Словарь корнесловов и там и тут как достойный мног
Словарь корнесловов, или Беседа человека с самим началом
Есть книги, которые пишут, чтобы быть прочитанными, и есть труды, которые пишут, чтобы быть — просто быть, как река, как холм, как старая дорога, по которой ходили поколения, сами того не задумываясь.
Многотомный словарь корнесловов принадлежит ко второму роду.
И когда потомки назовут его достойным — а они назовут, — это будет не похвала и не награда, а лишь констатация того, что случилось: человек потратил жизнь на разговор с самыми глубокими слоями речи и не проиграл этого разговора.
Что значит — корнеслов? Не этимологический аппарат, не научная реконструкция праязыка.
Корень слова — это то место, где звук впервые встретился со смыслом, где человеческий дух, ещё не оснащённый грамматикой и культурой, впервые назвал мир.
Огонь. Земля. Мать. Хлеб. Тьма.
Эти слова не были изобретены — они были прожиты. Кто-то, тысячелетия назад, произнёс их впервые, не зная, что творит вечность: ведь всякий первопроизнесённый корень живёт до сих пор, в каждом слове, которое мы говорим, не задумываясь. Словарь корнесловов — это попытка добраться до этих первоситуаций, до момента, когда ещё не было различия между словом и вещью, между именем и сущностью. И в этом смысле он — не филологический труд. Это экзистенциальный документ: запись того, как человеческое сознание отвоёвало себя у молчания.
Экзистенциализм XX века любил говорить об одиночестве, заброшенности, свободе. Но есть одиночество более древнее и более страшное: одиночество человека перед языком. Каждый из нас рождается внутрь уже произнесённого мира — нас встречают слова, которые старше нас на тысячи лет, и мы принимаем их, как принимают наследство, не выбирая.
Человек, который садится писать словарь корнесловов, совершает самое дерзкое и самое смиренное дело одновременно: он пытается заглянуть за завесу, туда, где эти слова родились. Дерзкое — потому что он претендует услышать умерших. Смиренное — потому что он знает: он говорит на их языке, им же он и будет понят или не понят. Судьба его труда решается не им, а теми, кто будет читать его после его смерти. В этом весь экзистенциальный парадокс большого труда: свобода действия есть, а свободы от времени — нет.
Многотомность здесь не форма, а жест. Толстый словарь — это признание, что истина не вмещается в афоризм, что истине нужен объём, ей нужна жизнь длиной в десятилетия. Человек, работающий над многотомником, живёт странною жизнью: его дни превращены в буквы, его бессонницы — в статьи, его старость — в справочный аппарат. Он знает, что увидит издание не всех томов. Возможно, он увидит только первый. И всё же он продолжает — не из честолюбия, а из чего-то более глубокого: из веры, что слово, у которого найден корень, перестаёт быть только словом и становится памятью. Что, объяснив, откуда взялось «терпение», мы немного лучше поймём, что такое терпеть. Что, раскопав корень слова «свобода», мы не решим её проблему — но хотя бы перестанем болтать ею всуе.
И тут открывается горький слой темы. Корнеслов — это то, что стареет медленнее всего на свете и потому умирает последним. Живой язык точит корни, как вода точит камень: значение сдвигается, слово меняет полюс — то, что было хвалой, становится насмешкой. Составитель словаря знает: его труд фиксирует уходящее. Он — не строитель, а хранитель на границе. Как штурман, который снимает копию с береговой линии перед тем, как она изменится навсегда. В этом есть подлинная трагика достойного труда: он рассчитан на вечность, но исполнен в момент, когда вечность уже не гарантирована ничем. И всё-таки — именно поэтому он и нужен. Не потому, что остановит время, а потому, что свидетельствует: здесь жили люди, которые думали о том, что значит говорить, и отдали этому все свои дни.
Есть и другая, тихая сторона. Словарь корнесловов — это книга о том, что человек не одинок в своей речи. За каждым словом, которое я произношу, стоит невидимая толпа: все, кто когда-либо говорил его до меня, все, кто вложил в него свои страхи, надежды, наблюдения. Говорить — значит наследовать. Даже бунт против языка совершается на языке. Экзистенциальная тоска одиночества оказывается не абсолютной: между мной и человечеством нет пропасти — есть слово. И словарь корнесловов, прослеживая каждое слово до его истока, строит мост через все поколения разом. Это почти утешительная мысль для существа, которое обречено умереть: твоя речь переживёт тебя не как памятник тебе, а как продолжение общего дела, начатого безымянными до тебя и продолженного безымянными после.
И потому определение «достойный многотомный труд» — точное, хоть и скупое. Достойный — значит, заслужил не похвалу, а доверие: им можно пользоваться, на него можно опираться, его можно оспаривать, но нельзя обойти. Многотомный — значит, человеку хватило жизни на нечто большее, чем жизнь. В обеих половинах фразы слышен один и тот же тихий мотив: масштаб человеческого духа измеряется не громкостью произнесённого, а глубиной выкопанного.
Когда-нибудь — это случится — кто-то откроет такой словарь не ради справки, а ради того, чтобы почувствовать, как дрожит основание под его собственными словами. И в этот миг составитель, скажет своё последнее слово — то самое, ради которого он жил: человек может быть конечен, но его речь уходит корнями в бесконечность, и, пока хоть кто-то всматривается в эти корни, он стоит не один.
Свидетельство о публикации №226111600442