Я-прокурор ваша честь! Роман. Глава 13
Шло время, события развивались. Казалось, вот-вот всё вернётся на круги своя. Украина наконец ступит на мирные рельсы, и отношения двух стран стабилизируются. Минские соглашения давали на это пусть хрупкую, но надежду.
Но националистическое нутро киевской власти требовало действия. И они действовали. Не только спецслужбы киевской хунты, но даже полевые командиры вроде Белецкого, основателя и руководителя батальона «Азов»
Это было в апреле 2015-го. По заданию Андрея Белецкого, была предпринята попытка террористического акта против прокурора Крыма. ФСБ обнаружила эти попытки, человека осудили. К сегодняшнему он уже даже освободился из мест лишения свободы.
После моего ухода из прокуратуры Крыма, я часто сталкивалась с органами ФСБ по работе, и в том числе и с бывшими оперативниками, которые в мою бытность прокурором работали в Крыму. Они рассказали мне об этой скрытой операции.
Семь минут до выезда
Симферополь в апреле пахнет мокрым асфальтом и миндалём. Я это запомнил, потому что в то утро я стоял у окна третьего этажа и думал не о миндале, а о том, что у нас осталось семь минут.
Апрель 2015 года в Симферополе выдался промозглым и нервным. Город, еще не до конца привыкший к новой реальности, жил в странном полусне: днем кипела обычная жизнь, а с наступлением сумерек воздух словно сгущался от невидимого напряжения. Мы знали, что затишье обманчиво. В оперативных сводках все чаще мелькала одна и та же фамилия - Полонская. Для одних она стала символом «Крымской весны», для других - главной мишенью.
Информация о возможном теракте, пришла за сутки до того. Не из телефонной прослушки, не из красивого донесения - из обрывка, из случайности. Человек, которого мы вели по совершенно другому делу, слишком долго стоял напротив здания прокуратуры и слишком внимательно смотрел не на подъезд, а на пустое место у бордюра. Туда, где по утрам паркуется служебный автомобиль.
Люди не смотрят на пустые места просто так.
Я сидел на заднем сиденье тонированного микроавтобуса, припаркованного в сотне метров от здания прокуратуры на Севастопольской. В салоне пахло остывшим кофе, оружейным маслом и сырой шерстью. На приборной панели тускло светился экран монитора, передающий картинку с камер наружного наблюдения.
- Объект в секторе, - тихо произнес мой напарник, поправляя наушник. - Идет со стороны парка. Капюшон натянут, правая рука в кармане. Походка рваная.
Я вгляделся в монитор. Фигура в темной куртке двигалась вдоль ограды. В руках - ничем не примечательный спортивный рюкзак. Но мы уже трое суток вели этого человека и знали: внутри не спортивная форма. По данным радиоперехвата, диверсант-одиночка, завербованный радикалами из «Азова», получил приказ устранить крымского прокурора Полонскую любым способом. Самый надежный из них - заложить радиоуправляемый фугас под днище служебного автомобиля.
- Сколько у него? - спросил я тогда Сергея, нашего техника, подразумевая заряд.
- Если это то, что я думаю, - полкило, может, больше. В днище или под арку. Радиоуправление или таймер. Я бы ставил на радио - ему нужно видеть.
Ему нужно видеть. Эта фраза крутилась в голове всю ночь.
Утром мы знали больше. Знали, где он снял комнату - на втором этаже дома напротив, окно на улицу. Знали, что в багажнике его потрёпанной иномарки лежит сумка, которую он ни разу не доставал. Знали, что он выходил к мусорным бакам в половине второго ночи и вернулся без перчаток, хотя уходил в перчатках.
Не знали только одного: закладка уже стоит или ещё нет.
- Машину не трогать, - сказал полковник. - Если он увидит, что мы её осматриваем, уйдёт. Или нажмёт. Работаем от человека.
От человека. Это значит - брать его первым. До того, как он успеет что-то сделать. До того, как рука окажется в кармане.
Закладку он заложил на вторую ночь. Под покровом темноты, он пришел на место. Террорист поравнялся с парковкой. Он на секунду замер, оглядываясь по сторонам. Свет уличного фонаря выхватил из темноты его лицо - бледное, с лихорадочно блестящими глазами и плотно сжатыми губами. Он боялся, но фанатизм толкал его вперед. Быстро нырнув за припаркованный рядом внедорожник, он опустился на корточки прямо у заднего колеса прокурорской машины и расстегнул молнию рюкзака.
Наталья Владимировна - в это время уже была в здании. Ей сообщили утром, коротко, без подробностей. Я видел её в коридоре: она шла с папкой, кивнула кому-то из сотрудников, что-то спросила про совещание. Ни одного лишнего движения. Я до сих пор не знаю, что стоило ей это спокойствие. Думаю, немало.
- Работаем! - бросил я в микрофон и толкнул дверь микроавтобуса.
Мы вылетели на асфальт почти бесшумно. Расстояние в сто метров до подъезда преодолели на одном дыхании.
Комната напротив. Второй этаж, дверь с облупившейся краской. Нас четверо на лестнице, двое во дворе, ещё двое - у машины, на случай, если он всё-таки не один.
Из-под двери - полоска света. Внутри тихо. Слишком тихо для человека, который просто снимает жильё.
Я смотрю на часы. Пять минут до того, как автомобиль должен тронуться. По плану он не тронется - но он об этом не знает. Он ждёт. Он стоит у окна и ждёт, как ждал вчера.
Ему нужно видеть.
Кивок. Дверь.
От удара дверь практически разлетается по коридору. Мы врываемся в комнату.
Всё, что происходит дальше, занимает секунды, а помнится часами. Время сжалось в тугую пружину. Если у него в руке кнопка замыкания цепи на случай провала - у нас есть всего пара секунд, пока его мозг не отдаст команду пальцам.
Он действительно у окна, услышал топот берцев в самый последний момент. Поворачивается - и я успеваю увидеть лицо: обычное, усталое, с щетиной. Не лицо злодея из кино. Лицо человека, который не спал.
Правая рука идёт к столу. На столе - телефон и что-то ещё, что-то маленькое, с антенной.
Я не стреляю. Я падаю на него вместе с Димой, и мы втроём валимся на пол, на старый ковёр, и я слышу, как хрустит под чьим-то коленом пластик. Его рука в двадцати сантиметрах от стола. Пятнадцати. Я сжимаю запястье так, что сам чувствую - переборщил.
- Лежать! Руки!
Он не кричит. Он только дышит - часто, коротко - и смотрит в потолок.
- Чисто! - крикнул я, защелкивая наручники на запястьях задержанного. Он хрипел, пытался вырваться, выкрикивая какие-то проклятия, но хватка была железной.
Сергей уже у стола. Поднимает двумя пальцами устройство, смотрит на меня, и я вижу, как у него дёргается уголок рта.
- Включено, - говорит он. - Было включено….
- Глушилки на полную, - скомандовал я в рацию, чувствуя, как привычный холодок адреналина разливается по спине, обостряя слух и зрение. - Перекрываем все частоты!
Это на случай если террорист работал не один, или его использовали. А подрывник- другой.
К машине уже бежали саперы в тяжелых бронекостюмах. Осветив пространство под днищем автомобиля мощным фонарем, старший группы тихо присвистнул:
- Закладка под днищем, ближе к водительскому месту Магнитная мина. Самоделка, килограмма три в тротиловом эквиваленте, начинена обрезками арматуры и болтами. Если бы рвануло - от машины бы только пепел остался, да и пол-улицы бы посекло.
Сапёры работали молча, и я стоял в оцеплении и смотрел, как они снимают её - медленно, как хирурги. Взрывотехник аккуратно, с ювелирной точностью перекусил провода, идущие от приемника к детонатору. Напряжение спало. Я выдохнул, только сейчас заметив, что пар изо рта валит густыми клубами - сердце колотилось как бешеное.
Наконец, один из саперов выпрямился, снял шлем и долго вытирал лоб рукавом.
- Хватило бы, - сказал он. - На всю машину хватило бы.
Я ничего не ответил.
Через десять минут террориста уже увозили в следственный изолятор, а бомбу погрузили в специальный бронеконтейнер. К крыльцу прокуратуры подали резервный автомобиль.
Двери здания распахнулись, и на ступеньках появилась хрупкая женщина в темно-синем мундире. Наталья Полонская шла быстро, в окружении личной охраны. Она бросила короткий взгляд в сторону оцепления, где саперы сворачивали оборудование, на секунду встретилась со мной глазами и едва заметно кивнула. Она знала, что на нее охотятся, но вряд ли догадывалась, что всего четверть часа назад ее жизнь висела на волоске толщиной в один медный провод.
Машина с мигалками растворилась в ночном потоке симферопольских улиц. Мы стояли на пустеющей парковке, закуривая первые за этот долгий вечер сигареты. Операция была закончена, но мы знали: завтра начнется новая
Вечером я проходил по коридору прокуратуры - нужно было подписать бумаги. В приёмной горел свет. Она сидела за столом, что-то писала. Подняла голову, увидела меня, и на мгновение в её лице мелькнуло то, чего не было утром, - не страх, нет. Скорее понимание. Понимание того, насколько коротким было расстояние между её обычным днём и совсем другим исходом.
- Спасибо, - сказала она. Просто, без пафоса.
- Работа, - ответил я.
И это была правда. Хотя, если честно, той ночью я снова стоял у окна. И смотрел на
пустое место у бордюра. Люди не смотрят на пустые места просто так.
Есть в русском языке такая пословица: «Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец». И смысл пословицы не в пьянке, а в реакции, поступке.
Противостояние прокуратуры со мной достигла такого масштаба, когда даже мои служебные обязанности и предпринятые в соответствии с ними шаги, рассматривались под микроскопом. И на всякий случай осуждались, и в лучшем случае делали вид что не понимают.
Также поначалу не встретила понимания моя деятельность в области противодействия экстремизму. Казалось бы, - что проще, откройте источники и убедитесь, что та или иная структура действует во благо, или во зло.
Некоторые высокие чины готовы были терпеть экстремизм только ради того, чтобы Полонскую выставить в непривлекательном виде.
Крым всегда был перекрестком миров и эпох, но весна 2014 года превратила полуостров в арену стремительного исторического слома. Над Симферополем, еще хранившим эхо февральских митингов у стен парламента, сгущалась новая реальность - жесткая, бескомпромиссная, требовавшая новых лиц и твердых решений.
В эпицентре этой бури оказалась я, - Наталья Полонская.
Хрупкая женщина в темно-синем прокурорском мундире, с глазами, в которых читалась почти фанатичная вера в собственную правоту, мгновенно стала одним из главных символов новой правоохранительной системы Крыма. За внешней мягкостью и звонким голосом скрывался характер человека, привыкшего видеть мир в четких категориях закона и порядка, где в критический час не оставалось места полутонам.
Борьба с экстремизмом стала для крымской прокуратуры того периода не просто строкой в ведомственных отчетах, а настоящим фронтом. Я воспринимала свою миссию как защиту хрупкого мира на полуострове от хаоса, диверсий и радикализма. В риторике звучала постоянная тревога: любое проявление нетерпимости, призывы к неповиновению или попытки раскачать межнациональное согласие пресекались на корню. Предупреждения о недопустимости экстремистской деятельности, обыски, уголовные дела - маховик новой правовой машины раскручивался быстро, а я сама как прокурор, не боялась брать на себя ответственность за самые резонансные решения. Я помнила Киев!
На тот момент, это было правильно. Я и сейчас не сомневаюсь в тогдашних своих действиях.
Примером иных реакций и иного отношения для меня была разрушенная и захваченная Украина. Нельзя было в этот угрожающий период проявить слабину. Смяли бы. И Крым не дожил бы до своего суверенитета. А уж что нас ожидало в ином случае, - мы знали!
Мое отношение «Меджлису» как прокурора, эволюционировало от настороженного недоверия к жесткому неприятию. Оно имело под собой веские основания. От февральских событий, и до явного пренебрежения законом. Сначала были обыски в здании на улице Шмидта в Симферополе осенью 2014 года и фактическое выдворение организации из ее штаб-квартиры, затем - череда взаимных обвинений и запреты на въезд для лидеров.
Жестко? Да. Разобраться что такое «Меджлис» помогли в том числе и расследования журналистов, которые точно показали для кого эта организация кормилец, а для кого чистая показуха. Чубаров и приближенные использовали волю крымско-татарского народа в своих личных интересах, прикрывая своё обогащение деятельностью организации.
Точкой невозврата стала осень 2015 года.
Сначала продовольственная блокада на перешейке, а затем и энергетическая - когда в ноябре взорванные опоры линий электропередачи погрузили крымские города во тьму, оставив больницы, школы и жилые дома без света и тепла. И главную роль в этих преступлениях против крымчан, сыграл именно «Меджлис». Это окончательно сформировало мою позицию как обвинителя. Для меня, это было уже не политическое оппонирование, а прямой удар по жителям полуострова, акт диверсии и экстремизма, за которым, по данным следственных органов, стояли руководители Меджлиса.
В своих выступлениях я неизменно проводила четкую границу между «Меджлисом» и народом. Для меня было очевидно и бесспорно, что крымско-татарский народ, - мирный и созидательный, а сам «Меджлис» подставная «незарегистрированная общественная организация», чья верхушка лишь прикрывается именем всего народа ради собственного обогащения и достижения радикальных целей.
В этой ситуации, роспуск и запрет этой структуры были вынужденной хирургической операцией по удалению источника угрозы.
Развязка наступила весной 2016 года. В феврале, когда уровень экстремизма выплеснулся через край, когда спецслужбы обнаружили и обезвредили обширную сеть ячеек экстремистской радикальной организации «Хизб ут Тахрир», я лично обратилась в Верховный суд Крыма с иском о признании «Меджлиса» экстремистской организацией.
Пока шло следствие, спецназ ФСБ брал штурмом горные тренировочные лагеря радикалов, взращенные и финансируемые из-за рубежа через тот самый «Меджлис».
Не дожидаясь финального вердикта, в апреле я собственным решением приостановила его деятельность, закрыв перед структурой двери в публичное и правовое пространство полуострова. Да, моё решение изучали в Генеральной прокуратуре, но против проявлений открытого экстремизма, и подготовки вооруженных боевиков, не попрёшь.
Да, для какой-то части крымских татар на тот момент времени, этот представительный орган, рожденный еще на заре 1990-х в эпоху возвращения депортированного народа на историческую родину, был сакральным символом национального единства и самоуправления. Но с течением времени он превратился в структуру, существующую сама для себя. Везде и всюду, за решение любых вопросов взымались немалые деньги. В Меджлисе хорошо жили только вожди.
Последней каплей стало радикализация «Меджлиса» после перехожа Крыма к России. С этого момента в глазах закона и новых властей полуострова структура, чьи лидеры - Мустафа Джемилев и Рефат Чубаров, - открыто выступили против присоединения Крыма к России и вскоре оказались за пределами полуострова, стремительно превращалась в очаг дестабилизации.
Экстремизм незарегистрированной общественной организации «Меджлис крымско-татарского народа» уже переваливал через край.
В 14 году, в момент перехода власти, «Меджлис» организовал провокационное шествие обманутых крымских татар в Симферополе, в надежде на кровавую развязку. А ведь эта провокация могла вызвать в Симферополе такие же как в Киеве, а то и более кровавые события. Зная горячих характер народа и его стремление к справедливости, ничего исключать было нельзя. А у киевских кукловодов надежда была именно на это.
С установлением новой власти, никто не стал применять по отношению к организации никаких репрессивных мер. Все понимали, что тогда был такой момент, когда многие ошибались. И несмотря на то, что в результате выступления татар были человеческие жертвы, - их простили.
Но дальнейшие шаги «Меджлиса» вписывались исключительно в понятие «экстремизм». Как прокурор Крыма, я не могла этого не видеть, и тем более не реагировать. Приезжие из других регионов прокуроры могли этого не понимать, но я, прошедшая через горнило киевского майдана, чувствовала хуторской украинский экстремизм за километры.
Моя инициатива - запретить «Меджлис крымско-татарского народа» стала большим сюрпризом как для Генеральной прокуратуры, так и для Верховного суда Крыма. Это говорит только о том, что заинтересованные люди надеялись погасить её до того, как она станет известной. Иначе я не могу расценивать отсутствие реакции на явно экстремистский характер этой организации.
Ветер над Симферополем в тот апрельский день дул с моря, нёс запах соли и нагретых камней. Но в зале Верховного суда Крыма, где решалась судьба одной организации крымско-татарского народа, воздух был тяжёлым, стоячим, как перед грозой. Там, среди гранита и паркета, сидела я - прокурор Крыма, в строгом синем мундире, с папкой, в которой лежала чёрная метка приговора.
Я старалась говорить тихо, чтобы не создавать лишнего эмоционального напряжения. Но каждое слово падало тяжело, как печать на конверте. «Экстремизм», - произносила я, и это слово становилось приговором для целой организации. Пусть и незарегистрированной, пусть и общественной, но организации. «Меджлис крымско-татарского народа! - тот самый Меджлис, что собирался в зале на улице Желябова, где когда-то старейшины в вышитых колпаках обсуждали судьбу своего народа, свою культуру, свой язык, свое право на землю, - объявлялся вне закона. «Запретить как экстремистскую организацию», - требовала прокуратура Крыма.
Художественно это выглядело как столкновение двух миров: мира повесток дня, повесток, повесток о блокадах дорог и перекрытии воды, - и мира старинных ковров, где пели о любви к родине. Когда-то «Меджлис» был для крымских татар не просто собранием депутатов, а сердцем, бьющимся под ребрами народа, депортированного когда-то и вернувшегося. И вот это сердце, превратившееся в труху объявляли «больным», требующим ампутации во имя здоровья тела.
Я стояла у трибуны, и мой голос звенел металлом: «Мы защищаем закон, мы боремся с теми, кто сеет рознь». И в этот момент, я как никогда ранее чувствовала свою правоту. Я смотрела на зал, где сидели свидетели, и в моих глазах наверное отражалась уверенность человека, который верит, что судит не людей, а зло. Для меня «Меджлис» больше небыл собранием старейшин, а символом угрозы - и я, как хирург, вырезала этот символ из тела Крыма, накладывая швы запретительными печатями.
Для иностранных СМИ которые освещали этот процесс, залы судебных заседаний в Симферополе стали местом столкновения двух непримиримых правд. Для меня, - торжеством справедливости. На одной чаше весов лежали тома прокурорских проверок, ссылки на блокады, заявления о связях с радикальными группировками и угрозе конституционному строю. На другой - голоса адвокатов, активистов и правозащитников, говоривших о политическом давлении, о несправедливости и о том, что запрет исторически сложившегося органа самоуправления наносит глубокую рану самосознанию целого народа.
Но через пол года. когда в законодательстве Республики Крым появился целый пласт законов в защиту крымско-татарского народа, когда татары получили равные права с коренными крымчанами которых у них при киевской власти небыло, оказалось что самосознание крымско-татарского народа не пострадало. А очень даже приобрело!
26 апреля 2016 года Верховный суд Крыма поставил точку, удовлетворив иск прокурора. Меджлис был признан экстремистской организацией, а его деятельность на территории России - полностью прекращена. Для меня, это стало личной и профессиональной победой, доказательством того, что закон восторжествовал над хаосом.
В новейшей истории Крыма события тех лет навсегда вплели имя хрупкого прокурора с железным голосом в сложную летопись Крыма, где грань между государственным порядком и национальной свободой оказалась натянутой до предела. Но это потом.
А сейчас, зал Меджлиса опустел. Двери закрылись, табличка снята, - над зданием повисла тишина. Ветер всё так же дул с моря, но теперь он приносил весну.
Там, где раньше слышались споры на крымско-татарском языке, остались только протоколы допросов и тихие разговоры на кухнях: «Мы не экстремисты, мы просто хотели говорить о своих правах».
Только вот непонятно. Почему о своих правах так громко «Меджлис» не говорил при киевской власти? Или тридцать лет ожидания разрешения на строительство соборной мечети было терпимо? А получение такого разрешения в течение года у Москвы уже нет?
К 2016 году стало ясно, что моя жизнь снова изменится. Мне предложили участвовать в выборах в Государственную думу. Я понимала мотив.
В то утро, Сергей Валерьевич позвонил сам.
- Наталья Владимировна, зайдите ко мне, дело есть.
Я удивилась отсутствию официоза в голосе. Вроде приглашает в рабочий кабинет, но говорит о деле, как будто это наше с ним дело, которое никак не касается службы.
- Прямо сейчас? Или…
- Как вам будет удобно. Я сегодня у себя.
- Хорошо Сергей Валерьевич, после совещания сразу и приеду.
- Добро.
Разговор шел, о смене приоритетов. Мне впервые предложили стать политиком.
Я долго сопротивлялась самому слову «политик». Прокурор устанавливает факты. Политик убеждает. Прокурор связан процедурой. Политик связан договоренностями. Мне казалось, что первое честнее второго.
- В Думе можно менять законы, - убеждали меня.
- Их и сейчас можно исполнять.
- Вы сможете помочь Крыму на другом уровне.
- А кто будет прокурором?
- Назначат.
Снова это слово. Назначат. Найдут. Справятся.
Мне было страшно уходить из того, что я умела, в то, чего не понимала.
Но в глубине жило и другое чувство. Хотелось проверить, можно ли не только охранять закон, но и делать его справедливее.
Я согласилась баллотироваться. И в сентябре меня избрали депутатом.
Я написала заявление об освобождении от должности прокурора Крыма. На этот раз заявление подписали.
Сняла китель.
Повесила в шкаф.
И впервые за много лет не знала, что надеть вместо него.
И все же, я была чужой для новой системы власти.
Сразу же после того как я ушла в предвыборный отпуск, Генпрокуратурой были начаты служебные проверки в отношении моего ближайшего окружения. Службой собственной безопасности проводилась проверка законности постройки часовни в сквере республиканской прокуратуры, построенной в том числе на добровольные пожертвования моих сотрудников. И если вопрос по часовне закрыли, благодаря вмешательству Генпрокурора, то по людям, все продолжалось до тех пор, пока они не написали рапорты об увольнении.
Обидно. Наше детище, нас и отвергло.
Свидетельство о публикации №226111600667