Иерофант

— Говорят, он был простым сапожником? — Был, да не простым. Сапоги шил из тонкой кожи, да башмаки точёные. Для господских женок, очень дорогие. И даже лавку держал, на Сапожной улице. Нет, не у Рыночной площади — возле Магистратуры. Ну, та лавка под красным сапожком… там этот, толстый такой, как его… Так это брат евойный. — Да не может быть… — Чистую правду говорю. Они же в четвёртом поколении кожи кроят. И сам-то он кроил, и в подмастерьях у отца своего ходил с другими братьями-то… И сам-то мастером был, да не просто мастером, а с золотыми руками — буквально кусочки кожи в золото превращал. Только знать да богачей обслуживал, да сам через это богат сделался. А через богатство — стал невоздержан: ни в еде меры не знал, ни в винопитии, ни в утехах плотских.
Да вот только недолго это продолжалось. И говорят, что как-то рано поутру проснувшись, он выгнал из дома всех девок весёлых, да выкатил из подвалов на улицу все запасы вина… Вот уж лет двадцать прошло, а про то, как вся Сапожная улица неделю дорогим вином упивалась, все горожане помнят. Лавку да мастерскую братьям своим меньшим оставил, да и ушёл из города.
А куда — неведомо. Одни говорят — к Святым местам ходил, другие — что всё то время по миру скитался, на подаяния жил… Может, и то и то правда… Да вот я точно знаю, что когда возвратился он годков через пять — его и не признали-то сразу. Другим человеком вернулся. А кто-то даже говорит, что и не человек он боле, но Ангел Божий во плоти человеческой…

…А я вам говорю, святой он. И чудеса взаправду творит. И я сам тому свидетель.
Десять лет назад тому было, задолго до того, как прочие церковные попы да иереи его в первосвященники выбрали — за святость-то его. Работал я, стало быть, у каменщиков в помощниках-подмастерьях, делал, что велено: камни тесал, раствор месил, леса собирал да разбирал. И платили нам по-честному, полновесным серебром, да каждую неделю. И не задерживали.
И казалось, живи да радуйся: и сила в тебе, и здоровье крепко… не то, что сейчас. И денег вроде хватать должно. Ну да не хватало — уж больно быстро познакомился я с грехом бражничества. А уж дух-то винный, да на можжевельнике, что в корчме «У Западных ворот» подают… ну как не пристраститься? И вскоре мне уже нехватать стало. На жизнь-то пьяную-разгульную.
На еду-то хватало — уж миску с бобами в корчме всегда подадут, да если денег-то с собой нет — на счёт Гильдии запишут. А вот на духа-то и не хватало, потому как я жить-то без бутылки уже и не мог. Утром без глотка руки трясутся, днём мешки не таскаются, да на верхние этажи не поднимаются, а вечером — без полштофа-то и заснуть не могу...
Вот и стал я вечерами, по пути из корчмы до дому, безобразничать, да у одиноких прохожих в подворотнях кошельки отбирать. Натянешь капюшон на глаза, прижмёшь бедолагу к каменной стене, кулак пудовый ему покажешь и шепчешь вкрадчиво: мол, жизнь твоя мне не надобна, а вот кошелёчком-то не побрезгую. И отдавали. Как миленькие. И уходили с Богом.
Но не все. Несговорчивые тоже попадались… С ними-то у меня разговор короткий был, потому как всегда с собой молоточек носил камнетёсный, головку коему тряпицей обмотал — для мягкости, стало быть, чтобы только тюкнуть по башке-то, да кости чтоб не проломить…

…Не часто я промышлял, стало быть, разбойным делом-то… И страже не попадался, хоть и знал, что по краю хожу — по краю помоста висельного.
И вот как-то, в мышиный час, иду переулком. А впереди бедолага бредёт, не быстро, да и вокруг никого. Мой клиент, стало быть. Догоняю его в три прыжка и только руку занёс, чтобы посильнее его о стену приложить, как он сам ко мне-то и поворачивается… и руки протягивает.
И говорит: — Ну, здравствуй, Оголец, никак кошелёк тебе мой надобен? Так не имею я кошелька-то. И денег уже семь лет в руки не беру, ибо всё зло от них.
И оторопел я, столбом встал, потому как Огольцом меня только мать-покойница звала, в детстве-то, пока не преставилась. Это рыбку малую, гладенькую и бесчешуйную в наших Речных землях, откуда я родом, так называли… А здесь, в столице-то, и слово это не в ходу. И руками-то ко мне тянет, за руку мою взять хочет, а я столбом стою.

— Чтож, ты, Оголечик, — говорит, — грех на душу-то берёшь? Ведь троих уже до смерти убил? Не стыдно тебе? Парня молодого, молочника сына, слугу купецкого, да такого же, как ты, пропойцу… три души живые загубил…

А я стою, ни жив ни мёртв, и пошевелиться не могу. А он смотрит на меня, прямо в глаза сверлит… и в глазах у него — грусть и сочувствие. И будто светом они меня прожигают.

— Ты же сам, — говорит, — ещё ни одну душу на свет не породил, а уже три загубил. Да ради чего и для кого?

И ка-ак сунет руку мне за пазуху, да как дёрнет рукой — и как вытащит что-то лохматое, визжащее, будто котёнок чёрный, только поменьше, и мне показывает… А я не шевелюсь, и смотреть боюсь ажно до смерти.

Уж больно визжит страшно, пронзительно, не по-кошачьи. И болотной жижей воняет. Но сдюжил, глянул — ан не кот это, а бесяк, морду оскалил, маленький, но с хвостом голым, да копытцами…

— Смотри, — говорит, — кого ты всё это время зелёным вином поишь.

А потом как сожмёт кулак — и бесяк только пискнул коротко, и исчез в кулаке. И снимает он, с ладони-то, коей, значит, бесёнка удавил, кольцо. Простое кольцо, медное, и протягивает мне.

— Вот, — говорит, — где он теперь. Заточил я его, стало быть, в кольце-то. Надевай на палец, но коли сымешь — опять тебя бес одолеет, да жить в тебе сызнова начнёт… Если душу-то свою отмыть хочешь, прямо ступай в богадельню, что при Храме-то. И год там служи. Делай всё, что прикажут. Такое тебе от меня послушание. Носи воду, убирай всякое, помогай больным. Заполни пустое место добром — и бес-то не подселится больше, и, может быть, они, которые тобою невинно убиенные, может, и простят тебя…

Я послушался. Год служил в богадельне. И дерьмо выносил, и трупы обмывал, и могилы копал. Сначала руки дрожали, потом — попривыкли.

И стал я сам чувствовать боль и муки помирающих-то. Сострадать начал. И всё муки-то их облегчить старался.

И я чувствовал, что каждый раз, когда кто-то сквозь свою боль да немощь мне улыбался — мне самому становилось легче.

Когда срок мой вышел, я не ушёл сразу и остался при богадельне. А потом встретил вдову офицерскую — светлую, тихую женщину. Мы поженились. Родились два старших сына, близнецы, а через год — ещё один. И я души в них не чаял. Каждый день благодарил Бога за то, что взамен трёх убиенных послал мне трёх живых.

…Да вот только померли все мои-то… от прошлогоднего поветрия. Сначала младшенький, а за ним и старшие. А за ними и супруга. Видать, не простили меня Там, убиенные-то.

И я сидел у их постелей, когда их Господь забирал… гладил их руки… и беззвучно плакал…

…И я знаю, что взаправду Свят он, Первосвященник-то наш. И Божественный свет в ём чудотворный.

…А ещё знаю: за всё содеянное с тебя рано ли, поздно ли, но спросится. Не забудется оно, содеянное-то. И возьмут с тебя твоё самое ценное. И до конца дней теперь жить мне с потерей этой.


Рецензии