Булгаков. В Первом советском театре Владикавказа
СУДЬБА БУЛГАКОВА И ДНИ ТУРБИНЫХ
Часть третья. Булгаков. В «Первом советском театре» Владикавказа
За что ты гонишь меня, судьба?!
Почему я не родился сто лет тому назад?
Или ещё лучше: через сто лет.
А ещё лучше, если б я совсем не родился...
Б у л г а к о в
Глава первая
Служба в подотделе. После того как во Владикавказе установилась советская власть, на здании городского театра появилось полотнище. «Первый советский театр». Простая надпись, которая звучала как манифест. Руководителем назначили писателя Юрия Слёзкина. А Михаила Булгакова — который к тому времени уже выздоровел, — пригласили в подотдел искусств комитета народного образования.
«В 1920 году в городе Владикавказе служил в подотделе искусств, сочинял первые пьесы и работал в качестве лектора при областном театре, начинал играть на сцене, участвовал в создании театрального факультета местного художественного института», — так писал Михаил Афанасьевич в автобиографии.
А до этого была другая жизнь. Встреча при белых. Врач у белых. Корреспондент у белых.
По воспоминаниям писателя Юрия Слёзкина: «С Мишей Булгаковым я знаком с зимы 1920 г. Встретились мы во Владикавказе при белых. Он был военным врачом и сотрудничал в газете в качестве корреспондента. Когда я заболел сыпным тифом, его привели ко мне в качестве доктора. Он долго не мог определить моего заболевания, а когда узнал, что у меня тиф, — испугался до того, что боялся подойти близко, и сказал, что не уверен в себе… позвали другого. По выздоровлении я узнал, что Булгаков болен паратифом. Тотчас же, ещё едва держась на ногах, пошёл к нему с тем, чтобы ободрить его и что-нибудь придумать на будущее. Всё это описано у Булгакова в его "Записках на манжетах“. Белые ушли — организовался ревком, мне поручили заведывание подотделом искусств, Булгакова я пригласил в качестве зав. литературной секцией».
«Вот он — подотдел.
Солнце. За колесами пролеток — пыльные облака… В гулком здании ходят, выходят… В комнате, на четвертом этаже, два шкафа с оторванными дверцами, колченогие столы. Три барышни с фиолетовыми губами — то на машинках громко стучат, то курят.
С креста снятый, сидит в самом центре писатель и из хаоса лепит подотдел. Тео. Изо. Сизые актерские лица лезут на него. И денег требуют.
После возвратного — мертвая зыбь. Пошатывает и тошнит. Но я заведываю. Зав. Лито. Осваиваюсь.
— Завподиск. Наробраз. Литколлегия.
Ходит какой-то между столами. В сером френче и чудовищном галифе. Вонзается в группы, и те разваливаются. Как миноноска, режет воду. На кого ни глянет — все бледнеют. Глаза под стол лезут. Только барышням — ничего! Барышням — страх не свойствен.
Подошел. Просверлил глазами, вынул душу, положил на ладонь и внимательно осмотрел. Но душа — кристалл!
Вложил обратно. Улыбнулся благосклонно.
— Завлито?
— Зав. Зав.
Пошел дальше. Парень будто ничего. Но не поймешь, что он у нас делает. На Тео не похож. На Лито тем более.
Поэтесса пришла. Черный берет. Юбка на боку застегнута и чулки винтом. Стихи принесла.
Та, та, там, там.
В сердце бьется динамо-снаряд.
Та, та, там.
Стишки — ничего. Мы их... того... как это... в концерте прочитаем.
Глаза у поэтессы радостные. Ничего барышня. Но почему чулки не подвяжет?»
(М.А. Булгаков. «Записки на манжетах»).
Здесь нет ни белых, ни красных — есть только человек, который ещё не оправился после возвратного тифа, и комната, где из хаоса нужно слепить подотдел. «Мёртвая зыбь. Пошатывает и тошнит. Но я заведываю». Это не только ирония. Это способ выжить: превратить дрожь в систему, тошноту — в «зав. Лито».
«Первый советский театр». А потом был театр. Летом 1920 года он открылся. И вскоре после этого Булгаков написал свои первые пьесы: «Самооборону», «Братьев Турбиных». Потом — «Глиняных женихов». Потом, в начале 1921 года, — трёхактную «Парижскую коммунару».
Была ещё одна, пятая владикавказская пьеса: «Сыновья муллы».
«Через семь дней трехактная пьеса была готова. Когда я перечитал ее у себя, в нетопленой комнате, ночью, я, не стыжусь признаться, заплакал! В смысле бездарности — это было нечто совершенно особенное, потрясающее! Что-то тупое и наглое глядело из каждой строчки этого коллективного творчества. Не верил глазам! На что же я надеюсь, безумный, если я так пишу?! С зеленых сырых стен и из черных страшных окон на меня глядел стыд. Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить!
Порвать, сжечь... От людей скрыть. Но от самого себя — никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!..
В туземном подотделе пьеса произвела фурор. Ее немедленно купили за 200 тысяч. И через две недели она шла.
В тумане тысячного дыхания сверкали кинжалы, газыри и глаза. Чеченцы, кабардинцы, ингуши, — после того как в третьем акте геройские наездники ворвались и схватили пристава и стражников, — кричали:
— Ва! Подлец! Так ему и надо! И вслед за подотдельскими барышнями вызывали: "Автора!"
За кулисами пожимали руки.
— Пирикрасная пыеса!
И приглашали в аул...
...Бежать! Бежать! На 100 тысяч можно выехать отсюда. Вперед. К морю. Через море и море, и Францию — сушу — в Париж!»
(М.А. Булгаков. «Записки на манжетах»).
Действительно, по воспоминаниям Татьяны Николаевны, «...Булгаков стал думать, чтобы уехать. Он хотел за границу уехать, по правде сказать. Скажу прямо. Он так мечтал».
«Самооборона». Содержание подсказала сама жизнь. Действие происходило в губернском городе в революционную эпоху: горожане, подвергаясь ежеминутной опасности, создавали отряды самообороны для защиты от мародёров и бандитов. Жители одного из кварталов устанавливали ночные дежурства. В центре сюжета был «обыватель Иванов». Эту главную роль исполнил антрепренёр Марк Иванович Сагайдачный. Труппа была подобрана хорошо: там были и известные, и перспективные имена. Исследователи предполагают, что образ Иванова перекликается с Василисой (Василием Ивановичем Лисовичем) из «Белой гвардии». Очевидцы рассказывали, что наивные зрители порой принимали сценическое действо за чистую монету: в сценах драки они хватались за оружие, вступая в защиту «обездоленных».
Текст пьесы не сохранился. Булгаков впоследствии крайне отрицательно отзывался о своих владикавказских пьесах и в 1923 году уничтожил все их экземпляры — включая «Самооборону».
«Братья Турбины». Осенью 1920 года на сцене «Первого советского театра» была поставлена четырёхактная драма «Братья Турбины». Был огромный успех. Пьеса шла «с треском успеха», по выражению самого Булгакова, — не меньше четырёх раз.
«В театре орали: "Автора!" и хлопали, хлопали... — писал драматург близким. — Когда меня вызвали после второго акта, я выходил со смутным чувством и думал: "Пережил душевный перелом..." Нет, здесь другая фраза. Здесь было так: “Я выходил со смутным чувством. Передо мной — загримированные лица. Гремящий зал. И я думал: "Пережил душевный перелом..." Нет. Было так: "А ведь это моя мечта исполнилась... но как уродливо: вместо московской сцены — сцена провинциальная, вместо драмы об Алёше Турбине, которую я лелеял, — наспех сделанная, незрелая вещь...“»
(Булгаков М. А. Письма к родным, 1921–1922 гг.)
В спектакле были заняты популярнейшие актёры Владикавказского театра — Фёдоров, Богословский, Демюр. Роль Алексея Васильевича Турбина (именно так, как в «Белой гвардии» и в «Днях Турбиных», звали героя) исполнил Павел Николаевич Поль, впоследствии один из организаторов и ведущих артистов Московского театра сатиры (Л. М. Яновская. «Творческий путь Михаила Булгакова»).
Из письма Михаила Булгакова двоюродному брату Константину от 1 февраля 1921 года: «Помню, около года назад я писал тебе, что я начал печататься в газетах. Фельетоны мои шли во многих кавказских газетах. Это лето я всё время выступал с эстрад с рассказами и лекциями. Потом на сцене пошли мои пьесы. "Братья Турбины". Это была написанная наспех, чёрт знает как, четырёхактная драма. Потом были "Самооборона" и прочие вещи. Бог мой, чего я ещё не делал: читал и читаю лекции по истории литературы (в Университете народа и драматической студии), читал вступительные слова и проч., проч.»
Текста «Братьев Турбиных», увы, не сохранилось. Свой экземпляр Булгаков уничтожил в 1923 году — в разгар работы над «Белой гвардией». И всё-таки о пьесе известно не так уж мало.
Л. М. Яновская в упомянутой книге восстанавливала картину: «Самое имя Алексея Васильевича Турбина для Булгакова давно было связано с представлением о герое, субъективно ему близком, пожалуй, в какой-то степени даже автобиографическом (фамилия Турбины принадлежала его предкам со стороны матери). В замыслах Булгакова это имя появилось задолго до владикавказской пьесы. Действие "Братьев Турбиных" начиналось в доме Алексея. Может быть, в том самом киевском доме, который так обстоятельно описан в "Белой гвардии". И люди в этом доме жили почти те же, что и в "Белой гвардии". Только, пожалуй, более юные и ещё больше похожие на Булгаковых и их друзей.
В перечне действующих лиц — Турбин-старший, Алексей. Его брат, младший Турбин, Вася, студент. Их сестра Леля, ученица консерватории. Как и образ Елены в "Белой гвардии", этот образ, по-видимому, был связан с Варей Булгаковой: Варя была ученицей Киевской консерватории по классу рояля. Имя "Леля" в семье Булгаковых было уменьшительным от "Елена" — это то же имя, под которым выведена героиня, прекрасно аккомпанирующая на пианино, в "Белой гвардии" и в "Днях Турбиных".
В пьесе "Братья Турбины" жива мать Турбиных, и зовут её так же, как покойную мать в "Белой гвардии", — Анна Владимировна.
Не странность ли в составе действующих лиц: горничная Алексея Турбина, горничная Анны Владимировны Турбиной? Пожалуй, для семьи Турбиных, если они действительно были похожи на Булгаковых, двух горничных многовато. Но, может быть, это означает, что герои живут на два дома — дом Алексея Турбина и дом Анны Владимировны. Ведь Булгаковы и жили на два дома: с 1913 года, когда Михаил Булгаков, женившись, оставил материнский кров; в 1918 году он вернулся в старое гнездо, но к этому времени оттуда уже ушла, выйдя замуж второй раз, мать...
Другие смутно знакомые имена, за которыми угадываются образы юности писателя, Киева, дома... Саша Бурчинский, скрипач. (Не Саша ли Гдешинский с его скрипкой просматривался в этом персонаже?) Женское имя — Кэт Рында. Её брат, Женя Рында, скульптор. (Художником и, кажется, именно скульптором был один из братьев Татьяны Николаевны, носившей старинную дворянскую фамилию Лаппа.) Ряд мужских имён без пояснений... Слишком много мужских имён для драмы о семье и о любви. "Братья Турбины" и не были драмой о любви, хотя любовный мотив здесь, вероятно, был. Вошла ли сюда история замужества рыжей Елены? Или на главном месте оказалась история любви Алексея Турбина и Кэт Рында? Пылкая и счастливая любовь к юной Татьяне Лаппа, бывшая потрясением в студенческой юности Михаила Булгакова, не отразилась ни в одном из его зрелых произведений. Но, может быть, он отдал ей дань в произведениях ранних?
"Братья Турбины", конечно, были не любовной, а социальной драмой. Как, впрочем, все значительные произведения Михаила Булгакова. Подзаголовок — "Пробил час" — говорит о проблеме выбора, о решении, вставшем перед героем (или перед героями) в час гражданских, революционных потрясений» .
Ю. Слёзкин записал, что действие "Братьев Турбиных" происходило в революционную эпоху: белые части покидали город, один из братьев (младший, надо думать?) был революционером... О том, что действие происходило в период "революционной весны 1905 года", говорит и рецензия во владикавказской газете («Коммунист», 4 декабря 1920 года). Рецензент — старый знакомый. Тот самый, которого Булгаков уличил в "абсолютной музыкальной безграмотности". Тот самый: "Пушкина больше, чем меня, ненавидит". Мог ли он думать, что полвека спустя литературоведы будут с волнением склоняться над коричневыми от времени листами газет с его бездарнейшими, с его драгоценными рецензиями, ища среди трухи нелепых и бранных слов крупинки фактов...
Рецензия подтверждает: кроме героев из мелкобуржуазной среды в "Братьях Турбиных" были выведены революционеры. Правда, рецензент раздражённо назвал их "революционерами" (в кавычках). В первом акте шла сцена: жители одного из кварталов спорили о том, как защищаться. «А тут ещё эти...» — и так далее. Рецензент писал: «В перечне действующих лиц — Турбин-старший, Алексей. Его брат, младший Турбин, Вася, студент. Их сестра Леля, ученица консерватории. Как и образ Елены в "Белой гвардии", этот образ, по-видимому, был связан с Варей Булгаковой...» Нет, это уже Яновская. А тогда был рецензент. Он называл героев «мелкобуржуазными», а революционеров — «революционерами» (в кавычках). Он писал про «ежеминутную опасность», про то, что кто-то из персонажей говорил про «обывателей», про ночные дежурства. Он писал про «чернь»: «В центре сюжета находился "обыватель Иванов"». И про то, что это «подлая усмешка». Он писал: «Мы заявляем, — писал критик, — что если встретим такую подлую усмешку над "чумазыми", над "чернью" в самых гениальных страницах мирового творчества, мы их с яростью вырвем, искромсаем на клочья».
Увы, гнев этого человека ни о чём не говорит. Всего лишь через несколько лет пьеса с похожим названием — «Дни Турбиных» — пойдёт на сцене Художественного театра: первая советская пьеса о гражданской войне в Художественном театре, первая для молодого поколения мхатовцев пьеса, пронизанная самой жгучей современностью, — и там тоже будут люди, которые говорят про «чернь», про «разъяренных Митьков и Ваньков», и в целом пьеса будет утверждать победу и торжество революции.
А вот ещё строка из того же письма брату Константину (1 февраля 1921 года):
«”Турбины“ четыре раза за месяц шли с треском успеха. Это было причиной крупной глупости, которую я совершил: послал их в Москву... Как раз вчера получил о них известие. Конечно, “Турбиных“ забракуют, а “Самооборону“ — так, её кто-то даже счёл совершенно излишней. Бог мой, чего я ещё не делал... Это крупный и вполне заслуженный урок: не посылай неотделанных вещей. Жизнь моя — моё страдание. Ах, Костя, ты не можешь себе представить, как бы я хотел, чтобы ты был здесь, когда “Турбины“ шли в первый раз. И ещё: “Когда меня вызвали после второго акта... я выходил со смутным чувством. Смутно глядел на загримированные лица... и думал: “Вот это моя мечта исполнилась... но как уродливо: вместо московской сцены — сцена провинциальная, вместо драмы об Алёше Турбине, которую я лелеял, — наспех сделанная, незрелая вещь...“».
Здесь «крупная глупость» и «треск успеха» стоят рядом. Успех, который не приносит облегчения, а лишь подчёркивает разрыв: мечта — и провинциальная сцена. Вещь, которую ты лелеял, — и «наспех сделанная».
Текста «Братьев Турбиных», увы, не сохранилось. Свой экземпляр Булгаков уничтожил в 1923 году. И теперь мы восстанавливаем его по обрывкам: по Яновской, по газетной рецензии, по письму, где «треск успеха» превращается в «крупную глупость».
«Слёзкин, — продолжает свой рассказ Татьяна Николаевна Лаппа, — предложил Булгакову выступать с вступительными словами перед спектаклями. Я была там статисткой. Белые ушли, появился ревком, театр стал “первым советским“. В какой-то момент нам дали комнату: “Дом генеральши забрали под детский сад, сама она уехала, нам дали неплохую комнату — Слепцовская...“ Да, без письменного стола. Театр денег не платил — только выдавали еду. “Это я не потому, что… это другие так отзывались. Но денег не платили“.
«...Он выступал перед спектаклями, рассказывал всё. Но говорил он очень хорошо. Прекрасно говорил. Это я не потому, что... это другие так отзывались. Но денег не платили», — добавляла Татьяна Николаевна.
Есть и конкретика. «В это время мы жили на мою золотую цепочку: отрезали по куску и продавали. Не платили ни за подотдел, ни за театр. Только за пьесы». Когда «Братья Турбины» пошли — «все деньги ушли». Летом 1921 года театр закрылся, артисты разъехались, подотдел искусств расформировали: Слёзкин, который им руководил, уехал в Москву. И делать было нечего. Михаил поехал в Тифлис — разведать почву.
Это был не эпилог. Это была точка. После полотнища на фасаде, после «первого советского театра», после «Братьев Турбиных», которые шли четыре раза и которые было страшно посылать в Москву. После постного масла, огурцов и отрезанных кусков золотой цепи.
Свидетельство о публикации №226111600715