Красавица Икуку
Мои сладостные пятнадцать лет обернулись изжогой, поскольку нимфеткой меня сделали уже в девять, а к пятнадцати я так и не почувствовала своей "баснословной власти". Напротив, опыт мужской похоти в столь раннем возрасте каменной плитой позора и ужаса лег мне на грудь. Я пыталась жить и дышать под этой невидимой миру плитой. Мне давно за сорок, но она все сдавливает мне грудь.
А теперь я невидима и свободна! Я могу быть красивой, я могу носить любую одежду и красить лицо, но мое несчастное тело не издает того неумолимого зова плоти, который как кровавый след раненой жертвы влечет хищника запахом свежей крови. Ведь я невидима и свободна для мужчин! И если сейчас я проживу заново окутавший меня в юности морок, я навсегда разрушу свой каменный плен и снова смогу дышать.
В четырнадцать я расцвела как-то вдруг неожиданно и незаметно для себя самой. В тринадцать я была плоска как доска и длинна как рельса, я виртуозно лазила по деревьям, швырялась взрывпакетами с крыши и без обиняков пинала пацанов под зад. И вдруг точно терпкие тополиные почки проклюнулась моя весна. Облачившись в джинсовую трапецию и белый с частыми деревянными пуговицами топ, я заметила, какой округло-манящей и нежной стала моя грудь, невинной, трепещущей в этом белом топе в мелкий простой цветочек. И бедра мои таинственно округлились, и походка моя стала мечтательной и плавной — стоило мне взглянуть в небеса — и это воспринималось как намеренное кокетство, стоило сделать шаг — и это становилось коварным соблазнением, стоило сказать слово — и это была уже жеманность, стоило поправить волосы на плечах — и это была атака на хрупкий и беззащитный мир маскулинного эго.
— Граммофониха приехала! А где граммофон? Ой... это правда ты? Нифига ты стала красавица! — Шиха встал как вкопанный передо мной. И я тоже замерла от удивления. Двадцатипятилетний чернобровый мужик с сигаретой, он вернулся из армии, он возвышался надо мной и разглядывал меня в упор, словно балык в мясном ряду, быстро скользя взглядом от моих бедер к голеням, словно облизывая мои ляжки языком и снова нетерпеливо возвращаясь к бедрам и поднимаясь к груди.
Эта кликуха «Граммофон» налипла на моего брата еще в раннем детстве, когда он бродил вокруг дома и хрустальным голосом громко напевал: «Пора-пора-порадуемся на своем веку красавице Икуку, счастливому клинку! Пока-пока-покачивая перьями на шляпах, судьбе не расшепнем „мерси, Баку!“». За что д’Артаньян благодарил Баку, может за то, что там жила красавица Икуку — в детстве мне было неведомо, но песня мне нравилась. Д’Артаньян залихватски покрикивал «э-гегей», загадочно обещая нерасшепнуть судьбе. В общем, я млела. И народу, видимо, нравилось пение моего братца, поскольку кликуха закрепилась за мной до самого моего рокового цветения, когда Шиха ахнул, встретив меня, приехавшую на лето погостить, в нашем старом дворе. А Шиха, он так и остался Шиха. Хоть и прошло лет пятнадцать. Просто Шиха по первым буквам его фамилии. Никаких сюрпризов. Так я и стала Красавицей. Эти великовозрастные дворовые лупни, то бездарно слонявшиеся за пивом и сигами в магаз, то лениво перекидывающиеся в дурака за большим деревянным столом на детской площадке, с энтузиазмом подхватили мое новое погоняло: «Привет, Красавица! Пошли в кино?..» вторил Шиха младший Шихе старшему. Сначала я робела. Они казались мне взрослыми мужиками с возрастной разницей в семь лет, эти бывшие забияки и дружки моего братца.
«Красавица! Все цветешь и пахнешь?» — подмигивал Сашка Б. с первого этажа.
«Красавица, привет! Да не бойся, не обижу» — Страус подошел вплотную. Страус тоже был Сашкой из соседнего подъезда, кликуху «Страус» дали ему за высокий рост под два метра. Мне очень нравился его высокий рост. И после нескольких таких его выпадов я стала подумывать, а не замутить ли мне с ним... Я и Страус, такой здоровый высокий мужик! Вот это да! Наши мамы работали вместе бухгалтерами и до сих пор дружат. А что... Вот девчонки-то офигеют! А уж Леший-то тем более!..
Правда, после нескольких таких его однотипных подкатов я стала смутно подозревать, что, несмотря на солидный, на мой взгляд, возраст, Страус все же туповат, и оставила свою идею. Это же озарение настигло меня и относительно прочих сверстников моего братца.
«Ведь это же я! Ведь это же та же самая я, та же самая Граммофониха, над которой вы ржали год назад! А теперь вы зовете меня в кино, угощаете мороженым и приглашаете вместе играть в „дурака“ и „бридж“. А что изменилось? Отросла грудь и округлился зад. И все!»
— Ты думаешь, кто-то из них тебя любит? Никто не любит, — отрезал брат.
Я и сама понимала, что меня никто не любит. И с каждым новым окликом «Эй, красавица!» я наполнялась тщеславием и мстительной горечью.
Свидетельство о публикации №226111600495