стоял вопрос о ветеранах.
Однажды утром Октавий принимал нескольких бывших легионеров. Среди них был уже знакомый ему седой воин, который прежде служил в галльских походах.
— Мы слышали, что ты собираешься выполнить обещания Цезаря, — сказал старый солдат.
— Я намерен исполнить его волю.
— А если Антоний станет препятствовать?
Октавий посмотрел на него.
— Почему ты считаешь, что он обязательно станет препятствовать?
— Потому что мы знаем Антония. Он был рядом с Цезарем, сражался вместе с ним, пользовался его доверием. Но теперь он распоряжается так, словно всё, что принадлежало Цезарю, должно принадлежать ему.
— Ты говоришь о его личных намерениях или о том, что слышал от других?
— Я говорю о том, что вижу.
Октавий немного помолчал.
— Я не хочу начинать борьбу с человеком, который ещё вчера был союзником моего родственника. Но я не позволю никому присвоить его имя и распоряжаться его волей.
Старик внимательно посмотрел на молодого человека.
— Хорошо сказано. Но запомни: солдату мало красивых слов. Ему нужно знать, где он будет жить, чем кормить семью и получит ли землю, которую ему обещали за годы службы.
— Я это понимаю.
— Тогда докажи.
Ветераны ушли, а Октавий ещё долго думал об их словах. Он понимал, что поддержка бывших легионеров может стать его главным преимуществом. Но для этого необходимо было не просто обращаться к памяти о Цезаре, а выполнять его обещания.
Именно здесь интересы Октавия и Антония сталкивались особенно остро.
Антоний считал себя главным распорядителем наследия погибшего диктатора. Он не собирался уступать молодому человеку политическое влияние, которое приобрёл благодаря собственным заслугам. Кроме того, он опасался, что признание самостоятельности Октавия ослабит его положение среди сторонников Цезаря.
И всё же открыто разрывать отношения с наследником было преждевременно.
Когда они встретились вновь, Антоний уже не скрывал раздражения.
— До меня дошло, что ты собираешь вокруг себя ветеранов.
— Я разговариваю с людьми, которые служили Цезарю.
— Ты собираешься оплачивать их службу?
— Я собираюсь исполнить распоряжения, оставленные в завещании.
— Не забывай, что в Риме есть установленный порядок. Нельзя просто прийти и потребовать исполнения всего, что тебе кажется справедливым.
— Я не собираюсь нарушать закон.
Антоний усмехнулся.
— Ты слишком часто произносишь это слово. Закон, наследство, завещание... Ты думаешь, что государство управляется только документами?
— Нет. Но без документов власть быстро превращается в произвол.
— А без силы документы ничего не стоят.
Октавий выдержал его взгляд.
— Возможно. Но сила, которая не признаёт никаких обязательств, рано или поздно остаётся без тех, кто готов ей подчиняться.
Антоний поднялся.
— Ты говоришь так, словно уже приобрёл большой опыт управления людьми.
— Нет. Я только стараюсь понять, почему одни люди следуют за человеком добровольно, а другие — из страха.
— И к какому выводу пришёл?
— Что страх может заставить повиноваться, но не способен создать верность.
Антоний отвернулся. Ему не хотелось продолжать разговор, в котором молодой человек, не имевший ни военной славы, ни самостоятельного политического прошлого, позволял себе рассуждать о природе власти.
— Посмотрим, сколько продержатся твои убеждения, когда перед тобой окажется не группа ветеранов, а весь Рим, — произнёс он.
— Я надеюсь, что тогда мне не придётся выбирать между убеждениями и Римом.
Октавий покинул дом Антония, понимая, что их отношения вступили в новую фазу. Открытого разрыва ещё не произошло, но прежнее доверие уже исчезло.
Между тем сенат продолжал искать способ удержать равновесие. Многие его члены надеялись, что Антоний и Октавий сумеют договориться. Они опасались, что противостояние двух влиятельных людей приведёт к новой гражданской войне, и потому старались не занимать определённой позиции.
Но положение заговорщиков становилось всё более неопределённым.
Брут и Кассий, находившиеся под растущим давлением, понимали, что их пребывание в столице может закончиться трагически. Они всё чаще обсуждали возможность отъезда и перехода к управлению провинциями, где могли бы рассчитывать на большую свободу действий.
— Если мы останемся, — сказал Кассий, — Антоний постепенно лишит нас всякого влияния.
— А если уедем, — ответил Брут, — то дадим ему возможность представить нас врагами государства.
— Он и без того считает нас врагами.
— Но не весь Рим думает так.
Кассий раздражённо провёл рукой по столу.
— Ты всё ещё надеешься убедить народ, что мы спасли его от тирании?
— Я хочу, чтобы люди поняли, почему мы пошли на этот шаг.
— Они уже поняли. И теперь каждый понимает по-своему.
Брут не стал возражать. Он всё чаще замечал, что слова, которыми они прежде оправдывали свои действия, теряют силу перед лицом последствий.
Постепенно оба пришли к мысли, что их будущее связано с провинциями. Там можно было собрать сторонников, наладить управление и подготовиться к возможному столкновению. Однако ни один из них пока не хотел признавать, что возвращение к старой республике становится всё менее вероятным.
В это время Октавий продолжал укреплять собственное положение. Он не обладал природной военной харизмой Антония и не мог похвастаться победами, которые заставляли бы солдат безоговорочно следовать за ним. Зато он умел слушать, запоминать и ждать подходящего момента.
Один из его советников однажды спросил:
— Ты не боишься, что Антоний попытается уничтожить тебя прежде, чем ты успеешь стать самостоятельной силой?
— Боюсь, — спокойно ответил Октавий.
Советник удивился.
— Ты признаёшь это так просто?
— А зачем притворяться, будто опасности не существует? Антоний опытнее меня, у него больше сторонников, и он привык решать вопросы силой. Но он не может уничтожить всех, кто помнит Цезаря и считает меня его законным наследником.
— Ты рассчитываешь на народ?
— Я рассчитываю на людей. Народ не всегда знает, чего хочет. Но каждый человек понимает, когда его обманули.
— А если тебя самого заставят выбирать между обманом и поражением?
Октавий задумался.
— Тогда я постараюсь не оказаться перед таким выбором.
Советник не стал продолжать разговор. Он видел, что молодой наследник ещё не определился со всеми средствами, которыми будет пользоваться, но уже хорошо понимал значение времени.
Вскоре Октавий начал обращаться к гражданам Рима, напоминая им о завещании Цезаря и о том, что каждый римлянин должен получить обещанное ему наследство. Он говорил не только о богатстве, оставленном погибшим полководцем, но и о его заботе о простых людях. Для многих это имело особое значение.
Антоний воспринял эти выступления как прямой вызов. Он понимал, что молодой человек постепенно превращает личное наследство в общественное дело, а память о Цезаре — в источник собственной политической силы.
— Он играет на чувствах толпы, — сказал Антоний Лепиду.
— Разве ты сам не поступал так же?
— Я говорил от имени Цезаря.
— А теперь от его имени говорит Октавий.
Антоний резко повернулся.
— Ты хочешь сказать, что он имеет на это больше прав?
— Я хочу сказать, что он его наследник.
— Наследник ещё не означает преемник.
Лепид не ответил. Он понимал, что спор между двумя людьми уже выходит за пределы личных амбиций. На кону стояло право определять, каким станет Рим после Цезаря.
Вечером Октавий вновь остался один. Перед ним лежали письма, в которых люди обращались к нему как к сыну погибшего полководца. Некоторые просили о помощи, другие предлагали поддержку, третьи просто рассказывали о своей службе и потерях.
Он читал их медленно, не пропуская ни одного имени.
Возможно, именно тогда он впервые почувствовал, что наследство, принятое им, гораздо тяжелее, чем представлялось вначале. Оно не давало ему готовой власти, не обещало победы и не защищало от врагов. Оно лишь возлагало на него ответственность за людей, которые поверили, что смерть Цезаря не станет концом их надежд.
И всё же Октавий не собирался отступать.
Он ещё не знал, каким будет его путь, сколько союзников он потеряет и сколько противников приобретёт. Но уже понимал: в борьбе за имя Цезаря недостаточно быть его наследником по завещанию. Нужно заставить Рим поверить, что это имя продолжает жить не только в памяти, но и в поступках нового поколения.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ
ПРИЗРАК ДИКТАТОРА
Имя Цезаря продолжало жить в Риме, хотя самого человека уже не было. Оно звучало в сенатских речах, появлялось в разговорах торговцев, его произносили ветераны, вспоминая походы, и противники, пытаясь объяснить, почему республика оказалась на краю гибели. Но постепенно происходило нечто необычное: каждый начинал видеть в погибшем полководце именно того человека, которого хотел видеть.
Для одних Цезарь оставался великим полководцем, сумевшим расширить границы римского мира. Для других — реформатором, который пытался изменить несправедливый порядок. Для третьих — человеком, чья власть стала опаснее любой внешней угрозы. А для тех, кто участвовал в его убийстве, он превращался в постоянное напоминание о поступке, последствия которого они уже не могли контролировать.
В Риме словно появился призрак диктатора. Он не являлся людям во сне и не бродил по улицам, но его присутствие ощущалось повсюду. Каждый политический спор рано или поздно возвращался к вопросу о нём. Каждое новое решение сравнивали с тем, что сделал бы Цезарь. Даже те, кто ненавидел его, вынуждены были продолжать борьбу с его наследием.
Однажды в сенате разгорелся спор о распоряжениях, изданных Цезарем перед смертью.
Несколько сенаторов требовали пересмотреть отдельные назначения и решения, считая, что диктатор превысил свои полномочия. Другие возражали, напоминая, что отмена всех его распоряжений вызовет беспорядок в провинциях и поставит под сомнение права множества граждан.
Марк Антоний внимательно слушал спор, не торопясь вмешиваться. Он знал, что противники надеются ослабить его влияние, лишив его возможности распоряжаться решениями Цезаря. Наконец один из сенаторов обратился непосредственно к нему:
— Антоний, ты постоянно говоришь о необходимости уважать волю покойного диктатора. Но разве государство обязано сохранять каждое его распоряжение? Разве смерть одного человека навсегда связывает руки сенату?
— Государство обязано соблюдать закон, — ответил Антоний. — А решения Цезаря были приняты в соответствии с полномочиями, которыми он обладал.
— Именно это и вызывает сомнения. Он обладал слишком большой властью.
— Возможно. Но вы не можете сегодня объявить его решения незаконными только потому, что вчера не сумели помешать ему их принять.
В зале поднялся шум.
— Ты защищаешь диктатуру! — выкрикнул кто-то.
Антоний повернулся к говорившему.
— Я защищаю порядок. Если каждый новый состав сената станет отменять всё, что было сделано до него, Рим перестанет быть государством и превратится в собрание людей, которые выясняют отношения за счёт граждан.
Спор продолжался ещё долго. В итоге сенаторы решили сохранить значительную часть распоряжений Цезаря, хотя вопрос о пределах его власти остался предметом разногласий. Для Антония это было важной политической победой, но он понимал, что она не решила главной проблемы: теперь у него появился соперник, который мог использовать те же самые решения в собственных интересах.
Октавий всё внимательнее следил за происходящим. Он не стремился вмешиваться в каждое заседание и не пытался открыто противостоять Антонию. Вместо этого он встречался с теми, кто был недоволен положением дел, и выяснял, чего именно они ожидали от нового наследника Цезаря.
Однажды к нему пришёл молодой сенатор, принадлежавший к семье, прежде поддерживавшей Помпея.
— Ты, вероятно, знаешь, что многие считают тебя продолжателем дела диктатора, — сказал он.
— Я слышал подобные слова.
— Но не все этому рады. Некоторые опасаются, что ты намерен восстановить прежнюю власть.
— А ты сам чего опасаешься?
— Я опасаюсь, что Рим снова окажется во власти одного человека.
Октавий внимательно посмотрел на гостя.
— Ты считаешь, что республика существовала до Цезаря в том виде, в каком её описывают теперь?
Сенатор нахмурился.
— Ты хочешь сказать, что она уже тогда была мертва?
— Я хочу сказать, что государство может сохранять старые учреждения и одновременно утрачивать способность управлять собой. Вопрос не только в том, кто занимает высшее положение, но и в том, ради чего он использует свою власть.
— Это опасные рассуждения.
— Время вообще стало опасным.
Молодой сенатор некоторое время молчал.
— И всё-таки ты собираешься продолжать его политику?
— Я собираюсь понять, какие из его решений были необходимы Риму, а какие стали результатом обстоятельств или личных ошибок.
— Значит, ты допускаешь, что Цезарь ошибался?
— Он был человеком. Почему же я должен считать его безошибочным?
Этот ответ удивил собеседника. Он ожидал услышать восторженную защиту погибшего полководца, но вместо этого столкнулся с человеком, который не собирался превращать память о Цезаре в предмет слепого поклонения.
И всё же Октавий прекрасно понимал, что в политической борьбе ему придётся использовать силу этого имени. Он не мог позволить, чтобы Антоний стал единственным человеком, говорящим от имени погибшего.
В это время всё чаще вспоминали и о тех, кто стоял за убийством. Брут и Кассий уже не могли рассчитывать на прежнюю безопасность. Их сторонники убеждали их, что необходимо покинуть Рим и укрепить свои позиции в провинциях.
Перед отъездом Брут встретился с одним из старых знакомых, который не принадлежал к заговорщикам.
— Ты действительно считаешь, что всё сделал правильно? — спросил тот.
Брут посмотрел на него усталым взглядом.
— Я считал это необходимым.
— Это не одно и то же.
— Нет, не одно.
— Ты ведь был обязан Цезарю жизнью.
— Был.
— И всё-таки поднял на него руку.
Брут опустил голову.
— Я не стану оправдываться перед тобой. Я сделал то, что считал необходимым для республики. Но не думай, будто я не понимаю, какой ценой это было оплачено.
— А если республика не вернётся?
Брут долго молчал.
— Тогда нам придётся признать, что мы не сумели спасти то, ради чего совершили преступление.
Собеседник ничего не ответил. В этой короткой встрече не было ни примирения, ни обвинительного приговора. Только два человека, которые по-разному смотрели на события и не могли изменить уже совершённого.
Вскоре Брут и Кассий начали готовиться к отъезду из Италии. Их дальнейшая деятельность будет связана с восточными провинциями, где они рассчитывали собрать силы и сохранить политическое влияние. Но пока они ещё не знали, насколько далеко заведёт их противостояние с теми, кто называл себя наследниками Цезаря.
Однажды вечером Октавий получил письмо, в котором говорилось о новых волнениях среди ветеранов. Некоторые из них были недовольны тем, что обещанное им вознаграждение задерживается. Другие опасались, что борьба между Антонием и молодым наследником оставит их без защиты.
Октавий перечитал письмо и обратился к своему советнику:
— Что ты думаешь?
— Антоний обладает средствами и может повлиять на решение этих вопросов. Тебе пока трудно сделать то же самое.
— Значит, люди должны ждать, пока два человека договорятся между собой?
— Иногда другого выхода нет.
— Но они уже достаточно ждали. Сначала войны, потом обещания, теперь смерть Цезаря. Сколько ещё можно требовать от человека терпения?
Советник посмотрел на него с некоторым удивлением.
— Ты говоришь так, словно уже решил взять на себя ответственность за всех ветеранов.
— Я принял наследство. Нельзя принимать имущество и отказываться от обязательств.
— Тогда тебе придётся столкнуться с Антонием.
— Возможно, это неизбежно.
Октавий отложил письмо. Он впервые начал осознавать, что память о Цезаре может оказаться не только источником поддержки, но и тяжёлым испытанием. Чем больше людей связывали с ним свои надежды, тем меньше у наследника оставалось свободы от ответственности.
В Риме же продолжали спорить о том, кем был Цезарь. Но постепенно вопрос менялся. Люди уже не столько выясняли, достоин ли он был власти, сколько пытались понять, почему после его смерти государство не смогло вернуться к прежнему устройству.
Возможно, потому, что республика слишком долго держалась на противостоянии сильных людей, а не на доверии граждан к своим учреждениям. Возможно, потому, что старые законы перестали отвечать новым обстоятельствам. Или потому, что сам Рим вырос настолько, что прежние механизмы управления уже не могли удерживать его огромную территорию.
Ответа не было. Но одно становилось очевидным: убить Цезаря оказалось гораздо легче, чем устранить причины, которые возвели его на вершину власти.
И пока одни пытались похоронить его имя вместе с телом, другие уже строили на этом имени собственное будущее.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ
ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ
Завещание Цезаря было оглашено, наследник назван, имущество распределено. Но со временем выяснилось, что исполнить последнюю волю человека гораздо труднее, чем прочитать её перед свидетелями. За каждым пунктом документа стояли живые люди, их ожидания, надежды и требования. А за некоторыми распоряжениями скрывались политические последствия, которые никто не мог предвидеть полностью.
Октавий всё чаще сталкивался с этим противоречием.
Он понимал, что Цезарь оставил ему не только состояние и имя, но и обязанность заботиться о тех, кому обещал поддержку. Особенно сложным было исполнение денежных распоряжений в пользу римских граждан. Значительная часть имущества погибшего полководца находилась в руках людей, которые теперь распоряжались им по собственному усмотрению или ссылались на необходимость государственных расходов.
Однажды к Октавию пришёл пожилой гражданин.
Он был одет скромно, но держался с достоинством. На руках у него виднелись следы тяжёлой работы.
— Ты принимаешь посетителей? — спросил он.
— Говори. Что тебе нужно?
— Я слышал, что ты исполняешь завещание Цезаря.
— Стараюсь.
— Тогда я пришёл спросить, когда люди получат то, что им было обещано.
Октавий внимательно посмотрел на него.
— Ты знаешь, что именно было предусмотрено завещанием?
— Знаю. Каждому римскому гражданину полагалась определённая сумма.
— И ты рассчитываешь получить её?
— Я рассчитываю на то, что слово человека, который уже не может его повторить, не окажется пустым.
Октавий почувствовал, как эти слова задели его.
— Как тебя зовут?
— Луций Фабий.
— Ты служил в армии?
— Нет. Я ремесленник. Всю жизнь работал руками. Но я видел Цезаря во время его триумфа. Тогда он обещал, что Рим не забудет своих граждан.
— Ты был его сторонником?
Старик задумался.
— Я не был ни его другом, ни врагом. Мне было важно, чтобы в городе можно было жить и кормить семью. Но он сделал то, чего не делали многие до него: вспомнил о людях, которые не сидят в сенате.
Октавий велел записать имя посетителя и пообещал выяснить, как продвигается исполнение завещания.
Когда старик ушёл, советник заметил:
— Таких будет много.
— Я знаю.
— Не все они будут говорить так спокойно.
— Имеют право.
— Ты не можешь лично принимать каждого.
— Тогда нужно создать порядок, при котором человеку не придётся искать меня, чтобы получить обещанное.
Советник улыбнулся.
— Теперь ты начинаешь понимать, что значит управлять.
Октавий не ответил. Он ещё не управлял государством, но уже сталкивался с одной из главных трудностей власти: между принятым решением и его исполнением всегда находились люди, учреждения, интересы и препятствия.
Тем временем Антоний всё настойчивее пытался контролировать распоряжения, связанные с наследием Цезаря. Он считал, что именно его опыт и положение позволяют сохранить стабильность. Октавий видел в этом попытку ограничить его самостоятельность.
Их противостояние постепенно приобретало всё более личный характер.
Однажды Антоний направил Октавию приглашение на встречу. Молодой наследник согласился, хотя понимал, что разговор вряд ли приведёт к примирению.
Они встретились в присутствии нескольких приближённых. Антоний предложил обсудить финансовые вопросы и исполнение завещания.
— Ты должен понять, — начал он, — что состояние Цезаря не лежит в одном сундуке. Есть имущество, есть обязательства, есть государственные расходы. Нельзя исполнить всё сразу.
— Я этого и не требую.
— Но твои сторонники требуют.
— Они требуют того, что им обещано.
— А если средств недостаточно?
— Тогда нужно найти способ выполнить обязательства, а не объяснять людям, почему они должны забыть о них.
Антоний нахмурился.
— Ты слишком легко говоришь о государственных деньгах.
— Я говорю о деньгах, которые были обещаны гражданам.
— Ты думаешь, что достаточно произнести имя Цезаря, чтобы все вопросы решились?
— Нет. Но достаточно нарушить его волю, чтобы люди перестали доверять тем, кто говорит от его имени.
Антоний некоторое время молчал.
— Ты считаешь, что я не уважаю память Цезаря?
— Я считаю, что память о нём не должна становиться предметом спора между нами.
— Но именно ты превращаешь её в политическое оружие.
— Я пытаюсь исполнить его завещание.
— А я пытаюсь сохранить государство.
Октавий посмотрел на него.
— Разве это разные задачи?
Антоний не ответил. Он понял, что молодой наследник умеет ставить вопросы так, что прямой ответ может оказаться невыгодным.
Встреча завершилась без соглашения. Однако Октавий добился того, что его требования уже нельзя было просто оставить без внимания. Он продолжал собирать средства, обращаться к сторонникам и убеждать граждан, что исполнение завещания не должно зависеть исключительно от расположения Антония.
Но за политическим спором скрывалась ещё одна сторона последней воли Цезаря — его личные распоряжения и память о близких.
Кальпурния после смерти мужа старалась держаться в стороне от борьбы. Она не стремилась вмешиваться в политические решения и не желала становиться участницей споров между Антонием и Октавием. Но имя Цезаря оставалось для неё не символом власти, а именем человека, с которым она прожила часть своей жизни.
Однажды к ней пришёл посланник от Октавия.
— Он просит передать, что хотел бы увидеть тебя, — сказал посланник.
Кальпурния некоторое время молчала.
— Зачем?
— Он хотел бы поговорить о завещании и о некоторых распоряжениях, которые касаются семьи.
— Он уже стал наследником?
— Да.
— И теперь хочет узнать, что ещё оставил ему Цезарь?
Посланник смутился.
— Я не знаю подробностей, госпожа. Мне поручено только передать просьбу.
Кальпурния посмотрела на него внимательнее.
— Передай ему, что я не стану препятствовать исполнению последней воли моего мужа. Но пусть помнит: не всё, что человек оставляет после себя, можно измерить деньгами или должностями.
Октавий получил этот ответ и понял, что встреча с вдовой Цезаря требует особой деликатности. Он не хотел, чтобы Кальпурния воспринимала его как человека, который пришёл присвоить себе всё, что принадлежало погибшему.
Через некоторое время он всё же посетил её.
Кальпурния встретила его сдержанно. Она была женщиной, пережившей слишком многое, чтобы легко доверять людям, которые теперь окружали имя её мужа.
— Ты хотел поговорить со мной, — произнесла она.
— Да. Я хотел узнать, есть ли распоряжения Цезаря, о которых мне следует знать.
— Разве тебе недостаточно завещания?
— Я не хочу упустить то, что могло иметь значение для его близких.
Кальпурния внимательно посмотрела на него.
— Ты говоришь о близких или о сторонниках?
Октавий выдержал паузу.
— О тех и других. Но прежде всего о людях, которых он любил и которым доверял.
— Тогда начни с простого. Не позволяй превращать его смерть в оправдание для новых убийств.
Он опустил глаза.
— Я постараюсь.
— Не обещай того, чего не можешь исполнить. В Риме теперь слишком много людей, которые обещают мир, а готовятся к войне.
— Ты считаешь, что война неизбежна?
— Я считаю, что люди, однажды привыкшие решать свои споры кровью, редко останавливаются после первой жертвы.
Октавий не стал возражать.
Кальпурния подошла к окну. За ним виднелись крыши домов, улица, по которой двигались прохожие. Внешне город почти не изменился. Но она знала, что прежней жизни уже не будет.
— Когда Цезарь был жив, — сказала она, — многие приходили к нему за помощью. Одни просили должности, другие — денег, третьи — защиты. Он не всегда мог помочь каждому. Иногда я говорила ему, что он слишком много берёт на себя.
— Что он отвечал?
— Что однажды придётся оставить всё это другим. Он говорил, что не может управлять временем и не знает, сколько ему отпущено. Но хотел, чтобы после него осталось государство, способное жить без постоянной необходимости искать спасителя.
Октавий внимательно слушал.
— Он верил, что это возможно?
— Он хотел в это верить. Но, кажется, сам не был уверен.
Кальпурния повернулась к нему.
— Теперь ты его наследник. Я не стану говорить тебе, каким должен быть Рим. Но помни: Цезарь был человеком, а не богом. Не пытайся стать его точной копией. У него были свои достоинства и свои ошибки. Если ты действительно хочешь сохранить его наследие, научись различать одно и другое.
Эти слова произвели на Октавия сильное впечатление. Он ожидал услышать от вдовы Цезаря просьбы, упрёки или напоминания о семейных правах. Но вместо этого получил совет, который оказался гораздо важнее политических наставлений.
— Я благодарен тебе, — сказал он.
— Не мне благодари. Лучше сделай так, чтобы однажды люди могли вспоминать его без страха и ненависти.
Октавий покинул дом Кальпурнии уже в сумерках. Он долго шёл по улице, размышляя над её словами. Ему впервые стало особенно ясно, что наследие Цезаря не сводится к борьбе за власть. За ним стояла человеческая жизнь со всеми её противоречиями, привязанностями и ошибками.
Но в Риме не было времени для долгих размышлений.
Весть о разногласиях между Антонием и Октавием распространялась всё шире. Сторонники одного с подозрением относились к сторонникам другого. Люди, ещё недавно называвшие себя друзьями, теперь осторожно выясняли, кому собеседник отдаёт предпочтение.
Сенат пытался сохранить видимость единства, но его решения всё чаще становились предметом торга. Заговорщики удалялись от столицы, а их противники требовали наказания. В провинциях командиры легионов внимательно наблюдали за происходящим и ждали, когда станет ясно, кому следует подчиняться.
Последняя воля Цезаря, задуманная как распоряжение одного человека перед лицом смерти, постепенно превратилась в испытание для всего государства.
И, пожалуй, именно в этом заключалась её самая горькая особенность: человек, который при жизни стремился подчинить своей воле ход истории, после смерти уже не мог защитить даже собственные решения. За него говорили другие, его именем оправдывали разные поступки, а его наследство становилось причиной нового противостояния.
Октавий всё ещё надеялся, что сможет удержать происходящее в пределах политической борьбы. Антоний всё ещё верил, что сумеет сохранить первенство. Брут и Кассий готовились искать опору вдали от Рима. Каждый из них считал, что действует ради будущего.
Но последняя воля Цезаря уже перестала быть только его личным делом. Она стала вопросом, от которого зависело, каким будет следующий век римской истории.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ
РОЖДЕНИЕ НОВОЙ ЭПОХИ
Рим вступал в новую эпоху, хотя большинство его жителей ещё не осознавало этого. На улицах продолжали спорить о республике, в сенате обсуждали законы и полномочия магистратов, а в домах знатных семейств строили планы, которые могли изменить судьбу государства. Но прежний политический мир уже разрушился. Его учреждения сохраняли привычные названия, его граждане продолжали ссылаться на старые законы, однако за внешней неизменностью скрывалась борьба, в которой решающую роль всё чаще играли личная воля, военная сила и способность привлекать сторонников.
Смерть Цезаря не вернула Риму прежнюю свободу. Она лишь открыла дорогу людям, которые теперь должны были решить, что делать с огромной властью, оставленной им в наследство.
Антоний всё ещё считал себя главным защитником дела погибшего полководца. Он обладал влиянием в столице, имел связи среди военных и пользовался поддержкой многих бывших соратников Цезаря. Однако его положение постепенно осложнялось. Октавий всё увереннее заявлял о своих правах, а сенаторы, опасавшиеся усиления Антония, начинали искать в молодом наследнике возможного противовеса.
Однажды Антоний получил известие о том, что Октавий ведёт переговоры с представителями нескольких влиятельных семей.
— Он расширяет круг своих знакомств, — сказал Лепид.
— Я вижу.
— Среди них есть люди, которые прежде не поддерживали Цезаря.
— Тем хуже для них.
— Ты считаешь, что они просто хотят использовать молодого наследника?
Антоний пожал плечами.
— Разумеется. Одни надеются через него ослабить меня, другие хотят вернуть прежнее влияние сената. Они думают, что смогут управлять мальчишкой, прикрываясь именем Цезаря.
— А если ошибаются?
Антоний посмотрел на Лепида.
— Тогда нам придётся иметь дело не с мальчишкой, а с человеком, которого мы сами помогли возвысить.
Он не хотел признавать, что недооценил противника. Ещё недавно Октавий казался ему неопытным родственником погибшего диктатора, которому можно позволить заниматься наследством, пока настоящая власть остаётся в руках старших. Теперь становилось ясно, что молодой человек постепенно приобретает самостоятельность.
Вскоре в Риме произошёл новый политический поворот. Часть сенаторов, недовольных действиями Антония, стала искать поддержки у консулов и других влиятельных государственных деятелей. Особое значение приобрёл Марк Туллий Цицерон, который видел в противостоянии с Антонием возможность вернуть сенату политическую инициативу.
Он внимательно наблюдал за Октавием. Молодой наследник представлялся ему человеком, которого можно было использовать против Антония, хотя сам Цицерон не испытывал особого доверия к будущему преемнику Цезаря.
Однажды, беседуя с одним из своих сторонников, Цицерон произнёс:
— Молодость Октавия может оказаться нашим преимуществом.
— Ты действительно ему доверяешь?
— Доверие и политическая необходимость — разные вещи.
— Но он носит имя Цезаря.
— Именно поэтому он может быть полезен. Антоний не сможет игнорировать человека, которого поддерживают ветераны и граждане, ожидающие исполнения завещания.
— А что будет, когда Октавий станет сильнее?
Цицерон задумался.
— Тогда мы будем решать следующую задачу.
Его ответ был характерен для времени. Каждый пытался использовать обстоятельства, не задумываясь о том, что однажды созданная политическая сила может выйти из-под контроля своих создателей.
Октавий прекрасно понимал, что сенаторы не поддерживают его бескорыстно. Но ему была необходима их помощь, чтобы ограничить влияние Антония и добиться признания своих прав. Он соглашался на переговоры, выслушивал предложения, внимательно изучал намерения собеседников и не спешил раскрывать собственные планы.
Ему приходилось учиться быстро. Ошибка могла стоить не только политического положения, но и жизни.
В это время в Риме всё чаще вспоминали о легионах, стоявших за пределами Италии. Для каждого претендента на влияние они представляли особую ценность. Солдаты были связаны с памятью о Цезаре, но их верность не означала автоматического подчинения его молодому наследнику. Они привыкли следовать за командирами, которых знали лично, и оценивать человека не по родословной, а по способности вести их к победе.
Октавий понимал, что без военной поддержки его политические успехи могут оказаться временными. Но он не торопился открыто провозглашать себя полководцем. Он знал, что должен сначала укрепить собственное положение и получить признание тех, кто способен обеспечить ему реальную силу.
Антоний же действовал решительнее. Он рассчитывал на свой авторитет среди ветеранов и на связи, созданные за годы службы рядом с Цезарем. Однако его противостояние с сенатом постепенно приобретало всё более опасный характер.
Вскоре разногласия переросли в открытый конфликт.
Антоний стремился получить важное провинциальное назначение и укрепить свои позиции за пределами Рима. Сенаторы, опасавшиеся его усиления, выступали против. Октавий, в свою очередь, всё чаще оказывался на стороне тех, кто противодействовал Антонию, хотя его собственные отношения с сенатом оставались далеко не простыми.
— Ты понимаешь, что они используют тебя? — спросил один из приближённых Октавия.
— Конечно.
— Тогда почему ты продолжаешь сотрудничать с ними?
— Потому что сейчас наши интересы совпадают.
— А потом?
— Потом каждый будет отвечать за собственные решения.
— Это опасная игра.
Октавий посмотрел на собеседника.
— А ты знаешь безопасную?
Тот не нашёлся с ответом.
Постепенно молодому наследнику удалось добиться того, что его положение перестали воспринимать как случайное следствие завещания. Он уже не был просто родственником погибшего диктатора. Его имя становилось самостоятельным политическим фактором.
Но вместе с этим росла и ответственность.
Однажды вечером он получил письмо от ветерана, которого встречал несколькими неделями ранее. Старый солдат писал, что многие бывшие легионеры готовы поддержать его, если он продолжит выполнять обещания Цезаря. Однако они не хотят снова становиться пешками в борьбе между знатными людьми.
Октавий долго держал письмо в руках.
— Они правы, — произнёс он.
— В чём именно? — спросил советник.
— В том, что солдаты не должны снова платить своими жизнями за чужие политические ошибки.
— Но ты сам можешь оказаться вынужденным обратиться к оружию.
— Я это понимаю.
— Тогда почему ты так говоришь?
Октавий посмотрел на него.
— Потому что если однажды мне придётся отправить людей в бой, я должен знать, ради чего они будут сражаться.
Советник не стал отвечать. Он видел, что молодой человек начинает понимать цену власти не только как награды, но и как обязанности.
В это же время Брут и Кассий всё дальше отходили от Рима. Их положение становилось более определённым, хотя они по-прежнему не могли прийти к единому пониманию того, каким должно быть будущее республики.
Кассий считал, что необходимо как можно скорее создать собственную военную силу. Брут предпочитал сохранять видимость законности и не торопиться с действиями, которые могли бы окончательно превратить их в мятежников.
— Мы не можем бесконечно ждать, — говорил Кассий.
— Я и не предлагаю ждать бесконечно.
— Тогда нужно действовать.
— Действовать ради чего? Чтобы заменить одного правителя другим?
Кассий резко повернулся к нему.
— Ты опять возвращаешься к своим сомнениям.
— Потому что вопросы никуда не исчезли.
— Мы совершили то, что считали необходимым. Теперь нужно довести дело до конца.
— А если само наше представление о конце было ошибочным?
Кассий посмотрел на него с раздражением.
— Тогда история нас рассудит.
Брут не ответил. Он всё чаще думал о том, что история не всегда судит людей так, как они ожидают. Иногда она сохраняет их имена, но меняет смысл их поступков. Иногда превращает вчерашних освободителей в предателей, а вчерашних противников — в основателей нового порядка.
Рим продолжал двигаться к столкновению. И хотя ни одна из сторон ещё не объявляла о неизбежности новой большой войны, каждый новый политический шаг приближал её.
Октавий всё чаще смотрел на происходящее не глазами наследника, которому необходимо защитить завещание, а глазами человека, которому предстоит принимать решения за других. Он понимал, что прежний Рим уже не вернуть простым восстановлением старых учреждений. Слишком многое изменилось за последние десятилетия: армии стали самостоятельной политической силой, провинции приобрели огромное значение, богатство сосредоточилось в руках немногих, а гражданские войны разрушили доверие между римлянами.
Новая эпоха рождалась не в один день. Она складывалась из решений, ошибок, амбиций и надежд людей, которые ещё не понимали, что становятся участниками исторического перелома.
И над всем этим продолжало стоять имя Цезаря. Одни пытались освободиться от его влияния, другие стремились присвоить его наследие, третьи надеялись, что память о нём поможет удержать государство от окончательного распада. Но никто уже не мог вернуться к тому времени, когда судьба Рима зависела от одного человека.
Теперь её решали многие. И именно поэтому впереди было ещё больше борьбы.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ
ИМЯ, СТАВШЕЕ СИМВОЛОМ
Прошло некоторое время, и имя Цезаря стало приобретать значение, которого не имело прежде. При его жизни оно обозначало конкретного человека, полководца и правителя, чья судьба была тесно связана с судьбой республики. После смерти оно постепенно превратилось в символ, за который боролись люди, никогда не знавшие его лично или видевшие в нём лишь одну из сторон собственной политической борьбы.
Октавий особенно остро ощущал это противоречие. Он носил имя, которое открывало перед ним двери, но одновременно обязывало соответствовать ожиданиям, созданным не им самим.
Ему приходилось слышать, как одни обращались к нему с почтением, другие — с осторожным уважением, а третьи намеренно подчёркивали его молодость.
Однажды во время встречи с несколькими представителями римской знати один из них произнёс:
— Имя Цезаря велико, но не всякий, кто его носит, способен повторить его деяния.
Октавий спокойно ответил:
— А разве я обещал повторить их?
— Но ты пользуешься его славой.
— Я получил его имя по завещанию. Это не означает, что я могу присвоить себе его жизнь.
— Тогда что именно ты собираешься сохранить?
Октавий задумался.
— То, что было полезно Риму, и то, что не должно быть забыто людьми, которые служили ему.
— А ошибки?
— Их тоже нельзя забывать.
Сенатор усмехнулся.
— Ты говоришь осторожно.
— Потому что слишком многие уже погибли из-за людей, которые были уверены в собственной правоте.
Разговор закончился без согласия, но слова Октавия запомнились присутствующим. Он всё чаще производил впечатление человека, который не стремится подражать Цезарю во всём, а пытается найти собственный путь к власти.
Антоний воспринимал это как угрозу. Он считал, что Октавий постепенно превращает имя погибшего диктатора в самостоятельный политический инструмент и тем самым отнимает у него преимущество, которым он пользовался после мартовских ид.
Однажды Антоний сказал Лепиду:
— Когда Цезарь был жив, никто не сомневался, кто принимает решения. Теперь каждый считает себя вправе говорить от его имени.
— Разве ты сам не делаешь этого?
— Я служил ему.
— Октавий тоже его наследник.
— Он не служил с ним в походах.
— Но Цезарь выбрал его.
Антоний раздражённо отвернулся.
— Ты постоянно напоминаешь мне о завещании.
— Потому что оно никуда не исчезло.
— А я постоянно напоминаю тебе о том, что власть не передаётся по наследству так же легко, как имущество.
Лепид посмотрел на него.
— Может быть, именно поэтому вам и следовало договориться раньше.
Антоний ничего не ответил.
В это время Октавий всё чаще обращался к образу Цезаря в своих выступлениях. Но он избегал прямого подражания его манере. Он не обладал той же военной славой и не мог рассчитывать на безусловное подчинение легионов. Его преимуществом становились последовательность, умение ждать и способность находить союзников среди людей, которые сами не доверяли друг другу.
Постепенно он понял, что имя Цезаря может объединить очень разные группы населения. Для ветеранов оно означало память о походах и обещанном вознаграждении. Для простых граждан — общественные раздачи и надежду на справедливость. Для части знати — возможность сохранить собственное положение, если новый наследник сумеет удержать государство от хаоса.
Но это же имя вызывало страх у тех, кто опасался возвращения диктатуры.
Однажды на улице Октавий услышал спор двух граждан.
— Теперь у нас снова будет Цезарь, — сказал один.
— У нас уже был один. Посмотри, чем всё закончилось.
— Но он оставил наследника.
— Значит, теперь мы должны передать власть сыну?
— Он не сын по крови.
— А какая разница? Если он будет распоряжаться нами так же, как его предшественник, для нас это ничего не изменит.
Октавий остановился неподалёку, но не вмешался. Он понимал, что подобные разговоры нельзя запретить приказом. Более того, они помогали ему лучше понять настроение города.
Вечером он сказал своему советнику:
— Люди боятся не самого имени. Они боятся того, что за ним может последовать.
— И что ты собираешься делать?
— Доказать, что имя не является оправданием для произвола.
— А если они не поверят?
— Тогда придётся убеждать их поступками.
Советник внимательно посмотрел на него.
— Ты всё ещё надеешься избежать новой войны?
— Я надеюсь, что её можно отсрочить.
— Это не одно и то же.
— Я знаю.
Вскоре политическое положение стало ещё сложнее. Антоний вступал в противостояние с сенатом, а Октавий всё активнее использовал недовольство его действиями. Республиканцы надеялись, что смогут направить молодого наследника против человека, которого считали главной угрозой государству. Но они не понимали, что Октавий не намерен становиться орудием в чужих руках.
Он мог сотрудничать с сенаторами, но не собирался отказываться от собственных притязаний. Он мог говорить о восстановлении законности, но не желал терять поддержку ветеранов. Он мог осуждать произвол Антония, но не собирался признавать за сенатом исключительное право определять судьбу Рима.
Всё это делало его положение противоречивым, но одновременно давало возможность действовать между несколькими политическими силами.
Имя Цезаря постепенно переставало принадлежать только прошлому. Оно становилось частью будущего, которое ещё никто не мог описать с уверенностью.
И однажды, когда Октавий вновь встретился с ветеранами, один из них сказал ему:
— Знаешь, чего я боюсь больше всего?
— Чего?
— Что однажды мы перестанем помнить самого Цезаря и будем помнить только тех, кто воевал за его имя.
Октавий долго смотрел на старого солдата.
— Возможно, так и произойдёт.
— И тебя это не тревожит?
— Тревожит. Но я не могу заставить людей помнить прошлое именно так, как мне хочется.
— Тогда что ты можешь?
— Постараться, чтобы будущее не стало хуже прошлого.
Старик кивнул.
— Это уже немало.
Они расстались, и Октавий ещё долго думал об этой встрече. Он понимал, что имя Цезаря будет жить независимо от того, сумеет ли он добиться власти. Но то, каким смыслом это имя наполнится, во многом будет зависеть от его собственных решений.
Он не мог вернуть погибшего, не мог изменить мартовские иды и не мог заставить Рим забыть гражданские войны. Но мог попытаться воспользоваться оставленным наследием так, чтобы оно стало началом нового государственного устройства.
Пока это была только возможность, а не достигнутая цель. И впереди его ждали испытания, которые потребуют не только осторожности, но и беспощадной решительности.
Рим всё ещё спорил о прошлом, но уже жил будущим. И в этом будущем имя Цезаря должно было стать гораздо большим, чем память об одном человеке: оно превращалось в меру власти, знак исторической преемственности и символ новой эпохи, которая рождалась из крушения старой республики.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ
СУД ИСТОРИИ
В Риме всё чаще произносили имя Цезаря, но каждый вкладывал в него собственный смысл. Для одних оно означало порядок, которого республика уже не могла обеспечить. Для других — опасность, нависшую над свободой. Одни вспоминали победы полководца, другие — его милосердие к побеждённым, третьи говорили о власти, которую он сосредоточил в своих руках и которую, по их мнению, не имел права удерживать один человек.
Но за всеми этими разговорами скрывался вопрос, на который никто не мог ответить с уверенностью: что останется от государства, если его прежние законы уже не способны управлять жизнью?
В один из дней в доме Цицерона собрались несколько сенаторов. Разговор начался с положения в столице, но очень скоро вернулся к тому, что тревожило каждого из присутствующих.
— Мы слишком долго обсуждаем Цезаря, — заметил один из сенаторов. — Он мёртв. Разве этого недостаточно, чтобы Рим наконец вернулся к самому себе?
Цицерон, сидевший у стола с рукописями, поднял глаза.
— Мёртв человек, но не исчезли обстоятельства, которые сделали его власть возможной. Вы хотите вернуть прежнюю республику, не изменив ничего в самой республике. Это невозможно.
— Значит, вы оправдываете диктатуру?
— Нет. Я пытаюсь понять, почему она стала возможной.
Сенатор недовольно отодвинул чашу.
— Цезарь нарушил старые установления. Он подчинил себе сенат, распорядился судьбами провинций, раздавал должности. Он позволил себе больше, чем позволял любой гражданин до него.
— И всё же, — спокойно ответил Цицерон, — миллионы людей видели в нём не только властителя, но и человека, который прекратил бесконечные распри, расширил возможности государства и заставил Рим действовать. Вы можете осуждать его методы, но не можете заставить народ забыть результаты.
— Значит, народ всегда будет на стороне сильного?
— Народ чаще всего становится на сторону того, кто обещает избавить его от страха. Это не всегда одно и то же.
В комнате ненадолго воцарилось молчание.
Цицерон подошёл к окну. На улице шумели торговцы, спорили носильщики, проходили ветераны в старых плащах. Рим жил привычной жизнью, но за этой повседневностью ощущалась тревога. Каждый понимал, что спокойствие может закончиться в любой момент.
— Вы говорите о суде истории, — продолжил Цицерон, не оборачиваясь. — Но история не заседает в одном здании и не выносит приговор в один день. Она судит долго. Иногда столетиями. И чаще всего её решение оказывается неудобным для тех, кто при жизни считал себя победителем.
— А что она скажет о нас? — спросил молодой сенатор.
Цицерон повернулся к нему.
— Это зависит от того, что мы сделаем теперь.
В это время Октавий находился за пределами сенатских собраний, занимаясь делами наследства и постепенно укрепляя отношения с людьми, служившими его приёмному отцу. Он не обладал ни военным опытом Цезаря, ни его многолетними политическими связями. Зато у него было то, чего не имели многие его противники: время, терпение и ясное понимание того, насколько опасно торопиться.
Однажды к нему пришёл человек, прежде служивший в одном из легионов Цезаря. Он был уже немолод, на лице его оставили следы многочисленные походы.
— Я слышал, ты собираешь людей, — сказал ветеран. — Некоторые обещают нам поддержку, другие советуют ждать. Но мы хотим знать, что будет с тем, что нам обещал Цезарь.
— Ты имеешь в виду деньги?
— Не только. Землю, награды, право спокойно прожить остаток жизни. Мы отдали Риму лучшие годы. Неужели теперь должны снова доказывать, что заслужили своё?
Октавий внимательно посмотрел на него.
— Ты служил моему отцу?
— Служил. При нём я прошёл через Галльскую войну, был в Испании, участвовал в походах против Помпея.
— Тогда скажи мне: каким он был для тебя?
Старый воин задумался.
— Разным. Иногда суровым. Иногда неожиданно внимательным. Он мог заметить солдата, которого никто из начальников не замечал. Мог наказать за малодушие, но не любил бессмысленной жестокости. И ещё он умел заставить людей поверить, что они способны на большее, чем сами думали.
— А ты считал его справедливым?
Ветеран усмехнулся.
— Полководец не всегда может быть справедливым. На войне он должен выбирать, кто пойдёт вперёд, а кто останется. Но я видел, что он не забывал тех, кто шёл за ним.
Октавий помолчал.
— Я не могу обещать тебе, что всё будет так, как при нём. Я не он.
— Это мы уже поняли, — без злобы ответил старик. — Но ты носишь его имя.
— Имя не делает человека достойным наследства.
— Тогда докажи это делами.
После ухода ветерана Октавий долго оставался один. Он понимал, что именно такого разговора ему не избежать. Люди обращались к нему не только как к наследнику состояния или имени. Они ожидали, что он продолжит дело человека, которому доверяли свои жизни. И в то же время они хотели получить от него то, чего не могли добиться от других властителей.
Ему предстояло научиться отвечать на эти ожидания, не становясь их пленником.
Тем временем Антоний всё внимательнее следил за действиями молодого наследника. Он не считал Октавия равным себе. Для него тот оставался юношей, которому завещание подарило громкое имя, но не подарило опыта.
Однако он уже понимал, что недооценивать его опасно.
Вскоре между ними состоялся новый разговор.
— Ты слишком часто встречаешься с ветеранами, — сказал Антоний, когда Октавий появился в его доме.
— Они хотят знать, будет ли исполнена воля Цезаря.
— Воля Цезаря — понятие, которое каждый понимает по-своему. Неужели ты полагаешь, что можешь исполнить все его распоряжения?
— Я намерен исполнить то, что обещано гражданам и подтверждено завещанием.
— За это придётся платить.
— Я знаю.
Антоний посмотрел на него с нескрываемым раздражением.
— Ты говоришь так, словно уже распоряжаешься казной.
— Нет. Я говорю как человек, который не собирается отказываться от обязательств только потому, что они неудобны.
— Осторожнее, юноша. В Риме не любят тех, кто слишком рано начинает учить других ответственности.
— А я заметил, что здесь не любят и тех, кто напоминает о ней слишком поздно.
Антоний усмехнулся, но в его взгляде появилось холодное внимание.
— Твой отец был другим человеком. Он знал, когда следует говорить, а когда лучше промолчать.
— Возможно, поэтому он прожил так долго, как позволили ему обстоятельства, — ответил Октавий. — Но всё равно не дожил до старости.
Антоний не нашёлся с ответом. На мгновение между ними возникло присутствие третьего человека — того, чьё имя они оба носили в своих мыслях, хотя каждый понимал его по-своему.
После этой встречи Октавий окончательно убедился: Антоний не собирается добровольно уступать ему место рядом с наследием Цезаря. Но и сам он не намеревался отказываться от права распоряжаться тем, что ему было завещано.
В Риме тем временем продолжались споры о республике. Одни сенаторы требовали восстановления прежнего порядка, другие соглашались на уступки, лишь бы избежать новой войны. Многие из тех, кто прежде приветствовал убийство Цезаря, теперь начинали понимать, что устранение одного человека не уничтожило причин, породивших его власть.
История не оправдывала и не обвиняла их по одному лишь факту совершённого поступка. Она ставила перед ними более трудный вопрос: сумели ли они предложить Риму что-нибудь лучшее?
И ответа пока не было.
Марк Брут, находившийся вдали от столицы, всё чаще возвращался мыслями к последним месяцам жизни Цезаря. Он вспоминал не только заседания сената и разговоры заговорщиков, но и те моменты, когда Цезарь проявлял к нему доверие. Эти воспоминания не могли изменить совершённого, однако не позволяли ему считать собственный поступок простым и окончательным решением.
— Мы хотели освободить Рим, — сказал он однажды Кассию. — Но разве свобода может начаться с убийства и продолжиться страхом?
Кассий посмотрел на него устало.
— Ты снова сомневаешься.
— Я сомневаюсь не в том, что Цезарь слишком далеко зашёл. Я сомневаюсь в том, что мы знали, что делать после него.
— Мы не могли предвидеть всего.
— Тогда, возможно, нам следовало подумать об этом прежде.
Кассий ничего не ответил. Он понимал, что Брут произносит слова, которые и самому ему приходили в голову, но признать их означало бы подвергнуть сомнению не только решение, принятое в сенате, но и всё, чем они оправдывали собственную жизнь.
Время продолжало двигаться вперёд, не спрашивая согласия ни у победителей, ни у побеждённых.
И постепенно становилось ясно: Цезаря будут судить не только за то, что он сделал, но и за то, что произошло после его смерти. Его противники должны будут ответить за то, что не сумели восстановить республику. Его наследники — за то, как распорядились полученной властью. А сам Рим — за то, почему однажды позволил судьбе государства оказаться в руках одного человека.
В этом и заключалась трудность исторического суда: он никогда не ограничивается одним именем.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ
ПОБЕДИТЕЛИ И ПОБЕЖДЁННЫЕ
Прошло некоторое время, и политическая борьба в Риме стала приобретать всё более определённые очертания. Противостояние Антония и Октавия уже нельзя было считать обычным спором о наследстве. За ним стояли войска, провинции, деньги, старые привязанности и новые союзы. Каждый из них понимал, что уступка сегодня может обернуться поражением завтра.
Антоний всё ещё располагал значительным влиянием. Он был опытным военачальником, знал римскую политику и имел за плечами годы службы рядом с Цезарем. Его поддерживали многие ветераны, привыкшие видеть в нём одного из главных людей прежнего полководца.
Октавий действовал иначе. Он не пытался немедленно соперничать с Антонием на поле военного опыта. Его сила заключалась в постепенном приобретении сторонников и в том, что он сумел представить себя законным продолжателем воли Цезаря.
Но положение обоих оставалось непрочным.
Особенно обострился вопрос о провинциях. Антоний стремился получить в управление Цизальпийскую Галлию, рассчитывая укрепить там собственное положение. Однако сенат передал эту провинцию Дециму Бруту, одному из тех, кто участвовал в убийстве Цезаря, но теперь пытался сохранить влияние в государстве.
Антоний воспринял это решение как прямой вызов.
— Они хотят лишить меня возможности действовать, — сказал он Лепиду. — Сначала обещают восстановить республику, а затем распределяют провинции так, будто ничего не произошло.
— Сенат опасается тебя, — ответил Лепид. — И потому старается ограничить твою власть.
— А Октавия они не опасаются?
— Пока считают его полезным.
Антоний рассмеялся.
— Полезным! Вчера он был мальчишкой, которому оставили наследство. Сегодня его приглашают к себе люди, ещё недавно называвшие его неопытным. Завтра они, вероятно, объявят его спасителем республики.
— Не исключено, что они действительно надеются использовать его против тебя.
— Они ошибаются, если думают, что смогут управлять им.
Лепид внимательно посмотрел на собеседника.
— Возможно. Но и тебе не следует превращать каждый спор в повод для войны.
Антоний подошёл к окну. Он видел, как по улице проходят вооружённые люди, и понимал, что политические решения уже начинают зависеть не столько от речей в сенате, сколько от готовности легионов выполнить приказ.
— Война уже близко, — произнёс он. — Вопрос лишь в том, кто первым решится назвать её своим именем.
Октавий, со своей стороны, тоже понимал, что мирное противостояние не может продолжаться бесконечно. Он укреплял связи с теми, кто был недоволен Антонием, и всё чаще обращался к сенаторам, которые видели в нём возможного союзника.
Среди них находился Цицерон.
Их встреча состоялась в обстановке внешнего уважения, но оба прекрасно понимали, что каждый преследует собственные цели.
— Вы полагаете, что я должен поддержать сенат? — спросил Октавий.
— Я полагаю, что Риму необходима сила, которая не позволит Антонию распоряжаться государством по собственному усмотрению.
— А если эта сила окажется в моих руках?
Цицерон внимательно посмотрел на молодого человека.
— Тогда вам придётся доказать, что вы способны пользоваться ею иначе, чем ваш приёмный отец.
— Вы хотите, чтобы я помог восстановить республику?
— Я хочу, чтобы республика перестала зависеть от прихотей одного человека.
— Даже если этот человек будет полезен государству?
Цицерон слегка улыбнулся.
— Вы задаёте опасные вопросы для человека, который ещё не успел доказать, что достоин власти.
— Я предпочитаю задавать их сейчас, а не тогда, когда на них уже нельзя будет ответить.
Старый оратор на мгновение задумался.
— Ваш отец тоже умел задавать вопросы. Но со временем он стал отвечать на них один.
— Вы его ненавидели?
— Нет. И именно поэтому мне было трудно с ним спорить. Он обладал редким даром убеждать людей, что его решение необходимо. Но необходимость, однажды признанная, легко становится оправданием для всего.
Октавий выслушал его молча.
— А вы верите, что я сумею избежать этой ошибки?
— Я не верю политикам на слово, молодой человек. Даже тем, которых поддерживаю.
Это было сказано без грубости, но вполне определённо. Октавий понял, что Цицерон предлагает ему союз, а не доверие.
— Тогда, возможно, нам стоит начать с общего дела, — произнёс он.
— Это разумнее, чем начинать с обещаний.
Однако союз с сенатом не делал Октавия свободным от необходимости учитывать собственные интересы. Он знал, что многие из его новых сторонников ещё недавно желали видеть в нём лишь удобное средство против Антония. Если обстоятельства изменятся, они могут так же легко от него отказаться.
Поэтому он продолжал укреплять отношения с ветеранами и не забывал о людях, которые служили Цезарю. Для них его имя имело особое значение, но одного имени было недостаточно. Им нужны были уверенность, вознаграждение и понимание того, ради чего они должны снова поднимать оружие.
Вскоре стало ясно, что противостояние перерастает в открытую борьбу.
Антоний направился к Цизальпийской Галлии, чтобы добиться передачи ему провинции силой. Децим Брут отказался уступить. Сенат поддержал его, а консулы Гирций и Панза получили поручение выступить против Антония. Октавий также оказался вовлечён в военные действия, хотя его положение оставалось необычным: он действовал рядом с людьми, которые ещё недавно относились к нему с недоверием.
В апреле 43 года до нашей эры войска столкнулись у Мутины.
Сражение было тяжёлым. Антоний не сумел добиться поставленной цели и вынужден был отступить, но его армия не была уничтожена. Консулы Гирций и Панза погибли, и их смерть изменила положение Октавия. Он оказался во главе значительной военной силы, но теперь сенаторы, ещё недавно нуждавшиеся в его помощи, стали смотреть на него с опасением.
Победа оказалась странной. Противник отступил, однако двое высших должностных лиц государства погибли, а молодой наследник Цезаря получил возможность распоряжаться войсками, которые прежде подчинялись консулам.
В одном из лагерей после сражения Октавий разговаривал с командиром легиона.
— Антоний отступил, — сказал тот. — Теперь сенат должен быть доволен.
— Сенат будет доволен, пока считает нас полезными.
— Ты не доверяешь им?
— Я не доверяю обстоятельствам, которые меняются быстрее человеческих обещаний.
— Но ведь мы сражались вместе с консулами.
— Да. И оба они погибли. Не думаю, что сенат уже решил, как поступить с их армией.
Командир помолчал.
— А что решишь ты?
Октавий посмотрел в сторону, где за горизонтом ещё поднимался дым недавнего боя.
— Я должен сохранить людей. Они не виноваты в том, что римские политики не умеют договориться.
Он понимал, что отныне его решения будут оценивать не только по тому, насколько успешно он исполняет чужие поручения. Теперь ему предстояло самостоятельно отвечать за армию, за её безопасность и за её будущее.
В Риме известие о гибели консулов вызвало тревогу. Сенаторы надеялись, что после поражения Антония положение изменится в их пользу. Но они не учли, что Октавий уже не был прежним юношей, которого можно было привлечь громким именем и затем отодвинуть в сторону.
Когда он потребовал для себя консульства, сенат попытался сопротивляться. Однако в августе 43 года до нашей эры Октавий вошёл в Рим во главе войск и добился своего избрания консулом.
Это был важный поворот. Человек, которому недавно приходилось доказывать своё право на наследство, теперь получил высшую республиканскую должность не только благодаря поддержке сенаторов, но и благодаря силе легионов.
Вскоре стало очевидно, что прежнее противостояние Антония и Октавия не может завершиться простой победой одного из них. Оба нуждались в союзе, который позволил бы им удержать власть и расправиться с теми, кто продолжал сопротивляться.
К ним присоединился Лепид.
В ноябре 43 года до нашей эры трое военачальников заключили соглашение, вошедшее в историю как Второй триумвират. В отличие от прежнего союза Цезаря, Помпея и Красса, это объединение получило официальные полномочия и право принимать решения, затрагивавшие основы государственного устройства.
Рим вновь оказался перед лицом власти, сосредоточенной в руках немногих.
Вслед за соглашением начались проскрипции. Составлялись списки людей, объявленных врагами государства. Их имущество подлежало конфискации, а сами они могли быть убиты без обычного судебного разбирательства. В этих списках оказались не только политические противники триумвиров, но и те, кто просто обладал богатством, влиянием или вызывал чью-либо личную неприязнь.
Одним из самых известных погибших стал Цицерон.
Его гибель стала трагическим завершением долгой борьбы человека, который всю жизнь защищал республиканские идеалы, но в последние годы пытался использовать политические силы, не подчинявшиеся его представлениям о законе.
Октавий не остановил казнь. Антоний добивался её особенно настойчиво. В этом решении молодой наследник сделал выбор, последствия которого уже невозможно было отменить.
Так победители вновь разделили между собой власть, но вместе с ней приняли и ответственность за новую волну насилия.
В это время Брут и Кассий находились на Востоке. Они собирали силы, надеясь продолжить борьбу и вернуть себе возможность влиять на судьбу республики. Их армия росла, но вместе с ней увеличивалось и понимание того, что столкновение с триумвирами неизбежно.
Брут однажды спросил Кассия:
— Ты всё ещё считаешь, что мы поступили правильно?
Кассий долго не отвечал.
— Я считаю, что Цезарь не должен был становиться единственным хозяином Рима.
— Но теперь у нас три хозяина вместо одного.
— Пока три. А потом, возможно, останется один.
Брут посмотрел на него с горечью.
— И ради этого мы пролили его кровь?
— Мы сделали то, что считали необходимым. Теперь отступать поздно.
Брут не стал спорить. Он понимал, что Кассий говорит не только о политике. Он говорил о невозможности вернуться к прежней жизни, к тем дням, когда ещё можно было выбирать, не зная, сколько человеческих судеб окажется связано с этим выбором.
Впереди была новая война. И на этот раз противники уже не могли надеяться, что достаточно устранить одного человека, чтобы изменить ход истории.
Рим вступал в эпоху, в которой победа всё чаще означала не освобождение, а право распоряжаться судьбой побеждённых. И каждый, кто поднимал оружие во имя республики, должен был спросить себя, не приближает ли он тем самым окончательное исчезновение того государства, которое собирался спасти.
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ
БЕССМЕРТИЕ И ЗАБВЕНИЕ
Восток готовился к новой войне. Войска Брута и Кассия собирались в провинциях, города выбирали, кому подчиниться, наместники старались угадать, за кем окажется будущее. После убийства Цезаря прошло уже достаточно времени, чтобы стало ясно: республика не вернулась. Вместо неё возникло новое противостояние, в котором прежние противники диктатуры сами вынуждены были становиться военачальниками и распоряжаться армиями.
Брут не любил военных лагерей. Ему казалось, что шум оружия заглушает человеческую мысль, а привычка решать всё силой постепенно лишает человека способности различать правоту и выгоду. Но он понимал, что без армии его слова останутся лишь воспоминанием о республике, которой уже не существовало.
Однажды вечером он сидел у входа в шатёр, когда к нему подошёл молодой офицер.
— Господин, люди спрашивают, когда мы выступим.
— Они хотят сражаться?
— Они хотят знать, за что им предстоит погибать.
Брут поднял глаза.
— А ты сам знаешь?
Офицер замялся.
— Я служу республике.
— Это слово легко произносить. Но что ты под ним понимаешь?
— Закон, сенат, право гражданина не бояться произвола.
— Хорошо. А если ради защиты закона придётся нарушить его? Если ради свободы мы снова будем вынуждены подчинить людей военной власти?
Молодой человек не нашёл ответа.
Брут отпустил его и долго смотрел на огни лагеря. Он всё чаще замечал, что его собственные убеждения становятся сложнее, чем прежде. Когда-то он верил, что устранение Цезаря откроет путь к восстановлению прежнего порядка. Теперь же видел, что одного поступка недостаточно, чтобы вернуть государству утраченное доверие.
Кассий относился к происходящему иначе. Он был убеждён, что исход борьбы решит не сила убеждений, а сила войск. Он внимательно следил за снабжением, дисциплиной, действиями наместников и отношениями между командирами. Ему не нравились сомнения Брута, которые, как он считал, могли ослабить армию в решающий момент.
— Ты слишком много думаешь о том, что скажут потом, — заметил он во время одного из разговоров.
— А разве мы не должны думать о последствиях?
— Сейчас нужно думать о победе.
— А если победа приведёт к тому, что мы сами станем такими же, как те, против кого выступили?
Кассий резко повернулся к нему.
— Ты хочешь отказаться от борьбы?
— Нет. Я хочу понимать, ради чего мы её ведём.
— Ради того, чтобы никто больше не мог объявить себя хозяином Рима.
Брут не ответил. Он знал, что Кассий тоже испытывает сомнения, но предпочитает скрывать их за решительностью.
Тем временем триумвиры готовились к походу на Восток. Антоний и Октавий понимали, что силы Брута и Кассия представляют серьёзную угрозу. Пока их противники сохраняли армию и контроль над восточными провинциями, власть триумвирата оставалась непрочной.
В 42 году до нашей эры произошло сражение при Филиппах.
Первая битва не принесла окончательного решения. Войска Кассия потерпели поражение от сил Антония, тогда как войска Брута добились успеха против части армии Октавия. Однако Кассий, не имея полной картины происходящего, решил, что всё потеряно. Вскоре он покончил с собой.
Когда Брут узнал о его смерти, он долго не мог произнести ни слова.
— Он не должен был погибнуть так, — сказал один из приближённых.
— Никто из нас не должен был погибнуть так, — ответил Брут.
Он понимал, что теперь ответственность за оставшуюся армию лежит прежде всего на нём. Но поражение, смерть Кассия и приближение новых сил противника тяжело давили на его людей.
Через некоторое время состоялось второе сражение. На этот раз войска триумвиров одержали решительную победу. Армия Брута была разбита, и он, не желая попасть в руки победителей, покончил с собой.
Так завершилась борьба двух людей, которые участвовали в убийстве Цезаря, надеясь спасти республику. Они не увидели, как окончательно сложится новый порядок, и не узнали, что их противники тоже вскоре начнут бороться друг с другом.
Весть о победе при Филиппах разошлась по Риму. Одни радовались окончанию войны, другие опасались новых расправ. Многие семьи потеряли близких, многие города лишились прежних покровителей. Победители получили возможность распределять провинции и имущество побеждённых, но вместе с этим унаследовали и новые противоречия.
Антоний укреплял своё положение на Востоке. Октавий возвращался к делам Италии, где ему предстояло решать вопросы ветеранов, земельных наделов и отношений с римской знатью. Лепид постепенно отдалялся от главных политических решений.
Власть триумвиров не была единой. Каждый из них сохранял собственные интересы, собственные армии и собственное представление о будущем государства.
Антоний всё больше времени проводил на Востоке. Там он познакомился с Клеопатрой, которая вновь стала важнейшей фигурой в политике региона. Их отношения соединили личное влечение и государственный расчёт. Египет располагал богатствами, необходимыми для содержания армии, а Антоний мог обеспечить царице поддержку в борьбе за сохранение власти.
Октавий же всё настойчивее стремился закрепить своё положение в Италии.
В 40 году до нашей эры после новых столкновений и переговоров Антоний и Октавий заключили соглашение в Брундизии. Они вновь разделили сферы влияния, пытаясь сохранить союз, который уже начинал трещать. Лепид оставался участником триумвирата, хотя его самостоятельная роль становилась всё менее значительной.
Но мир не устранял противоречий. Он лишь откладывал их окончательное разрешение.
Прошли годы. Октавий постепенно избавлялся от соперников и укреплял своё положение. После борьбы с Секстом Помпеем, который ещё долго сохранял влияние на море, он сосредоточился на противостоянии с Антонием. Союз последнего с Клеопатрой давал его противникам возможность представить конфликт не просто как борьбу двух римских политиков, а как противостояние интересов Рима и восточной державы.
В 31 году до нашей эры у мыса Акций произошло решающее морское сражение. Флот Антония и Клеопатры потерпел поражение. В следующем году Октавий вторгся в Египет. Антоний и Клеопатра покончили с собой, а Египет был присоединён к римским владениям.
Октавий остался единственным человеком, обладавшим достаточной силой, чтобы определять судьбу государства.
В 27 году до нашей эры он получил почётное имя Август. Формально республиканские учреждения были сохранены, сенат продолжал заседать, должности избирались, а старые названия не исчезли. Но действительная власть сосредоточилась в руках одного человека, который сумел придать единоличному правлению устойчивую форму.
Так завершилась долгая эпоха гражданских войн.
И всё же, когда в Риме говорили об Августе, никто не мог забыть имя человека, с которого началась эта цепь событий. Цезарь был убит задолго до того, как его наследник достиг вершины власти, но именно его имя стало основой нового государственного устройства.
Однажды пожилой римлянин, наблюдавший за праздничным шествием в честь Августа, сказал своему внуку:
— Ты видишь этих людей? Они приветствуют победителя.
— Разве он не заслужил этого?
— Возможно. Но победитель не всегда тот, кто выиграл последнюю битву.
— А кто же?
Старик задумался.
— Иногда победителем оказывается тот, чьё дело продолжается после его смерти. Хотя сам он уже не может увидеть, во что это дело превратилось.
Мальчик посмотрел на статуи, установленные вдоль улицы.
— Значит, Цезарь тоже победил?
— Не знаю, — ответил старик. — Он хотел оставить после себя великий Рим. Но не успел увидеть, каким станет этот Рим. А мы, живущие теперь, не всегда понимаем, чего стоила нам его победа.
Они продолжили путь вместе с толпой.
История действительно сохранила имя Цезаря. Его военные походы изучали полководцы, его речи читали ораторы, его политические решения обсуждали государственные деятели. Его имя превратилось в титул, который позднее перешёл к другим правителям и стал обозначать саму идею верховной власти.
Но бессмертие имени не означало бессмертия человека. Оно не возвращало ему утраченную жизнь, не исправляло совершённых ошибок и не давало возможности объяснить свои поступки тем, кто судил его спустя поколения.
Время сохранило многое, но не всё. Оно оставило потомкам деяния, свидетельства и противоречивые рассказы, однако не могло вернуть голос самому человеку.
И, быть может, именно здесь начинался самый трудный вопрос: что дороже — остаться в памяти человечества или прожить собственную жизнь, не пытаясь заранее распорядиться тем, что о тебе скажут после смерти?
Цезарь получил бессмертие, которого не мог знать при жизни. Но цену этого бессмертия заплатили не только он и его современники. Её продолжали платить поколения людей, для которых его имя стало символом власти, величия, опасности и человеческого честолюбия.
ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ
ЦЕНА ВЕЧНОСТИ
Прошли столетия, но имя Цезаря не исчезло. Государства сменяли друг друга, рушились империи, менялись границы и языки, а его жизнь продолжала привлекать внимание людей, которые никогда не видели Рима и не могли представить себе шум его форумов.
Его имя стало частью мировой истории. Одни восхищались полководцем, сумевшим подчинить огромные территории и изменить устройство государства. Другие видели в нём человека, который разрушил республику ради личной власти. Третьи пытались отделить его политические решения от военных достижений, его государственный талант — от честолюбия, его милосердие — от жестокости, проявленной в завоевательных войнах.
Но чем дальше уходило время, тем труднее становилось вынести простой приговор.
Однажды молодой ученик спросил своего наставника:
— Учитель, почему люди продолжают изучать Цезаря? Ведь прошло столько веков. Его государство давно исчезло.
— Потому что исчезнувшее государство не означает исчезновения человеческих вопросов, — ответил наставник.
— Каких вопросов?
— Что делает человека великим? Имеет ли он право распоряжаться судьбой других людей? Может ли сильный правитель принести пользу государству, разрушая его старые законы? Где проходит граница между необходимостью и произволом?
Ученик задумался.
— Значит, Цезарь был прав?
— Я не сказал этого. И не сказал обратного. История редко бывает справедливой к тем, кто требует от неё простого ответа.
— Но ведь он победил.
— Он победил своих противников. Однако победа над противниками ещё не означает победы над временем.
Наставник подошёл к полке и достал старую книгу.
— Посмотри на эти страницы. Здесь описаны его походы, политические решения, его борьба за власть. Но за каждым событием стояли люди. Солдаты, которые оставляли дома и семьи. Жители городов, переживавшие осады. Сенаторы, боявшиеся потерять влияние. Граждане, которые хотели мира и надеялись, что сильный человек сумеет его обеспечить. История сохраняет имя полководца, но не всегда сохраняет имена тех, чьи жизни изменились из-за его решений.
— Значит, великий человек не всегда делает великими других?
— Именно. Иногда он поднимает государство, но оставляет после себя людей, которым ещё долго приходится расплачиваться за его замыслы.
В этих словах заключалась одна из самых трудных сторон судьбы Цезаря. Он действительно обладал выдающимися способностями. Умел видеть возможности там, где другие видели препятствия. Обладал редкой решительностью, умел убеждать, приспосабливаться к обстоятельствам и действовать в тот момент, когда промедление становилось опасным.
Но он был человеком своего времени. Его честолюбие не знало скромных границ, а стремление к власти постепенно стало частью его представления о собственном предназначении. Он мог проявлять милосердие к побеждённым, но не отказался от войн, принёсших Риму новые земли и богатства ценой огромных человеческих потерь. Он стремился укрепить государство, однако его власть всё сильнее зависела от личной преданности армии и от его собственного авторитета.
Он не был ни безупречным спасителем, ни чудовищем, каким его порой изображали противники. Он был человеком, наделённым исключительным талантом и не менее исключительной волей, человеком, чьи достоинства и недостатки оказались одинаково значительными для судьбы Рима.
В этом заключалась его трагедия. Цезарь сумел изменить государство, но не сумел создать такой порядок, который мог бы спокойно существовать без него. Его убийцы надеялись уничтожить единоличную власть, но не смогли вернуть прежнюю республику. Его наследник воспользовался открывшейся возможностью и создал новую систему правления, сохранив старые учреждения, но изменив их действительное значение.
Именно поэтому история Цезаря не закончилась в тот день, когда он упал у подножия статуи Помпея.
Она продолжилась в судьбе Августа, в устройстве империи, в судьбах провинций, в законах, которые пережили своих создателей, и в самом языке человечества. Имя Цезаря стало нарицательным, а позднее его варианты вошли в титулатуру правителей разных стран. Человек, который когда-то стремился стать первым в Риме, оказался связан с самой идеей верховной власти на века.
Но что осталось от него самого?
Его современники помнили живого человека: его походку, голос, манеру говорить, привычки, отношение к друзьям и врагам. Они знали его слабости, видели его гнев, замечали усталость. Некоторые любили его, другие ненавидели, третьи боялись. Для них он не был бронзовой статуей и не был именем из книги. Он был человеком, рядом с которым можно было стоять, спорить, служить, бороться или погибнуть.
Позднейшие поколения получили уже другой образ. В нём постепенно исчезали частные черты, а на первый план выходили великие события. Человек превращался в историческую фигуру, а историческая фигура — в символ.
Такова участь тех, кто оставляет после себя слишком большое наследие. Потомки начинают спорить не о том, каким человек был на самом деле, а о том, каким он должен быть в их собственном представлении. Каждый выбирает из его жизни то, что подтверждает собственные убеждения.
Для одних Цезарь становился примером государственного гения, для других — предупреждением о том, к чему приводит чрезмерная концентрация власти. Для одних он был создателем нового Рима, для других — разрушителем старого. И каждый находил в его судьбе подтверждение своей правоты.
Но человек не может вместиться в одну оценку.
Он может быть велик в одном и ошибаться в другом. Может совершать поступки, которыми восхищаются потомки, и одновременно оставлять после себя последствия, которые невозможно назвать благом. Его талант не отменяет ответственности, а историческая значимость не освобождает от суда.
Вечером, когда над древним городом опускались сумерки, одинокий путник остановился возле руин старого форума. Он долго смотрел на камни, пережившие множество поколений, и пытался представить себе Рим таким, каким его видел Цезарь.
Он представлял шум площади, споры сенаторов, шаги легионеров, голоса торговцев, тревогу перед войной и торжество после победы. Представлял человека, который проходил по этим улицам, не зная, что его имя переживёт и город, и государство, и саму эпоху, в которой он жил.
Путник подумал о том, сколько людей когда-то верили, что их время никогда не закончится. Они строили дома, заключали союзы, начинали войны, надеялись на любовь и боялись смерти. Многие из них исчезли без следа. Другие сохранились в памяти благодаря одному поступку, одному решению или случайному упоминанию в чужом рассказе.
А Цезарь остался.
Но остался ли он таким, каким был?
Возможно, нет. Возможно, ни один человек не способен полностью сохраниться в памяти потомков. С каждым новым поколением к его образу прибавляется что-то чужое: чужие надежды, страхи, политические расчёты, восхищение и неприязнь. И всё же за всеми этими слоями продолжает угадываться человек, который однажды родился в Риме, рос среди его тревог, стремился к власти, любил, терял близких, побеждал, ошибался и в конце концов погиб от рук тех, кто считал его угрозой свободе.
Он не знал, что станет бессмертным в памяти человечества. Не мог знать, что его имя будут произносить на языках, которых ещё не существовало, и что люди через две тысячи лет будут спорить о его поступках.
Он хотел оставить после себя великий Рим. Но оставил не только государственные преобразования, военные победы и политическое наследие. Он оставил вопрос о том, может ли один человек изменить судьбу целого мира и где заканчивается право великого человека действовать ради будущего, если цена этого будущего становится непосильной для других.
На этот вопрос не существует окончательного ответа. Каждая эпоха будет возвращаться к нему, потому что каждая эпоха сталкивается с людьми, которые считают себя способными изменить мир и ради этого требуют от современников всё новых жертв.
И, быть может, именно поэтому история Цезаря не стареет.
Вечность не сделала его безгрешным. Она не оправдала его решений и не отменила страданий, связанных с его победами. Она лишь сохранила его судьбу для новых поколений, предоставив им возможность снова и снова судить человека, которого давно нет среди живых.
Такова цена бессмертия: человек уходит, а его имя продолжает жить собственной жизнью, иногда уже не имеющей ничего общего с тем, кем он был.
И всё же за громким именем, за легендами и историческими спорами остаётся самое простое и самое важное — человеческая жизнь, единственная, которую невозможно вернуть. Ни власть, ни слава, ни победы не способны продлить её по желанию человека. И, возможно, в этом заключается последняя истина судьбы Цезаря: он сумел покорить огромный мир, но не сумел победить собственную смертность.
Человек ушёл. Имя осталось. А суд истории продолжается.
ЭПИЛОГ. ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО НЕ СМОГЛО ПОГРЕСТИ ВРЕМЯ
В истории остаются имена, которые невозможно отделить от эпохи. Но иногда случается обратное: эпоха сама начинает восприниматься через имя одного человека.
Так произошло с Гаем Юлием Цезарем.
Он родился в Риме, который ещё сохранял древние республиканские традиции, но уже был раздираем борьбой богатых и бедных, честолюбивых политиков и военных вождей. Он видел слабость государства, участвовал в его противоречиях, использовал его возможности и в конечном счёте стал человеком, чья воля определяла судьбу огромных территорий.
Он не был случайным властителем, оказавшимся на вершине благодаря одному счастливому обстоятельству. Его путь был долгим и сложным. Он знал поражения, опасность изгнания, политические унижения, военные трудности и предательство. Он умел ждать, но не любил подчиняться. Он мог быть великодушным и суровым, обаятельным и беспощадным, осторожным и дерзким.
В нём соединялись качества, которые редко встречаются в одном человеке: военный талант, политическое чутьё, литературные способности, умение говорить с людьми и способность принимать решения в обстоятельствах, когда промедление могло стоить победы.
Но никакие способности не избавили его от главной человеческой слабости — убеждения, что собственная воля способна преодолеть почти любые пределы.
Он хотел изменить Рим, но не сумел убедить всех, что его новый порядок может существовать без него. Он прощал врагов, но не всегда понимал, что прощение не обязательно рождает благодарность. Он стремился к единству государства, но его власть усиливала страх перед будущим, в котором республиканские свободы могли окончательно исчезнуть.
Его убийство не стало спасением республики. Оно лишь открыло новую страницу гражданской войны, в которой погибло ещё немало людей. Победители разделили между собой власть, а затем один из них — его наследник Октавиан Август — создал государство, которое просуществовало столетиями.
В этом заключалось историческое противоречие: убийцы Цезаря не смогли уничтожить созданное им направление истории, а его наследник сумел воспользоваться тем, что сам Цезарь не успел завершить.
Но судьба человека не измеряется только тем, кто воспользовался его наследием.
Цезарь оставил потомкам не только политический пример. Он оставил свидетельства своего времени, тексты о войнах, решения, изменившие устройство государства, и образ личности, которую невозможно понять, не рассматривая одновременно её величие и её противоречия.
Мы не обязаны оправдывать его, чтобы признать его масштаб. Не обязаны осуждать всё, что он сделал, чтобы увидеть цену его стремления к власти. И не должны превращать его в безупречного героя лишь потому, что история сохранила его имя.
Возможно, настоящее уважение к прошлому начинается именно там, где заканчивается слепое восхищение.
Человек, которого не смогло погрести время, остаётся перед нами не памятником, а судьбой. И каждый, кто обращается к ней, должен помнить: за великими историческими событиями всегда стоят живые люди, для которых история не была книгой. Она была их единственной жизнью.
Цезарь ушёл более двух тысяч лет назад. Но его судьба продолжает напоминать о том, что власть может изменить государство, слава — пережить человека, а память — оказаться сильнее смерти. Однако ни одна из этих сил не освобождает человека от ответственности за то, что он совершает, пока живёт.
Именно в этом, быть может, и заключается настоящая цена бессмертия.
ОТ АВТОРА
Об исторической основе и художественном вымысле
Роман «Цена бессмертия» основан на реальных исторических событиях I века до нашей эры, связанных с жизнью, политической деятельностью, военными походами и гибелью Гая Юлия Цезаря, а также с последующей борьбой за его наследие и становлением Римской империи.
При создании произведения автор опирался на известные исторические сведения, античные свидетельства, биографические материалы и исследования, посвящённые эпохе поздней Римской республики. Основные события, даты, исторические личности и важнейшие политические процессы по возможности сохранены в соответствии с общепринятыми историческими представлениями.
Вместе с тем роман является художественным произведением, а не документальной биографией. Многие диалоги, внутренние монологи, личные переживания героев, их частные разговоры и обстоятельства отдельных встреч созданы авторским воображением. Там, где исторические источники не дают исчерпывающих сведений, автор использовал художественную реконструкцию, стремясь передать дух эпохи, психологию действующих лиц и сложность человеческих отношений.
Некоторые исторические персонажи наделены в произведении индивидуальными чертами, а их мотивы и переживания раскрыты средствами художественной прозы. Подобные эпизоды не следует воспринимать как дословно подтверждённые историческими документами свидетельства.
Особое место в романе занимает философское осмысление личности Цезаря, природы власти, ответственности перед современниками и потомками, противоречий между личным честолюбием и государственными интересами, а также самой идеи исторического бессмертия.
Автор не ставил перед собой задачу вынести однозначный приговор историческому деятелю или представить его исключительно героем либо злодеем. Цель произведения — показать сложного человека своей эпохи, чьи способности, решения, победы, ошибки и трагическая гибель оказали влияние на судьбы миллионов людей и ход мировой истории.
Историческая действительность в романе служит основой художественного повествования, а авторский вымысел — средством глубже раскрыть человеческую сторону событий, которые изменили судьбу Рима и оставили неизгладимый след в истории человечества.
/ 01.11.2007 /
Свидетельство о публикации №226111600004