Юлий Маркович Даниэль

Юлий Маркович Даниэль не был похож на трибуна. В нём не было ни громогласности, ни рисовки, ни той чеканной гордости, которая часто сопутствует людям, сознающим свою миссию. Он был равен самому себе — и в этом заключалась его странная, негромкая сила, то «нешумное мужество», которое, по слову близко знавших его людей, было не позой, а естественным способом дышать.

Он родился в Москве в 1925 году. Биография поначалу обещала обыкновенную судьбу советского интеллигента: филологический факультет, педагогический институт, работа в школе в райцентре Людиново вместе с первой женой, Ларисой Богораз. Но вышло иначе. В феврале 1943 года он ушёл на фронт, был телефонистом телефонно-кабельной роты, получил ранение и медаль «За отвагу». Война не сделала его ни циником, ни певцом системы — она лишь обострила в нём чувство личной ответственности, которое потом станет главной темой его прозы.

Писать он начал не для того, чтобы ниспровергать. В интервью, записанном много лет спустя, он признавался, что вовсе не хотел заниматься политической сатирой; для него было «гораздо важнее быть честным перед самим собой, и чтобы мои произведения нашли путь к русскоязычному читателю». Но именно эта честность и оказалась в советском государстве опаснее любой сатиры. С 1958 года под псевдонимом Николай Аржак — именем, взятым, по ироничному замечанию самого автора, из уголовного фольклора, — он начал публиковать за границей повести и рассказы. Об этой стороне его жизни не знали даже близкие друзья. Поэтесса Марлена Рахлина вспоминала, как однажды в разговоре с Аркадием Филатовым недоумевала: талантливый человек тратит себя на переводы никчёмных поэтов. Филатов «давился от возмущения, но ответить мне, ничего не знавшей, конечно, не мог».

В этих «подсудных» повестях — «Говорит Москва», «Руки», «Искупление» — не было призывов к свержению строя. Было другое: вопрос о личной вине и личной ответственности за коллективную пассивность, за трусость и фарисейство. В рассказе «Руки» палач, исполнявший смертные приговоры, обнаруживает, что у него начинают дрожать руки. В «Искуплении» интеллигент эпохи оттепели, ложно обвинённый в доносительстве, осознаёт, что сталинизм — это не только дело рук преступников у власти, но и результат всеобщего молчания, и надрывается под тяжестью этой общей вины. Он писал не о политике. Он писал о совести — и потому оказался подсуден.

Осенью 1965 года Даниэля арестовали вместе с Андреем Синявским. Процесс шёл 10–14 февраля 1966 года. Это был первый за долгие десятилетия открытый политический процесс — и один из последних, где подсудимые не признали вины. Синявский получил семь лет, Даниэль — пять лет строгого режима. В последнем слове на суде он говорил не о себе и не о приговоре, а о литературе — о том, что «всё сбивается на литературу», потому что литература и есть единственная форма правды, доступная человеку, решившему не лгать.

Суд над Синявским и Даниэлем стал событием 1960-х: с одной стороны, он обозначил завершение оттепели, с другой — дал толчок настоящему диссидентскому движению в СССР.

Процесс был необычен почти во всём. Зал был открыт хотя бы частично: помимо негодующих представителей рабочих, крестьян и советской — главным образом творческой — интеллигенции, туда смогли попасть люди, которые с риском для себя делали записи. Потом эти записи легли в основу «Белой книги по делу А. Синявского и Ю. Даниэля», составленной в 1966 году Александром Гинзбургом, вскоре поплатившимся за это лагерным сроком. Подсудимые едва ли не впервые в нашей истории не признали себя виновными и открыто отстаивали своё право на инакомыслие и на открытое его выражение — в любой форме, в том числе на печатание своих произведений за границей. В суд и в прессу были посланы десятки писем в поддержку подсудимых; авторы называли себя, и многие потом так или иначе пострадали.

Отбыв срок полностью, Ю. Даниэль работал сначала в Калуге, затем в Москве.
Кстати, он отказался освободиться по УДО. Печататься он мог только анонимно, под псевдонимом Ю. Петров.

В конце 1950-х — начале 1960-х годов за границей под псевдонимом Николай Аржак были опубликованы «Говорит Москва», «Руки», «Человек из Минапа», «Искупление». Первые публикации на родине: «Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля». Москва, СП «Юнона», 1990.

Лагерь не сломил его и не озлобил. Из мордовского Дубравлага он писал первой жене и сыну письма, поразительные по интонации — без жалоб, без пафоса, с той самой естественностью и искренностью, которая была ему свойственна до лагеря и осталась после. «Ну вот, мои милые, началась моя фольклорно-этнографическая экспедиция», — сообщал он в первом письме, словно речь шла о научной командировке, а не о пятилетнем сроке строгого режима. В лагере он начал писать стихи — «Стихи из неволи», — которым сам позже не придавал большого значения, считая их скорее дневником, чем литературой.

Он вышел на свободу в 1970 году, отбыв положенное. И сделал то, что делали немногие: не стал ни правозащитником, ни мучеником, ни профессиональным «бывшим заключённым». Он вернулся к переводам — под своим именем печатать было нельзя, и друзья, Булат Окуджава и Давид Самойлов, давали ему возможность публиковаться под их фамилиями. Он жил в Калуге, потом в Москве, вторично женился. Перестал писать стихи. Ирина Уварова, его вдова, вспоминала, что он считал свою судьбу не трагичной, а скорее удачливой; жалел лишь об одном — что не стал актёром. В нём была та органичная простота, которую опытный театральный глаз когда-то определил как «к перевоплощению не годен» — он не умел и не хотел быть кем-то другим.

У Даниэлей была большая библиотека. Большинство книг в ней были с посвящениями авторов.

Искандер, например, посвятил Даниэлю такие строки:

Сердце радоваться радо
За тебя — ты всё успел,
Что успеть в России надо:
Воевал, писал, сидел!

И Давид Самойлов:

Милый Юлик, сколько пулек
Просвистало — ни одна
Нас с тобой не миновала —
Вот об этом «Времена».

Юлий Маркович умер 30 декабря 1988 года, в самом конце года, словно дождавшись, когда страна начнёт оттаивать, но так и не увидев полного признания. Андрей Синявский, эмигрировавший во Францию, рвался на похороны, но не успел — визу дали поздно. В его последней, неоконченной повести «Свободная охота» остались мемуарные куски, размышления, та самая нешумная интонация человека, который никогда не повышал голоса, потому что ему не нужно было доказывать свою правоту.

Он не был героем в том смысле, в каком это слово понимает эпоха, требующая громких имён и эффектных жестов. Но он был писателем — в том единственном смысле, в каком писатель остаётся собой даже тогда, когда за это отнимают свободу. Он был приговорён к литературе задолго до приговора судебного, и этот первый приговор оказался сильнее второго.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал


Рецензии