Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Три товарища. поэма без героя
Четыре запасника оказываются на военных сборах, оттуда начинается их многолетняя дружба. Вскоре один из друзей гибнет в боевых действиях. Повинуясь «некоему вектору», трое остальных независимо друг от друга оказываются в эмиграции, в Германии, где и разворачиваются порой нелепые, а порой и просто бессмысленные события, составляющие теперь повседневную жизнь героев.
01***
Небо было желтым, как латунь.
Э.-М.Ремарк
Сколько могу себя вспомнить – всегда в этом домике. Шпалы, рельсы, степь и запах креозота, пропитавший всю округу.
Трава ходила волнами под ветром, висел в белесом небе коршун, двигались к западу высокие облака – и надо всем стоял запах, въевшийся в шпалы, в ветви кустов, которые мы ломали для растопки, в траву и редкий прошлогодний лист.
Воду раз в полмесяца привозил пыльный грузовик-водовоз. Отец мой, весь высохший от степного солнца, в дожелта выгоревшем кургузом пиджачке с едва заметно светлеющими полосками на груди, следами наградных планок, подхватывал пыльную серую кишку с массивным набалдашником, ловко защелкивал фланец на горловине цистерны, и тонна теплой ржавой воды устремлялась по шлангу – толстенному, с ногу толщиной – в округлый бак, стоявший у боковой стенки домика на стальных лапах, раскрашенных блеклым перламутром цинковых разводов. Лапы крепились к двум шпалам; от темного, буро-пыльного дерева нестерпимо несло креозотом. И вода тоже пахла, и тоже отдавала пылью – если не запахом, то вкусом.
Иногда к нам являлся узбек, старый и высохший Шараф, растивший на своей делянке за холмом что-то не очень легальное. Они с отцом, тихо беседуя о непонятном, немного выпивали, узбек гладил меня по голове, приговаривая «якши, баранчук, якши», и смешно показывал, какая пузатая «ф» у него на конце его имени: он складывал руки так, как будто нес подмышками два арбуза, надувал щеки и, хмуря брови, с напускной строгостью шумно выпускал воздух: «Мен Шарапффф...». Отец вскоре выставлял меня во двор, и они снова принимались шушукаться, уже не по-русски. «Ишиклар йеблады, – всегда добавлял Шараф, окончив ритуал прощания и держась за дверную ручку, – дверы зэкриваеццэ...»
В школу я не ходил; зимой нас, пацанву с отдаленных разъездов, забирал старенький «пазик» и отвозил в город – готовиться к экзаменам. Считалось, что всё остальное время мы усиленно занимаемся дома по школьной программе. В один ясный морозный февральский день я неожиданно для себя самого получил аттестат, неплохо сдав экзамены за восьмой класс. Нас всех тут же свели к фотографу, сняли по очереди на паспорт и затем развезли по домам, сказав что паспорта мы получим по месту жительства, когда каждому стукнет шестнадцать.
Дома всё было по-прежнему, я помогал отцу, дожидался паспорта, а получив его наконец из рук водовоза, долго разглядывал твердую, плотную книжицу, перелистывая пустые страницы и дивясь узорной бумаге.
В конце лета внезапно исчезла мать: пошла зачем-то в балку и не вернулась. Мы нашли ее только на второй день и притащили в дом волоком, на старой отцовской куртке, примотав тело для надежности рукавами... рассказывать тут нечего...
С водовозом приезжал дознаватель. Вздувшийся и почерневший змеиный укус на щиколотке у матери не вызывал сомнений в причине смерти, и сыщик только похлопал отца по спине и сказал ему несколько слов скрипучим голосом, отчего отец задрал подбородок и поводил шеей, как бы помогая горлу сделать глоток. Гудели рельсы, гудели провода на посеревших от солнца столбах, колыхалась степь.
Мать похоронили в овраге, а в следующий приезд водовоз доставил мне бумаги на место обходчика. Теперь я целыми днями таскался, как и отец, вдоль рельсов с ведерком и кистью, мазал где надо стрелки, чистил сор – и ждал повестки к военкому в город. Креозот и пыль – они приходили даже в сновидениях: я ворочался, стонал (как уверял отец) и, кажется, плакал – без видимой, однако, на то причины.
Отец умер через два месяца. Просто упал, не сбавляя хода, и покатился кубарем с рельсовой насыпи, увлекая за собой ведерко в креозотом. Узкая жирная кисть с длинной замызганной ручкой выскользнула при падении из его взметнувшейся кверху руки и взвилась высоко в небо. Я видел всё это как во сне и сперва кинулся было бегом, но тут же обмяк, задышал не по-легкому и остаток пути до тела прошел вихляющим рыхлым шагом, как бы неосознанно отдаляя момент нашей последней встречи. Отец здорово поранил лицо и лоб при падении, но кровь уже не текла. Он был явно и безнадежно мертв.
Опять приезжал сыщик.
Еще пару месяцев после похорон мне продолжали выплачивать отцовские деньги, потом пришла отсрочка от армии, а затем водовоз привез Эли. «На подставу... – мрачно сообщил он и передал мне конверт с бумагами.
Эли я овладел тем же вечером – просто прижал в угол к дровам, задрал юбку и тут же нашел желаемое. Она почти не сопротивлялась, лишь молча, ломая ногти, вцеплялась пальцами в поленницу, ища опоры для тела. Что думали наши власти, посылая мне под начало девчонку, которой едва исполнилось шестнадцать, – не знаю. «Плодитесь и размножайтесь», – вот что они думали, как я полагаю. «Политика закрепления местных кадров», – так, наверное, это у них называлось.
А еще через полгода, теплой апрельской ночью, я, дослушав новости об аварии «Боинга» на Тенерифе, собрал в мешок нехитрый припас, пару ломтей хлеба и, потихоньку выскользнув из нашей казенной избушки, прокрался к тупику, где стояла дрезина. Бесшумно отцепив тяжелый замок, я сперва с полкилометра толкал дрезину руками, чтобы Эли не проснулась от скрипа, а потом уселся на раму, вцепился в рычаги и гнал во тьме дышащую креозотом машину до самой зари, до нескорого степного рассвета.
Под боком у меня уютно мурлыкал транзистор, диктор честил Картера, ругал иранских правителей, а я всё ждал новостей об «ограниченном контингенте», о наших в Афгане.
Светало. Небо у нас на заре желтое, как латунь. Красиво.
02***
Днем двигаться было рискованно; ближе к утру я, найдя местечко поудобнее, слегка приподнимал ломиком одно колесо у дрезины, сталкивал ее, кряхтя от натуги, с рельсов, а затем накрывал ветками. Спал до обеда, заходил в полувымершие поселки, просил еды, хлеба, расплачиваясь мелочью или мятой рублевой банкнотой, на которую местные граждане смотрели неприязненно, по старинке предпочитая простой товарный обмен. Запасшись едой, прятался дотемна в кустарнике, отсыпался, а к ночи вновь водворял дрезину на рельсы.
Так прошло шесть или семь ночей – в беспрестанном движении, переводе стрелок на нечастых развилках да отсидках по тупикам, чтобы пропустить грузовой состав. Хорошо, что с собою в мешке была карта и фонарик-жучок: я всего лишь раз сбился с намеченного маршрута и затем за пару часов наверстал упущенное.
Здесь вовсю ощущалась граница: вдоль путей рядами тянулись серые бараки, стало больше колючей проволоки, по грунтовым дорогам тут и там шныряли военные «уазики». На восьмой день я бросил дрезину, сжег на костерке документы и двинулся дальше пешком.
В Сердаре мне подвезло: забравшись утром на открытую платформу какого-то товарняка и замотавшись от ветра брезентом, найденным тут же, я добрался к вечеру до сортировочной Ашхабада, где соскочил на тихом ходу на насыпь и вскоре добрался до шоссе. Выспавшемуся и отдохнувшему, мне шагалось в ту ночь радостно и легко; протопав больше тридцати километров и завидев Яшлык, я загодя взял вправо, к границе, а на днёвку устроился в чьей-то развалившейся мазанке. Следующей ночью перебрался через кордон и двинулся вдоль его линии, обходя жилье стороною.
Идти оставалось еще дней пять.
В конце концов и это испытание закончилось.
Прибившись к нашим, я тут же назвался своим настоящим именем, наврав только, что меня взяли заложником, да набавив себе лишний год. Вид мой после долгой дороги как бы подтверждал сказанное. Допрашивавший меня капитан, слегка навеселе по случаю Дня Победы, бегло записал всё что надо, вызвал дневального и отправил меня до поры на гауптвахту, в обычную армейскую палатку, возле которой расхаживал унылый солдатик с карабином. Вскоре мне принесли обед.
Секретчики довольно быстро навели обо мне справки: к лету, облаченный в х/б второго срока и кирзачи, я уже легально получал паек и ждал теперь приказа на оружие. Мое вранье с набавленным годом каким-то чудесным образом не открылось, зато из родного райцентра не забыли сообщить о наличии у меня допуска на короткие волны – аварийная радиостанция стояла у нас с отцом в отдельной будочке, вместе с кистями, ведрами и бидонами, – так что меня без лишних слов приписали ко взводу связи и приказали «изучать и осваиваться». Похоже, полной ясности на мой счет всё еще не было и в штабе ожидали решения сверху.
Вообще, если оставить эмоции, то некоторые совпадения, в данном случае с календарными праздниками, реально поселяют в душе недоумение – настолько они нездорово-метафизичны. Я добровольно примкнул к «ограниченному контингенту» 9-го мая 1980-го года. Сашку Васильева, только что разошедшегося с женой, подняли с постели под новый год, в 1984-м, – моджахеды тогда как раз сбили из обычной ручной «Стрелы» наш транспортный ИЛ-86, и в Москве, понятное дело, слегка психанули. Первого января Сашка был уже тут, на месте, а 23-го февраля 85-го, опять-таки в военный праздник, его запаивали в цинк. Всего этого я, однако, в своем радиовзводе еще не знал и не ведал. С Сашкой нам сперва предстояло встретиться на армейских сборах.
03***
В штабе раздумывали долго – два с лишним месяца. На операции меня, понятное дело, не брали, из радиовзвода вскоре перевели на кухню, а в начале августа мой военный анабасис и вовсе окончился: в спецчасти мне выдали мои гражданские обноски, проездные документы и с первым же транспортом отправили в Серхетабад. Там бдительный сержантик проследил, чтобы я уселся в поезд, тепловоз погудел, и состав тронулся в путь.
Этот поезд № 602 я помню как сейчас – все окна опущены, тугой жаркий воздух пустыни бьет на ходу в полощущиеся занавески, за окном тут и там жалкие островки-оазисы, рядом верблюды – и пыль, пыль, пыль: везде – на зубах, в стакане с чаем, на поручнях в вагонном проходе. Пару раз мне приходило в голову спрыгнуть – так неторопливо двигался наш состав на подъемах, но два месяца на кухне что-то изменили в моем отношении к войне, и до Ашхабада я доехал как положено.
Покрутившись на привокзальной площади и купив себе лимонада в бумажном стаканчике, я, усевшись в тенёк под какой-то акацией, принялся размышлять. Документы у меня были до Актау. Одно я знал точно: обратно на полустанок в обходчики я не вернусь.
Лениво текло время. Размышления мои пока ни к чему не приводили. Тем временем подали 606-й на Туркменбаши, и мы снова тронулись в путь.
Через два часа за окнами свечерело, в вагоне стало прохладно, с Каспия тянуло запахом соли и рыбы. Я еще раз попытался представить себя в нашем домике, с Эли, с моей отсрочкой от армии, – и тут поезд стал притормаживать перед конечной станцией.
В Туркменбаши я нашел комендатуру, отметился там и вернулся на ночную станцию. Кроме справки из части у меня не было никаких документов. Надо было что-то делать.
04***
Я тогда всё же доехал в Актау и, явившись в военкомат, долго врал о своем путешествии. До выяснения обстоятельств меня поселили в общагу в трущобах на окраине, еще пару раз вызывали повесткой, а потом наконец снова выдали паспорт.
Не буду рассказывать, как я добыл денег: эти люди, наверное, до сих пор поминают меня нелестным словом, – но через неделю, добравшись морем до Махачкалы, я купил билет на самолет и в тот же вечер вылетел в Москву.
Денег хватало. Поболтавшись по столице, я добрался к полуночи до Ленинградского вокзала, сунул проводнику в руки положенную сумму и затем до утра блаженствовал на пахнущих холодом простынях в абсолютно пустом купе мягкого вагона.
***
Моя питерская одиссея имела свои падения и взлеты. Я строил метро – тогда как раз копали ржевскую ветку от Староневского, – без конца менял нанятое жилье, понемногу фарцевал и бегал от милиции, затем, наоборот, работал учеником механика в большом милицейском гараже – и так далее, пока военкомат наконец снова не вспомнил о моем существовании: в повестке значилось, что мне в двухнедельный срок надлежит взять отпуск и прибыть в известное время на Московский вокзал: ехать следовало куда-то под Харьков.
В Балаклее, куда мы прибыли, нас быстренько взяли в оборот: с утра, до пояса голых, только в штанах и в сапогах, гнали на зарядку, затем на завтрак, затем до обеда мы таскали на арсенале промасленные снаряды, по которым вышел срок хранения, и разбирали их на части: гильзы в переплавку, порох в холщовых плотных мешочках на ликвидацию – ну, и так далее. После обеда, клюя носом, слушали замполита, потом без конца ходили строем – и с непривычки к вечеру так выматывались, что едва добирались до койки.
То, что мы вчетвером оказались в казарме рядом, – чистая случайность: наши четыре койки, по две в высоту, отделяла от остальных толстая колонна с печкой и дымоходом – еще с тех времен, когда топили углем и дровами, если выпадала холодная осень и снежная зима.
Как ни мертвецки мы засыпали, часа в два-три ночи кто-то непременно просыпался от храпа и сонных стонов прочих солдатиков, а за ним, как по волшебству, продирали глаза и остальные. Так возникал наш ночной разговор.
После двух месяцев муштры, подъемов по тревоге, присяги, устроенной для меня и еще пятерых «неслуживших», после учебных атак и неучебной пальбы из «калашей» и «макаровых» старослужащим набавили лычки и звездочки и выдали новенькие учетные карточки. Мне же пришлось под конец две недели пробыть в лазарете: что-то там у меня внутри ущемилось, меня три раза резал хирург, и остаток сбора я догуливал по территории в качестве выздоравливающего. В моей карточке теперь внятно стояло «Негоден».
На фотке тех времен мы все четверо – Никита, Сашка, Хромов и я; сняты на память на фоне знамени. Вместо сапог на мне – тапочки на босу ногу.
05*** (САШКА ВАСИЛЬЕВ)
О Сашке я знаю довольно много: во-первых мы видались с ним в Питере у Вовки Эпштейна, а потом, много позже, жена Сашки, точнее вдова, несколько лет писала мне на Неметчину, без конца вставляя в текст фрагменты доставшихся ей Сашкиных юношеских дневников. Что-то мне из них было знакомо, что-то нет – несчастная женщина поделилась со мной даже самой последней его историей, поданной, так сказать, «а натюрель», то есть просто страничками дневника, без комментариев – в расчете, очевидно, что я не замедлю высказаться и осудить товарища. Бедная женщина! – сколь многого она не знала из нашей беспутной тогдашней жизни...
Сашка писал в дневник всякую ерунду – видимо стесняясь рассказывать ее кому-то еще. И всё это вехи времени: советский социализм вряд ли повторится и его былые повседневности становятся артефактом, приобретают уникальную историческую значимость – это если без пафоса, просто положа руку на сердце.
Сашке, как я понял, мешала ровно дышать нечеткая самоидентификация, какое-то недоумение от жизни: мать растила из него отличника, отец тихо и скорбно пил, друзей вне их коммуналки у Сашки не было. Всё это я, конечно, домысливаю по фрагментам Сашкиных дневниковых записей, составляю, так сказать, портрет из отдельных крупинок.
Некоторые из Сашкиных сверстников уже имели, как это говорится, жизненный план, просторный и светлый коридор, по которому требовалось только шагать, ожидая предсказуемых и зримых результатов; сам же Сашка ощущал себя где-то на самом краю холодного и росистого поля жизни. К середине десятого класса он, однако, решил наконец сменить карму и стал тайком от матери подрабатывать грузчиком в столовой у Вовки Эпштейна. Тут-то мы с ним впервые и встретились.
«Всё относительно...» – любил повторять Эпштейн, имея в виду брежневскую вольницу, когда народ нес с работы всё, что плохо лежало. Вовка проводил продукты по столовским бумагам, а затем пёр их со склада, распродавая дефицитный товар довольно дешево, хотя и не без собственной выгоды, доброй сотне приятелей и знакомых.
– Чай нужен? «Три слона»... – едва завидев меня, спрашивал он. Товар менялся, тон и суть вопроса оставались прежними.
Это был период моих незаконных гешефтов с заграничным добром: жвачкой и «Мальборо» – мелким, но весьма ходовым товаром, разлетавшимся в общагах влёт, как горячие пирожки на Балтийском вокзале. Денежки у меня водились.
– Ну... не прочь... – стеснялся я. – Пару пачек.
– С ума сошел?.. Ты на машине? Давай ключи! Виктор! – высунув голову в окошко своей подсобки, кричал он подручному. – Коробку «Слонов» в багажник вон тому «жигулю»! И компота «Черешня» коробку...
Отказаться было нельзя, неприлично. Мрачный, пьющий Виктор, покачиваясь, снимался с места.
– Посиди... – вальяжно продолжал Вовка. – Что вообще слышно за пределами сферы торговли? Бухнуть хочешь? – И он тянулся к шкафчику за бутылкой.
Потом Эшптейна случайно насмерть зарезал этот же самый Виктор, когда Вовка застал его в подсобке со своей женой, противной и наглой стервой, и принялся душить – не столько от гнева, сколько от растерянности, от недоумения жизнью, которое я уже помянул в связи с Сашкой. Виктор, начав задыхаться, с перепугу ткнул Эпштейна в живот отверткой – да так неудачно, что порвал ему всю печень, Эпштейна уже не собрали. Жалко...
Виновница убийства сперва таскала Виктору передачи, пока тот потел до суда в СИЗО, но по отправке его на отсидку в Анжеро-Судженск тут же остепенилась: распродала запасы и обстановку, достала заначки, купила себе с Эпштейновым сыном маленькую квартирку на окраине, а через пару лет отдала отпрыска в вуз и даже перевела его потом куда-то за границу. Не бог весть куда, но всё же язык будет у пацана, диплом европейский, – так что Эпштейн у себя на кладбище должен быть доволен. «Всё относительно», это покойный подметил верно: неизвестно, где бы он еще оказался, не прервись его мелкое предпринимательство так внезапно.
06***
Кстати, на похоронах у Эпштейна, вспоминаю, я встретил тогда Серегу, своего приятеля из неприметного военного городка, расположенного неподалеку от полустанка-разъезда, на котором протекла моя юность.
Там делали промежуточную посадку бомбардировщики из Крыма, возившие в Семипалатинск «особый груз» – бомбы для наземных ядерных взрывов: была тогда такая фаза опасных экспериментов с немирным атомом, начатая америкосами в 1946-м году на атолле Бикини. В 1954-м под водородный взрыв случайно попала не к месту подвернувшаяся японская рыбацкая шхуна и подвигла молодого тогда еще камчатского лейтенанта Стругацкого впервые взяться за перо. Наши, называемые америкосами «империей зла», конечно тоже не дремали: еще в 1949-м, удалив из Семипалатинска случайно, как и японская шхуна на Бикини, затесавшееся туда китайское консульство, они открыли там полигон «Москва-400» или «Станция Конечная», как это место с большим юмором называли. Вот туда и возил бомбы из «Керчи-16» авиаполк спецназначения.
Теперь Серега уже два года учился в Питере на подводника, видимо наскучив ревом авиамоторов, сопровождавших его юную жизнь с самого рождения. В училище Серега еженедельно, как он поспешил похвастать, вылезал из торпедного аппарата в воду на глубине семидесяти метров в учебном колодце, специально вырытом для этой цели; по достижении числом вылезаний некоего норматива Сереге должны были выдать за них нагрудный значок. Учебный колодец живо напомнил мне завистливые Сашкины размышления о судьбах сверстников, которым посчастливилось оказаться в просторном и светлом коридоре. Здесь есть определенный комизм...
Серега пленил сердце Эпштейна, толкнув ему у метро за бесценок немецкую каску и ржавый штык, которые за час до этого спер в музее боевой славы своего училища. Потом они еще долго дружили на почве уворовываемых Эпштейном продуктов, приятно разнообразивших скудный казенный рацион моряка-курсанта. Как оказалось, моряк тоже не раз сиживал в известной подсобке, был хорошо знаком с Виктором. А встретились вот на похоронах. Серега, кстати, окажется позднее в команде подлодки «Курск» – значок за сто подводных вылезаний в питерском учебном колодце ему уже нимало не поможет.
В начале девяностых один приятель, добрая душа, услышав о моем знакомстве с радиосвязью, пристроил мне на лето халтуру в надежде отвадить меня от фарцовки: весь сезон я оборудовал сигнализации на дачах писателей в Комарово. Жил тут же, на дачах, на месте работы, как это говорится. В конце августа пришло время возвращаться в Питер. Катечку я приметил еще в электричке, а на Финляндском вокзале нагнал ее в толпе спешивших к метро пассажиров и тут же познакомился. «Катечка-блондиночка, попка как картиночка»... С попкой так и было на самом деле; ее родители, лица «свободных профессий», еще месяц оставались на даче, и в пустой квартире мы кувыркались и наслаждались жизнью в свое удовольствие.
Катечка была сильно повернута головой в смысле ревности, и моя хромота, оставшаяся после экспериментов армейских хирургов, ее очень устраивала, точнее убаюкивала – пример типично женского, глупого подхода к осознанию действительности. В подробности вдаваться не буду – вскоре она забеременела, мы поженились и сделали аборт. В ходе всей этой кутерьмы я сперва обнаружил, что Катечка красится и вовсе не блондинка, а потом мне попалась на глаза ее метрика, из которой явственно следовало, что моя супруга еврейка.
«Как же так, Катечка? – подъехал я к ней с вопросом. – Принадлежность к богом избранному... и ты скрыла...» «Дурак, – возразила она. – Зато поедем в Германию. Там всё даром. Сидишь себе дома, балдеешь, а выходишь только в банк за деньгами или чтоб сдать пустые бутылки. А не хочешь, так и не сдавай...». Катечка, видно, по природе своей была домоседка.
Разрешения после сдачи анкет мы ждали год. И всё так и вышло по-катькиному: нас поселили в общаге, дали отдельную комнату, и деньги начали поступать на счет. Соседи сказали, что на счету всегда должно быть пусто, поэтому мы сразу снимали все деньги, накупали еды, водки и гашиша у местных дилеров и месяц сидели тихо, пока на счете снова не появлялись деньги.
Прошло три месяца. Катьке надоело сидеть в общаге, а мне надоело бесконечно совокупляться, поэтому я был даже рад, когда она стала целыми днями пропадать на курсах по изучению местного языка. Наконец-то появилось время немного осмотреться: немецкий я знал, в школе он мне очень уж нравился.
На углу возле общаги у нас собирались всякие асоциальные типы, местные. Безработные, бездомные, наркота, панки – усядутся на газоне, расставят свои банки с пивом и весь день сидят: переговариваются, хохочут или же вычесывают друг другу из волос всякую дрянь...
Как же они меня нервировали! У Катьки к тому времени уже завелся знакомый зубной, тоже из эмигрантов, и я, пробравшись к нему на прием в неурочное время, разом двинул из белого шкафчика в кабинете целую банку мышьяка. Дальнейшее было делом техники. Полкило салями в герметичных упаковках я старательно пропитал мышьяковой водичкой, протыкая упругий полиэтилен обертки иголкой разового шприца. «Ты что это делаешь?» – спрашивали меня соседи по дворику общаги. «Сахарин, – отвечал я. – Люблю сладенькое».
На следующий день, купив на социальные деньги булок, маргарина и как следует всё подготовив, я вышел с подносом к бездомным и бездельникам. «Russische Christen den deutschen Christen, – возвестил я. – Bedient euch!*» Раздав булочки с колбасой и вернувшись во дворик общаги, я налил себе добрый стакан «скарлатины» – так называется тут сорт местного дешевого бренди: «Scharlachberg», скарлатиновая гора.
Снадобье действовало! Вначале некоторые бездельники прилегли на соседнем газоне, затем наиболее крепкие поднялись на четвереньки и попытались блевать, потом приехали «скорая помощь» и полиция. Пара придурков показала на меня немытыми пальцами, полицейские вошли во двор общаги и сцепили мои запястья наручниками.
Так у меня появилась отдельная комната в Крефельде.
Первую прогулку я получил лишь неделю спустя после приговора и был приятно удивлен интересом и вниманием, которые оказывали мне прочие выпущенные во двор заключенные.
- Na, russische Mafia?.. – полуспросил-полуотметил с головы до пят татуированный и изрезанный по всем возможным местам крепкий, пахнущий дорогим парфюмом субъект с длинной русой гривой, забранной сзади в хвост.
Неторопливо оглядев меня, он вразвалку ретировался к кучке таких же коренастых придурков, каждый из которых был по моим вывезенным из незабвенного отечества меркам несколько жирноват.
Одиночку мне дали за нервный характер. В следственной камере у меня был сосед. Как только за охранником закрылись двери, я, улыбаясь, подошел к незнакомому, крепко взял его обеими руками за горло и стал душить. Когда глаза его закатились и язык вывалился изо рта, я отпустил несчастного, и он мягко повалился на пол. В этот день я так умаялся и перенервничал, что тут же забрался в постель и уснул. К середине ночи сосед пришел в себя, поднялся на четвереньки и принялся барабанить в дверь. Я не терплю шума, поэтому, поднявшись с койки, с размаху двинул скандалиста ногой и пинал его до тех пор, пока он снова не свалился на пол перед дверью камеры. Тут появились охранники, грубо и жестоко отлупили меня дубинками, разбили все губы, наставили синяков на ребрах, а моего сокамерника под руки выволокли в светлый и просторный тюремный коридор.
Ленин, по свидетельствам биографов, выучил в тюрьме немецкий язык. Немецкий, как сказано, я уже знал и теперь наводил последние штрихи: притащив себе из тюремной библиотеки словарь и грамматику, я не отлипал от установленного в камере телевизора и вскоре уже вполне сносно понимал, о чем болтают дикторы новостей.
Тюремный доктор считал меня невменяемым, бумаги по этому поводу долго ходили по инстанциям, затем мне назначили экспертизу. Во двор тюрьмы за нами прислали такси, мы с охранником уселись, сцепленные браслетом, на заднем сидении – а еще через неделю меня освободили под амбулаторный контроль: трижды в неделю я был обязан являться на укольчик, а через пару часов после этого ко мне в общагу приходил соцработник и битый час вел со мной душеспасительные беседы, тайком наблюдая, действуют ли вколотые мне препараты.
Еще через месяц Катечка подала на развод и вскоре съехала из общаги – злые языки тут же донесли мне, что у нее любовник – тот самый дантист с мышьяком в шкафчике: мой, так сказать, сменщик.
------------------
* «Русские христиане – немецким христианам! Угощайтесь!»
07***
Помнится, есть такой рассказ у О;Генри – события там развиваются по трем линиям, но с одним и тем же финалом – аналог известной российской формулы «Иван жнет, Степан сеет – а Смерть всем владеет...».
Это я к тому, что все мы, четыре армейских товарища, оказались здесь, в Бундесе, а не в каком-нибудь ином месте. За исключением, понятно, Сашки. Тут, наверное, действовал некий вектор, как это теперь называется, – какая-то невидимая сила. И дело, конечно, не в привлекательности немецкой культуры или, к примеру, Баха с Генделем, чтоб они были здоровы, – тут что-то иное.
Вскоре после отсидки в Крефельде немецкие власти вдруг проявили ко мне великодушие и, вызвав письмом на биржу труда, предложили на год чиновничье место в своем социальном ведомстве. Инстанции, похоже, полностью меня реабилитировали и даже находили какой-то положительный социальный контекст в судимости и неполной моей вменяемости, по которой мне удалось откосить от реального срока.
Теперь я полдня таскался с подопечными по немецким учреждениям, а потом сидел в кабинете нашей общаги для приехавших и принимал посетителей.
...С крепким сорокалетним казахским немцем-переселенецем мы заполняли какой-то длинный казенный формуляр.
«Чем вы там у себя занимались?» – спросил я, не столько из интереса, а скорее чтобы поддержать разговор. «А чем ты занимался в Ленинграде?» – ответил мне его внимательный взгляд.
Я к слову упомянул городок, где приземлялись для дозаправки крымские бомбардировщики.
– «Банда Чернореза»... – пояснил я.
– Это к нам, – ответил собеседник, не задумываясь.
– Что? – сперва не понял я.
Мы поговорили еще про спецполк Чернореза, возивший бомбы в Семипалатинск, заполнили, наконец, формуляр и расстались вполне приятельски – ядерные взрывы не любит действительно никто, это факт.
Посетителей больше не было, в уютной казенной полудреме мне снова припомнилось прошлое... Отца иногда вызывали на переподготовку – не к военным, конечно, а по его железнодорожной части. Когда я пошел в пятый класс, он стал оставлять полустанок на мать и брать меня с собой. Я либо крутился весь день неподалеку от их управления, либо, уже позже, укатывал на велике, который отец брал взаймы для меня у дальних родственников, к «скелкам» – так назывались заброшенные каменоломни, впервые освоенные, по-видимому, выходцами с Украины, если судить по их укрепившемуся у местных названию. Скелки накладывали, как говорится, отпечаток – еще и сейчас, достаточно мне пройти немного в гору и почувствовать характерное напряжение ступней и голеностопных суставов, я вспоминаю эти небезопасные прогулки по запущенным пещерам, в которых мы, собственно, и познакомились с Серегой, будущим воином-подводником.
Скелки не имели ничего общего с модными туристскими аттракционами, исхоженными курортниками и перемазанными копотью свечей и факелов, с характерным запахом многолетнего человеческого присутствия, вскриками зажимаемых в темноте дамочек – наши скелки находились в закрытой зоне, в черте военного городка, и пробраться туда можно было только через дыры в заборе из колючей проволоки. Дамочки здесь не визжали.
Раз в год кто-нибудь из подростков непременно терялся в скелках, тогда солдат и сержантов части поднимали по тревоге на поиски, и оживленные неожиданным развлечением «срочники», вооруженные мощными армейскими фонарями, пару дней обшаривали пещеры, подкрепляясь сухим пайком и доброй армейской шуткой.
Подростка всегда находили, расходы списывали на помощь гражданскому населению, спокойная жизнь быстро восстанавливалась. Но долго еще и виновника происшествия, и его спасителей можно было узнать издали по характерной, «из скелок», походке: неуверенный, нащупывающий упор на пятку шаг и высокий, по крутой дуге, перенос оставшейся сзади ступни, с тем чтобы снова, нащупывая, приземлить ее спереди на пятку.
Особенно нехороши были «лунки» – в этих местах своды пещер близко подступали к поверхности земли, пласт породы на своде в один прекрасный день обрывался вниз, почва на поверхности проседала или вдруг разом проваливалась в глубь; новые лунки выглядели неопрятно, даже опасно – новых лунок боялись. В народе рассказывали страшные байки о провалившихся на немыслимую глубину. Однако герои в конце концов всегда выбирались наружу – нарезая ступеньки в отвесных стенах перочинным ножом и питаясь летучими мышами. Рассказчики басен так увлекались, что без стеснения называли имена этих молодцов, а слушатели, в свою очередь, почти верили россказням и уж во всяком случае не стеснялись пересказать их знакомым и родственникам. Героическое не обязательно следует инспирировать централизованно, героическое живет и множится в фольклоре само по себе.
08***
«По аулу начали перекликаться петухи, солнце заполнило наше убогое обиталище мириадами пылинок, без толку дрожащих в его лучах, я открыл глаза, зевнул и сел на кровати. Скука подступила сразу. Штаб армии приказал до конца недели сидеть в резерве, ремонтироваться, заниматься больными и ранеными, провиантом, следить за партизанскими перемещениями – и ждать. Вчера за весь день произошло ровным счетом одно событие: патруль задержал на блок-посту какого-то лохматого деда, одетого в ватный халат и ушанку, несмотря на июньскую сушь, – и с ним мальчишку в фурункулах и с соплями. В карманах пацана обнаружили десяток боевых патронов, и я велел Вовке Дневальному сперва допросить обоих».
Это из Сашкиных записок первого месяца в составе «ограниченного контингента». Сашка лиричен до невозможности – настоящий эстет; и откуда это в нем?
А вот дальше: «Дневальный – это фамилия одного из здешних сержантиков. Ей-богу, они там большие шутники в штабе, иначе как объяснить, что в одной роте рядом оказываются два сержанта – Дневальный и Ночевальный, причем Вовка почти здешний, из Дербента, а Ночевального занесло аж с самой Камчатки. Впрочем, такие приколы только бодрят народ и украшают, так сказать, армейский быт: шуток с Дневальным и Ночевальным у нас не оберешься, дай только повод позубоскалить.
Ни Вовке, ни переводчику, которого прислали из штаба полка, местному, едва владеющему тремя сотнями фраз по-русски, не удалось вытянуть из лазутчиков ни одного путного слова. И события дня завершились тем, что Дневальный по моему приказу расстрелял обоих шпионов в распадке у ручейка.
Я не поручал местным копать могилы – просто не было охоты еще раз выходить из палатки, – и они наверняка побоялись похоронить своих без спроса: расстрелянные, само собой, так и лежат еще у ручья. Сперва придется назначить землекопов; за ночь шакалы объели, конечно, этим двум щеки и уши. Зрелище, можно себе представить... Шакалов здесь действительно много, приятель писал мне про эти места... Они стояли здесь в резерве, как и мы, и каждый день вставали в три утра и охотились. Потом появились партизаны, и стало не до охоты. А вообще шакалов в зоне боевых действий я бы запретил. Ведь можно придумать от них какой-нибудь порошок – не в каменном веке живем...
Дневального с Ночевальным перевели к нам из Ашхабада с понижением в звании: они там проворовались – получили на складе два цинка патронов к калашам для учебных стрельб и тут же позвонили бандитам.
- Сейчас приедем, – бодро ответили лихие люди.
- А гильзы? – забеспокоились сержанты. – Нам же гильзы надо по счету сдавать!
- Ша! – успокоили их бандиты. – У нас гильз этих уже четыре тонны. Теперь шестерки на разборках все гильзы подчистую собирают. Новое мышление!
«Тогда хорошо», – подумали сержанты и принялись гадать, как провести в своих взводах стрельбы, не выдавая солдатам патронов. Но кто-то в части стукнул начальству, и вот они оба здесь – на переднем, как говорится, крае.
Наверное, про бандитов и гильзы это всё байки – но факт налицо: Дневальный и Ночевальный служат у меня во взводе».
09*** (НИКИТА)
Никиту назвали Никитой в честь генсека Хрущева, в этом он признался нам сразу, еще на сборах, в казарме. Никитин папаша служил каким-то начальником на небольшом оборонном заводике, где собирали снаряды, и Хрущев в ходе поездки по периферии приметил перспективного специалиста. Через месяц пришел запрос из Москвы, а после возвращения из столичной командировки Никитин папаша стал паковать вещички. В браке с Никитиной матерью он еще не состоял; та, выклянчив по месту работы отпуск, попросту увязалась за родителем. В Москве серьезные мужчины в главке, расспросив как и что, тут же «порекомендовали» узаконить отношения. Свежеиспеченным супругам дали однокомнатную квартирку в Черемушках, в которой они, усталые и обалдевшие, долго сидели на чемоданах, разглядывая чисто оклеенные обоями стены и патрон без лампочки, свисающий на проводе с потолка.
Через положенное медиками время родился Никита.
– Как ты решил назвать мальчика? – спросила супруга ослабевшая роженица, жалобно улыбаясь.
– Никитой, конечно! – не задумываясь ответил родитель. – Мы всем, ну просто всем обязаны Никите Сергеевичу...
Конечно это азиатчина, «из грязи в князи», и однажды на праздничной вечеринке кто-то даже назвал Никитиного родителя «хрущовским фаворитом». На минуту все за столом притихли: это следовало осмыслить.
С тех пор Никитин папаша потерял покой, подозревая у себя какие-то «высокие» рога, что было, конечно, полной чушью и психозом, поскольку ни сам Никита Сергеевич, уже через пару месяцев после этих событий отправленный партией на покой, ни министерские коллеги ни разу даже не видели супруги выдвиженца. Тем не менее родитель бедствовал и сох. Его отпустило только при Брежневе, да и мать Никиты сразу после родов расползлась и раздобрела, заметно убавив привлекательности, – к тайной радости своего беспокойного супруга.
В перестройку всё их КБ вдруг наскоро, в течение недели, свернули, и Никитин родитель оказался дома, в отпуске, конца которому не предвиделось.
Никита, окончив ВУЗ по военной специальности, тоже работал в оборонке, но выдвиженцем не был – на скорый успех не рассчитывал, в карьере двигался с оглядкой и вдумчиво. Участие в боевых действиях на сопредельных Союзу территориях во многом ему способствовало, тем более что с «фронта» Никита по счастью вернулся без единой царапины, пробыв там всего пару месяцев на статусе консультанта, то есть сидя по большей части в штабе или, на худой конец, в укрытии на пробных стрельбах.
– Валить надо, папаша... – заметил однажды Никита родителю. – В ГДР наши гарнизоны... ну, я тебе ничего не говорил.
Шел 1989-й год. Через неделю, взяв у отца почти все отложенные деньги и не без профита обменяв их на доллары, Никита отбыл в длительную командировку за рубеж. К объединению двух немецких народов в одну семью в советских гарнизонах следовало навести порядок.
Через год Никита, утомившись жалобами родителей на безденежье и дороговизну, выписал предков к себе в Эрфурт. На платформе вокзала, недоуменно отметив про себя проношенные локти родительского пиджака и застиранную кофточку матери, Никита на мгновение задумался. Потом подогнал поближе машину, свалил в багажник нехитрый родительский скарб и, усевшись сам, вырулил на привокзальную площадь.
– В Бундес вас сдадим... – не оборачиваясь, проговорил он. И тут же, без перехода, поинтересовался: – Квартиру приватизировали?
Никитиных папашу с мамашей приняли в Западной Германии как беженцев-невозвращенцев. Им дали комнату в общаге, пособие на жизнь, а потом помогли найти квартиру.
Я тем временем регулярно наведывался по месту близящейся к концу никитиной службы, то есть в Эрфурт, и возвращался оттуда каждый раз с полным фургоном барахла, которое в ближайшую субботу оказывалось на местном блошином рынке и улетало там, как жареные семечки, к вящему удовольствию всех участвующих в нехитром бизнесе сторон. Что именно мы продавали западногерманскому обывателю, теперь уже не играет роли, – во всяком случае этот гешефт был легальнее, чем моя былая питерская фарцовка.
Раз в месяц Никита приезжал к родителям, теперь уже не один. Молодую жену непривычно звали Хельгой, она была костлява, беззада и светилась немецкой стерильностью. «Мой тягач», – шутливо похлопывал ее по плоской спине Никита, имея в виду скорую необходимость переместиться из Восточной Германии в Западную, – наличие немецкой супруги, пусть и родом из восточного Эрфурта, должно было заметно облегчить эту затею. Так оно в конечном итоге и вышло – не зря Никита что было силы крутился при местных тузах и бесконечно оказывал им услуги: многие вещи ему были известны заранее. «Mein F;hrer», – называла Никиту ни слова не понимающая по-русски Хельга, сладко улыбаясь, – и в этом тоже была некая толика правды.
Наконец Горбачев приехал к Колю, и объединение двух Германий состоялось. А еще через полгода в скромную квартирку предков ввалились молодые. Никита носил из машины мешки и чемоданы, Хельга на кухне, как умела, развлекала родственников беседой. Меня тогда, помню, тоже пригласили поучаствовать: опыта в западной жизни у меня было уже больше, чем у любого из присутствовавших.
– Руссише женчинэ зинд зэр хюбш*... – блистала хорошими манерами серенькая Хельга, взглядывая на меня и ожидая одобрения.
– Кушай, кушай, Хельгочка, – отвечала свекровь. – Хочешь, чайку подогрею?
– Никита арбайтет зэр филь*... – продолжала гнуть свое невестка.
– Вот и молодец. Пряники бери... По-вашему... как там? – никель... пумперникель!..
– Где ты слова-то такие находишь! – озадаченно тряс головой родитель и пододвигал Хельге то сыр, то масло.
– Недельку-другую у вас поживем... – сообщил Никита, внося в дом последний баул. – Окочурилась ГДР... «Запад есть Запад» – это замечено верно. У вас тут и дышится иначе...
---------------
* sehr h;bsch – очень привлекательные
** Никита очень много работает
10*** (ХРОМОВ)
Хромов явился в Крефельд по вызову свой ранее выехавшей из Омска супруги-немки, Славочки Шварц. По прибытии он зарегистрировался где надо, наскоро вызубрил сотню немецких фраз и, не долго думая, подался подсобником на заправку, на автомойку. Инженерский диплом он засунул куда подальше, рассчитывая, что немецкий со временем сам собой войдет в его голову и вот тогда он поищет себе работу по специальности.
Славочке эта затея пришлась не по вкусу. Хромова она и раньше считала неудачником, а тут он буквально с первых шагов скатился на самое дно, в самый низ социальной лестницы – чего уж тут говорить... «Сидел бы себе на пособии, зубрил язык да искал не спеша инженерского места – так нет...» – жаловалась она новым подружкам, особенно охочим, как это водится в эмиграции, до чужих бед и неприятностей.
Теперь Хромов вставал в полшестого, еще дома одевался в синюю рабочую робу и гордо отбывал на облупленном велике на работу, прихватив с собой пластиковую коробочку с бутербродами. С ведром и тряпками он вручную драил прокуренные салоны «мерсов», принадлежащих отработавшим свое немецким старичкам-пенсионерам, прыскал на салонную обшивку специальными жидкостями, оттирал следы табачного дыма и жирных пальцев, скоблил оконные резинки, натирал вымытую машину жидким воском – ну и так далее. Голова при этом оставалась в полном распоряжении Хромова, и ею он без конца думал.
Еще в балаклейской казарме я заметил, что нас четверых роднит какая-то склонность размазывать кашу по тарелке, охота к просчету последствий и всё такое – качества, в принципе, небесполезные, но составляющие, как бы это сказать, противоположный полюс бесшабашной удали, отличавшей многих наших общих армейских знакомых: они, к примеру, чуть не до смерти замерзали пьяные в сугробах или, что уж совсем ни в какие ворота, – вели свое отделение прямо на засаду душманов и только чудом избегали плена. В общем, даже не знаю, что лучше: наша с Хромовым и Никитой раздумчивость, нерешительность – или такая вот лихость. Про Сашку я тут не говорю.
Дум в голове у Хромова имелось немало, и они неторопливо копошились, сменяя одна другую. Зачем, думал он, черти пригнали меня в этот нелепый Бундес, к бошам, которые убеждены, что они самые умные, раз победили в футбол на мировом чемпионате?
Эта мысль была спокойной, не едкой.
Вторая дума реально царапала: Хромов не понимал, зачем ему теперь Славочка. Влюбленность, если она и была поначалу, давно рассосалась, сменившись мелкими будничными услугами, перемежавшимися смешками и подколками, не всегда добрыми, не всегда необидными. Они как бы мстили друг другу за то, что у них «не ладится».
Были у Хромова и еще кой-какие думы, но они касались уже такой метафизики, что к ним мы вернемся позже, когда речь пойдет о событиях, заставивших нас подключить к делу все имевшиеся у нас душевные резервы.
Проще всего было бы развестись: брак был бездетный, да и детей, кажется, ни тому ни другому не хотелось, – но тогда вышло бы, пусть даже только внешне, что Хромов «использовал» Славочку для выезда из Союза, а это никак не соответствовало истинному положению дел: Славочка, хотя и вечно хорохорилась, характер имела скорее трепетный, чем практический, перед трудностями робела, охотно закутывалась в плед и не очень сопротивлялась, когда Хромов варил ей в кастрюльке каберне с сахаром, гвоздикою и корицей. Может быть Хромов и был неудачником, но в жизненные проблемы он вгрызался буром и почти всегда их разруливал – пусть не блестяще, пусть без изящества и лоска, но квартиру в Омске перед отъездом они удачно продали, денежки почти без потерь перекочевали к родственникам за рубеж, да и вообще предотъездных хлопот Слава практически не заметила. Неизвестно, решилась ли бы она на переезд одна, без мужа, если б они развелись еще дома, в своей Сибири.
В Германии Славочка заскучала. Ностальгия ведь у каждого разная. В общаге, я помню, среди моих подопечных была одна милая женщина из немецких переселенок, из деревенских. Поболтать ко мне она забегала всегда на минутку, но однажды чуть задержалась, расселась, разболталась – и вдруг, посреди невинных воспоминаний о тамошней жизни, разрыдалась горько и безутешно. «Вы что, Амалия? Что вы? – заметался я, рыская вокруг глазами в поисках воды и стакана. – Что случилось?» – «Милку вспо-о-омнила...» – «Кто это Милка?» – сочувственно поинтересовался я, уже конечно догадываясь... – «Коро-ова наша...» – всхлипывая, пояснила Амалия.
В Омске у Славочки, как однажды сообщил нам Хромов, имелся давнишний ухажер, воздыхатель-одноклассник, и это очень сглаживало внутрисемейные трения. Здесь же Хромов скоро надоел ей до смерти – и не только своей асоциальной автомойкой: на вольных тевтонских хлебах он теперь постоянно хотел «этого с;мого» – то есть покушался, по мнению Славы, на святое.
Раз или два Славочка решительно отшила Хромова с его домогательствами, и тому ничего не оставалось, как с натугой, двигая желваками, уснуть несолоно хлебавши, а наутро молча убраться на службу, к своим прокуренным мерседесам.
Сама себе в этом не признаваясь, Слава вдруг ощутила себя в поиске.
11*** (НИКИТА)
Деньги, вырученные при наведении порядка в советских гарнизонах, Никита вложил в автомобили, и на городской окраине появилась вывеска «Autohaus Berger». Хельгина фамилия весьма пригодилась: чиновники не так придирались при оформлении бумаг, да и гешефт производил впечатление немецкого, внутри за столиком с компьютером сидела реальная немка и вовсю лопотала с местными жителями. Правда, вскоре выяснилось, что у Хельги свой особенный восточногерманский акцент, который не очень по нраву местным, но это были уже мелочи.
Торговля в небольшом городке шла вяло, и Никита правдами и неправдами, ссылаясь на безденежье, выклянчил себе на бирже труда курсы программирования.
Затем неожиданно для всех родился ребенок. Сперва Хельга стала как-то сутулиться, потом вдруг в одночасье выпрямилась, и у нее обнаружилось небольшое пузцо.
– Вавилонская башня какая-то, – бесцветным голосом отметил Никитин родитель.
– Ихь либе киндер*... – в тон ему без интонации сообщила Хельга.
С гешефтом нужно было что-то делать. Взамен Хельге Никита нанял на службу поляка, сочетавшего в себе, несмотря на неряшливость, необходимые автохаузу качества: сведения о практике авторемонта и начальные навыки в устном и письменном немецком. Поляку вызвался помогать и Никитин родитель, к этому времени изрядно продвинувшийся в языке Шиллера и Гёте.
Незаметно пролетели два года занятий. Хельга теперь привозила малыша в коляске в гешефт, выпускала его в специально отгороженный загон, а сама наводила порядок в счетах и квитанциях. Никита заканчивал стажировку на большой фирме; ему предложили остаться в ней после практики.
В это время слегла и в три месяца иссохла, истаяла мать. Я пишу всё это как бы от себя, поскольку виделись мы тогда чуть ли не ежедневно и я, как говорится, был в курсе событий...
После похорон Никита не без потерь продал гешефт и нанял просторный домик поближе к работе. Служба отнимала теперь все силы. Оказалось, что немецкие коллеги не терпят конкуренции, они завистливы и недоброжелательны – и всё это повседневность, из которой нету выхода. Никитой затыкали дырки в проектах. От Никиты требовали соблюдения сроков. Теперь он уже не ложился без снотворного и не управлялся с дневной работой без полдюжины чашек крепкого кофе.
Но всё же и немецкому служащему порою положен отпуск – и как-то на Pfingsten* Никита с Хельгой, оставив сына на деда, полетели в Париж.
Там и произошел этот неожиданный перелом, и теперь мы имеем совсем иного Никиту, не того, которого знали раньше.
Хельга в Париже быстро устала, ей нездоровилось, и Никита таскался один по монмартрам и монпарнасам, глазея преимущественно на грудастых, задастых девиц из Судана, надменно несших свои прелести по парижским бульварам. Мелкие и вертлявые француженки-замухрышки его, как он потом рассказывал, не впечатляли.
Наконец он уселся в открытой кафешке и заказал что-то несложное, не переставая, довольно улыбаясь, озираться по сторонам.
И тут произошло это – то, что на многие месяцы выбило нашего с Хромовым товарища из боевого ритма. За соседним столиком, уставясь на него во все глаза, сидел его школьный приятель.
После объятий и выкриков «сколько зим!» Никита вкратце обрисовал свое житье на Неметчине и приготовился слушать одноклассника.
– А как ты-то? – радушно спросил он. – Чего здесь, в Париже?
– Живу тут... – вяло ответил его знакомец. – Понимаешь... я школу кончал, а мамашка... ну, она, короче, давно уже терлась по интуристу... Только я скинул экзамены, она – замуж... То-сё, переехали в Швейцарию. Ну, а потом у него, у мужа мамкиного, умер папаша и оставил сколько-то миллионов наследства, фабрику. Тот, не будь дурак, фабрику тут же продал, а деньги пристроил на биржу. И так удачно у него всё это получилось – я даже в газетах читал про его успехи... – Приятель перевел дух. – А потом они оба убились... на самолете...
– О!.. – округлил глаза Никита. – Соболезную... А ты как же?
– Ну... теперь это всё вроде как мое... Других наследников у него не было...
Никита сглотнул и застыл с невидящим взглядом, припоминая конторку автохауза, бледную беременную Хельгу и поляка-механика с черными по локоть руками...
Никитин приятель не стал особенно церемониться и вскоре поднялся – гарсон бросился к нему пулей. Прощаясь, однокашник пригласил «захаживать» – но как-то без дат и чисел: короче, без лишнего энтузиазма.
– Пропала жизнь, мужики... – уныло проговорил Никита, заканчивая рассказ о своем парижском приключении. – Пропала... Гонялся весь век за химерами...
Я же говорю: раздумчивость всем нам, воинам-интернационалистам, действительно свойственна; порою даже на грани ипохондрии.
----------------
* Я люблю детей
** Праздник Троицы
12*** (САШКА ВАСИЛЬЕВ)
Сашка мужал. Он пошел «по военной», после училища читал солдатикам недалеко расположенной части основы баллистики, вот-вот ожидал капитанских звездочек, женился и завел детей. В доме стараниями жены шло беспрестанное строительство, двигалась мебель, привешивались полочки, отделывалась кафелем ванная.
Скука пришла не сразу. Поначалу – как пишет сам Сашка в своем дневнике – было вроде как ничего. Но ватная рутина постепенно сжимала Сашке, как это говорится, грудь и горло. Солдаты бегали в самоволки, дрались до страшных увечий, чуть ли не до смерти затравливали тех, кто был послабее, – и всё это без видимой цели, без профита, из одной только глумливой бесчеловечности. «Откуда это? – тихонько недоумевал Сашка. – Откуда в них столько злобы?» Начальники сердились и требовали «навести порядок».
Что-то должно было произойти. И, как оно почти всегда и бывает, произошло – только вовсе не то, что могло бы помочь Сашке бодрей зашагать по жизни: Васильев по уши втрескался в фельдшерицу из медсанчасти, кореянку, родом из далекого приамурского поселка.
Вообще Сашкина супруга потом, постфактум, наводила справки о своей разлучнице и в письмах ко мне, путаясь, называла ее то «сукой страшной», неосознанно применяя инверсию для достижения большей выразительности, то попросту «бл...диной». Что-то за этим, конечно, должно было стоять, какие-то объективные сведения, пусть даже и изустного характера.
Про Катю Ким нам известно, что у нее была светло-кофейного цвета кожа, изящная фигурка и что Васильев несколько месяцев платил мзду коменданту общаги медучилища, где обреталась его дульсинея, за отдельную, без соседей, комнату, в которой взаимное чувство влюбленных манифестировалось своей плотской составляющей – ведь без нее, как известно, капризные амуры быстро хиреют.
Судя по записям в Васильевском дневнике, Катя относилась к тому типу женщин, которых хочется одевать «как куколку», так что денег Сашке вскоре стало не хватать. Тогда он сделал ход конем. Заняв где-то денег, Васильев дал взятку кому-то у себя в части – и на очередной аттестации его уволили в запас. Чего только ни делается на свете ради обладания желанным предметом!
Всё у Васильева было заранее продумано и устроено: уже через неделю он разъезжал по городу на фирменном полугрузовом «москвиче», известном в народе под именем «каблук», и развозил клиентам их отремонтированные в ателье телевизоры. Кто помнит те времена, тот знает, по сколько раз в году ломались отечественные «Радуги» и «Горизонты». Профессия телемастера несла обладателю прибыль и почет. Способный Сашка вскоре и сам уже ковырял паяльником нутро клиентских «волшебных ящиков»; вечерний заработок шел прямиком в карман, минуя казенную кассу.
Денег сильно прибавилось: жена, еще ничего не подозревавшая о Сашкином увлечении, получила шубку дымчатого тона, у детей появились заграничные кроссовки, а про Катю... но не будем об этом, до финала нашей истории осталось совсем немного.
Васильев разнежился. Даже не верится, что взрослый мужчина, военный офицер, как это говорится, может вести себя до такой степени неосмотрительно – не прошло и двух месяцев, как подружки-кумушки стукнули Сашкиной супруге, что его «москвич» по полдня стоит стоймя у медицинской общаги.
Тяга к сыску была, вероятно, в крови у мадам Васильевой, поскольку уже через неделю после наводки подружек любовники были застуканы, обличены, и в местный суд поступило заявление на развод и раздел имущества.
Сашка дал коменданту общаги дополнительных денег, и тот приказал ночным вахтершам не замечать старлея в запасе, задерживающегося в «комнате Ким» допоздна, то есть до утра.
Положение можно было считать сносным, если бы не душманы. С васильевского развода едва миновал месяц, когда утром, ровно в шесть, в дверь к Кате забарабанил посыльный из военкомата. В связи с подбитым моджахедами транспортником наши ввели в Афган дополнительный контингент, и Сашку, формально не связанного больше семьей и детками, снова призвали из запаса на действительную.
История Сашки на этом заканчивается, а то читатель, возможно, запутался: нас вроде четверо, а в заглавии повести написано иначе. Сашка в общем и не повоевал как следует: через два месяца его уже привезли назад, «грузом 200», в блестящем цинке. Супруга Сашки, как рассказала мне много позже Катя, рыдала навзрыд, немногие друзья сбились с ног. Былые соперницы помирились на почве общей утраты, и Катя без конца таскала вдове транквилизаторы из военного госпиталя. А потом всё как-то поуспокоилось, военкомат выделил Сашке хороший памятник, а мы, узнав из писем вдовы о случившемся, время от времени помогали ей деньгами, да и сейчас порой подбрасываем к празднику недешевые сувениры, хотя она с Сашкиными детьми давно уже обустроена новым мужем и ни в чем не нуждается.
Ну, вот поэтому три товарища, а не четыре, а то выходит нелепица. Катя сама нашла меня потом в соцсетях и сама написала. Это приятно: видно, Сашка рассказывал ей обо мне что-то хорошее.
13*** (ХРОМОВ)
Новый Славин объект звался Данила Папахин и служил жестянщиком по куполам. Работа это ответственная, на ветерке; щеки у Данилы беспрерывно горели маковым цветом, а волосы на концах курчавились от свежего воздуха высоты – Слава, склонная к фетишизму, называла свое новое знакомство «пушистиком» и млела.
– Давай оденем тебя девочкой, а я буду твоя мама?.. – спросила она, впервые оказавшись в квартире Папахина.
– Давай... – просто ответил Данила.
Он вообще на удивление легко повёлся на Славины «игры», в свое время решительно отвергнутые Хромовым. Одеваемый в девчачье, Данила лишь изредка решался спросить о сексе, и если позволял себе какие-то намеки и двусмысленности, то бывал тут же строго наказываем «мамочкой»: Слава теперь «не давала» Папахину так же, как не давала Хромову; ее адюльтер, таким образом, нельзя было в полной мере считать изменой.
Папахин скоро смирился со своим необычным положением, а потом по случаю завел себе на стороне подружку и совсем успокоился насчет Славиных прелестей: ходил дома в платьице, с аппетитом поглощал приготовленные подругой фрикадельки и голубцы, а затем влюбленные, когда выдавалась минутка, укладывались на диване у телевизора, невинно прижавшись друг к другу, как дети, и накрывшись клетчатым пледом, который Слава тайком стащила из дома.
Хромов делал вид, что всё идет своим чередом: жена просто ходит на вечерние курсы немецкого для продвинутых.
Однако природа не любит равновесия. Как-то после полудня нелегкая занесла Славу в отдаленный район Ремагена, где Папахин, расположившись на окружавших церковный купол лесах, занимался со своей жестью. Не столько взглядом, сколько чутьем Слава узнала в неторопливо переползающей по куполу фигуре Данилу, тут же сомлела, охнула – и оставшийся до конца папахинской смены час едва досидела на лавочке, ни на минуту не оставляя места наблюдения и сдерживая дурноту.
Наконец Папахин стал спускаться. Как только он полностью исчез в прорехе недостроенного купола, Слава стрелой метнулась к церковной стройке.
Данила как раз выходил из-за ограды вместе с парой ремесленников.
– Ты!.. Ты!..
Данила, махнув на прощание немецким приятелям, недоуменно поднял брови.
– Ты что?.. Ты хочешь разбиться? – в голос завопила Славочка. – Чтобы я осталась одна и умерла от горя? Бесстыжий...
Она размахнулась было чтобы залепить ему пощечину, но в замахе обмякла, всхлипнула и стала валиться на землю. Папахин подхватил Славу под бок и повлек ее к скамейке, осторожно дыша в сторону, чтобы зазноба не учуяла запах пивка, которого он успел хлебнуть, переодеваясь после работы.
Как-то так получилось, что уже через четверть часа на место событий прибыл Хромов. Папахин достойно и без потерь ретировался, а Слава рухнула Хромову в ноги и тут же во всём повинилась.
Хромов сперва побелел, как бумага, но быстро опомнился: вызвав для Славы такси и чуть ли не силой затолкав ее в подъехавший вскоре автомобиль, он сунул денег шоферу, а сам, как ни в чем не бывало, уселся в свою лохматую «Ауди-80», недавно заменившую ему безотказный велик, и снова отправился на службу – к мерседесам, ведрам и тряпкам.
Такси привезло Славу домой. Тут она как следует наревелась, затем вылизала квартиру, запихала белье в стиралку и приготовила Хромову обильный ужин с сациви, любимым хромовским блюдом еще с Кавказа.
С этого вечера Хромову был снова открыт режим наибольшего благоприятствования, и теперь он мог взбираться на Славочку практически когда вздумается. Равновесие как будто восстановилось... но что-то важное нарушилось в субтильном самоощущении Хромова: сам себе удивляясь, он вдруг тоже, как еще недавно Славочка, ощутил себя в поиске.
Так прошло с полгода. Однажды на мойку явилась дама в шикарном авто, и что-то там у них с Хромовым удивительно быстро срослось. Подробностей мы не знаем, да и даму не видели ни разу, но вот уже с год Хромов ведет двойную жизнь: сама барышня, хотя и использует Хромова в хвост и в гриву, живет на средства богатого папика и съезжать от него не собирается; Хромов же разрывается между этой нимфоманкой и фригидной, но такой привычной Славочкой.
С появлением подружки Хромов здорово изменился, при том что экстравагантности замечались за ним в общем давно, с самого плена, с Кавказа. Власти его тогда выкупили, поскольку поперся он в пекло не самоходом, как я в свое время, а со спецзаданием; но, пока тянулась процедура выкупа, Хромов насмотрелся такого, что не приведи господь. Хромовские «штучки» нам, естественно, по барабану – он был и остается реально хорошим товарищем, к которому не стрёмно повернуться спиной. Конечно, всё это с некоторой натяжкой – мир за последние годы сильно сменил ориентиры: теперь никогда не знаешь толком, чем на самом деле дышит твой собутыльник и за что он готов кинуться в драку. За «наш» Крым? За свободу Осетии? – тем более что Хромов татарин и к Крыму у него наверняка имеется особый хромовский интерес, просто нам об этом пока что ничего неизвестно. Сложно всё стало...
Из-за красавицы-нимфоманки Хромов в конце концов разъехался со Славой, однако их отношения от этого только улучшились: в них как бы добавилось теплоты и душевности, почти родственности. С недавних пор они даже завели совместный бизнес: Хромов купил в гористой местности мост над ущельем, оформил его на Славу и устроил там для желающих прыганье на резинке. Сам он тоже, когда наезжает в ущелье для контроля, сигает с моста по десяти раз на дню, приманивая посетителей. «Воркоголик ты мой... – говорит ему Славочка с едва заметной иронией, похорошевшая и похудевшая на вольном воздухе. – Не надорвись там на мойке... да и вообще». Рейтинг хромовской красавицы при этом, на мой взгляд, трещит и падает, Хромов смотрит букой и хмурится... посмотрим, что покажет нам время.
Вообще мы не раз уже, собираясь втроем за граппой, заговаривали о нашей неприкаянности. Я хорошо помню, как легко и вольно дышалось мне тогда, в действующей армии, когда я таскал на себе тяжелые полевые рации и дожидался команды из штаба, которая должна была легализировать мой статус приблудного добровольца, как меня однажды обозвал Хромов, воевавший официально и даже с особой миссией, о которой он никогда не распространяется, сколько бы ни выпил. Как это просто и ясно: мужик на службе, воюет, – а женщина дома плачет и ждет. И наоборот: едва меня вышвырнули из армии, как началась многолетняя череда каких-то безумств, каких-то нелепых, как это говорится, решений, причем сплошь и рядом ошибочных – если взглянуть на это сегодня, по прошествии времени. Дело тут, кажется, в том, что многим из нас свобода вообще ни к чему, она как будто бы не по силам: свобода захлестывает, лишает почвы, дает зеленый свет опасному для жизни куражу... ну и всё прочее. Единственная же реальная, аутентичная свобода, по-моему, состоит в том, чтоб просто выполнять обещанное: приходить вовремя, честно делать то, за что взялся, – ну, как-то так... Фаза нелепых решений продолжалась у меня действительно до самых недавних пор, пока мне не дали вести здесь площадку легастеников – да и то по наивности местных властей, поверивших моим вывезенным с родины бумажкам и справкам, среди которых имелся сертификат инструктора эрготерапии для лиц с психическими отклонениями, купленный мною по случаю в мутные времена перестройки у одного питерского жучка.
В конечном итоге, если анализировать критически, мирная, невоенная жизнь оборачивается для нас троих отсутствием цели, фрустрацией, ипохондрией и, как следствие, поиском опоры и смысла жизни в случайных и пестрых историях с самочками – как если бы это что-либо действительно решало. Вон Хромов уже планирует завести у себя под мостом, в ущелье, какую-то ферму коз – я даже боюсь предположить, для какой такой скрытой цели... Тема орального удовлетворения с козами, конечно, остается открытой, но как паллиатив этот хромовский проект нельзя считать заранее обреченным – тем более что историческим прецедентам, если верить хроникам, насчитываются чуть ли не тысячи лет.
14***
Ремаген известен не только как место заката эпохи Папахина в Славочкиной биографии: в Ремагене, в богадельне, уже лет пять томится мой собственный дядюшка, ядовитый старичок, на которого у меня имеются виды. Да и вообще я совсем почти не рассказываю о себе.
На Рождество дядюшку положено навещать, вот и в этот день, собрав чемоданчик, я поутру поездом двинулся в Ремаген. Кто знал, что фортуна на этот раз преподнесет мне приключение, имевшее долговременные и небезобидные последствия.
...Идти от вокзала скучно. Ремаген и так-то патриархален, а в Рождество на улицах просто ни души. У частных домиков местные разгружают из багажников в открытые двери гаражей последние предпраздничные покупки, из окошка за выгрузкой хмуро наблюдает супруга. Наконец багажник пуст, хлопают двери, и снова ни души...
Дядюшка небрит, но держится бодрячком. Я напряженно вглядываюсь в его лицо, пытаясь прикинуть, сколько же мне еще ждать наследства, но вид его непроницаем. Дядюшка у меня из карпатцев, и после войны с немцами ему пришлось посидеть, – у этого контингента никогда не поймешь, как долго они еще собираются тут задержаться.
В недолгой беседе выясняется, что назавтра дядюшку пригласили соседи; мое присутствие в Ремагене становится таким образом излишним. И ночевка теперь ни к чему – зря я бронировал номер. Можно сразу ехать домой...
Звоню из уличной будки в гостиницу. Бронь ради праздника мне отменяют задаром: видно, желающих заночевать более чем достаточно. Долго толкусь в ожидании автобуса, пока не подходит что-то вроде маршрутки – такое бывает перед праздниками.
Покупаю билет на вокзале и направляюсь к табло с поездами...
Вот оно! Местных поездов в моем направлении сегодня нет больше ни одного... и до утра не будет.
Сперва я роюсь в кармане в надежде найти карточку из гостиницы, позвонить и вернуть свою бронь – и вдруг соображаю, что дальние поезда ходят как и ходили, Рождество им не помеха.
...Публика, ожидающая дальних поездов, была заметно приличнее уличной: дамы на шпильках, мужчины, кто постарше, – в шляпах. Кроме того, на нешироком пространстве платформы здесь размещался буфет: длинная будочка с окнами-иллюминаторами, вся разукрашенная праздничными гирляндами.
Я уселся в углу с порцией бренди.
Пять или десять минут протекли в неторопливом разглядывании пассажиров... – и тут в проеме двери появилась она: стройная, длинная и безукоризненная – в светлом пальто из кашемира и со стильным эспритовским кейсом. Наши взгляды вскользь встретились.
Чужим теткам я всегда предлагаю ментоловые конфетки. Многие на это ведутся: возникает безобидный треп, позволяющий скоротать время в очереди к врачу или к занятому спешными делами чиновнику.
У дверей подошедшего вскоре поезда я как бы случайно снова оказался с нею рядом, а затем уселся в соседнее кресло в небольшой ячейке, отделенной от остального вагона хромированными трубами и стеклянными разгородками с рекламой.
Тут и пошли в ход конфетки. Наскоро оглядев публику, я достал из кармана пакетик с драже протянул его соседке.
– Wollen Sie auch eine?* – вежливо осведомился я.
Вера ответила мне по-русски и сразу протянула руку.
– Вера...
На минуту она задумалась и вдруг добавила:
– Мегера... – Вера неопределенно хмыкнула. – Неостроумно, зато в рифму. А вы?
– Что я? – удивился я.
– Вы здешний или по делу в Ремагене? И как вас зовут?
Как ни странно начался этот разговор, но болтали мы сперва до Бонна, где ей было выходить, а потом до Кельна, где выходил я. Тут Вера, убедившись, что обратных поездов на Бонн больше нет, решила ехать ко мне веселиться. «Навру что-нибудь мужу... – легко проговорила она. – Ты, надеюсь, не станешь насиловать беззащитную женщину, случайно заглянувшую к тебе в Рождество? Не возьмешь грех на душу?» Мы были уже на ты.
– Не возьму, – подтвердил я, хотя и не очень уверенно.
Мы просидели на кухне за коньяком до трех или полчетвертого; утром она бесшумно, не разбудив меня, исчезла, оставив трогательную записку, кончавшуюся словами «я тебе обязательно позвоню...».
Неделю потом я прокручивал в уме наши диалоги, каждую Верину фразу... и не понимал ничего: зачем было ехать в Кельн к чужому мужчине, зачем было врать мужу... – и потом это странное целомудрие...
«Не нашего ума дело...» – решил я наконец про себя и занялся обычными своими делами.
Прошло полмесяца. Тринадцатого января она действительно позвонила: поздравила меня со старым Новым годом. Что-то там шумело и бормотало фоном в трубке, потом загудел отбой. Номер не высветился.
Наступил февраль, за ним март. Ничего интересного не происходило.
Затем, сразу после женского праздника, который здесь некоторые отмечают, меня внезапно вызвал к себе шеф: предстояло ехать в Берлин, на семинар по дефектологии. С минуту я раздумывал, лететь ли до Тегеля или поехать прямым ICE**, но тут шеф сообщил, что курьер уже принес мои авиабилеты и мне следует пошевеливаться. Кто знал, что Вера по службе тоже окажется в это время в столице?
----------------
* Хотите одну?
** Intercity Express – скоростной поезд дальнего сообщения; почти не делает остановок, в ряде случаев поездка оказывается короче авиаперелета.
15*** (НИКИТА)
У Никиты тем временем совсем разладилось с Хельгой. От природы и по привычному немецкому этикету погруженная в себя во всем, что касалось личного, она не вздыхала, не хмурилась, как это охотно делают в подобных случаях наши соотечественницы, – и однажды вечером вдруг без видимой подготовки заговорила буднично и почти небрежно:
– Знаешь... у меня в последнее время странное чувство. Ну... в постели... – она слегка потупилась, но тут же продолжила просто и по-деловому: – Такое ощущение, что ты спишь не со мной...
– Не знаю... – чуть подумав, ответил Никита. – Во всяком случае ревновать тебе не к кому. У меня никого нет.
– Это хорошо, – спокойно ответила Хельга. – Наверное, нам надо пожить отдельно. Это позволит нам разобраться в наших чувствах.
«Чувствах...» – передразнил про себя Никита.
Через месяц супруга с сыном съехали в небольшую уютную квартирку в окраинном районе, Никита вдоволь натаскался по лестницам всякого барахла, надарил им обоим «на новоселье» кучу полезных предметов, а затем внезапно уволился и, будучи по природе своей вполне русским человеком, тут же безнадежно и хмуро запил: сидел дома, пялился в телек, за граппой в ларек напротив выходил в тапочках и замызганных трениках, белая надпись «Адидас» на которых уже едва читалась, – словом, у Никиты после Парижа началась фаза переосмысления.
Чем хороша Европа, в частности Германия, – тут на пособие по безработице запросто можно кормиться, особенно человеку военному, не избалованному деликатесами и привыкшему к казарменному порядку. Голодная смерть Никите во всяком случае не грозила.
Нелепым образом к нему стала захаживать добрая душа Славочка, чтобы «убраться» в квартире, постирать и снова «повешать», как традиционно выражаются русские немцы, в шкаф то, что Никита в своих нетрезвых блужданиях по квартире разбрасывал тут и там. О личном Славочка не распространялась, но подружкам, в притворном ужасе расширив глаза, без конца рассказывала, как «в гостях» ее, дескать, «чуть не изнасиловали»: становилось ясно, что сексуальная компонента в их отношениях с Никитой либо как-то присутствовала, либо мечталась Славой, взгляд которой по уходе Папахина и разъезде с Хромовым всё больше выдавал томление по телесному. «Глаза как у невыдоенной коровы», – замечала про нее одна наша общая знакомая.
Никита «керосинил» три месяца. Затем он как-то собрался с силами, почистил перышки и вмиг отыскал себе недалеко от дома небольшое помещение. Натащив туда отовсюду столов, мониторов и прочей техники, он за двадцатку евро зарегистрировал малое предприятие и рьяно принялся программировать что-то для измученных рутиной производственников, знакомых ему еще по старой службе, – какие-то ящики с электронной начинкой, в которых имелся непременный дисплей с кнопками, а также массивный красный ключ на контрольной панели, ограничивающий доступ к прогрессу для непосвященных. В свободную минутку я помогал Никите не только таскать тяжелые шкафы во взятый напрокат бусик, но и сам порою сидел с отверткой и щипчиками, закрепляя по никитиной указке пестрые электронные блоки внутри предназначенного для заказчика серого шкафа.
Заказов поступало немало, и клиенты, довольные никитиной расторопностью, ставили свою технику к нему же на сервис. Теперь на фабрики и заводы приходилось выезжать регулярно, и вскоре по всем городам и весям у Никиты завелись девицы: молоденькие буфетчицы, кассирши и девушки в банках и учреждениях.
Отношения с Хельгой, лишившись плотской составляющей, упрямо застряли в фазе «проверки чувств», продолжительность которой Хельга, вероятно, представляла себе как-то иначе – во всяком случае, если Никита заезжал поздно и сын уже спал, они по старой памяти забирались в постель, преодолевая неловкость и отчуждение, а если близость не удавалась, просто засыпали под пледом у телевизора, невинные и теплые, как дети.
Клетчатый плед, как я замечаю, в русскоязычной семье нынче такая же атрибутика, как в былое время самовар или еще недавно хохломской набор деревянных ложек на кухне над холодильником. Даже в моем холостяцком быту это удобное изобретение шотландцев, доставшееся мне от бывшей тещи, мамы Катечки, выполняет определенную функцию – я завешиваю им дверь в кухню, из которой рвутся в квартиру звуки жизнедеятельности соседа сверху, бодряка Клауса. Клаус когда-то правдами и неправдами окончил полугодичный курс кауфманов-торговцев и имеет об этом сертификат, в целом же он настолько глуп, что не может запомнить, в какую сторону нужно крутить ручку громкости на своем «штереоанлаге», как здесь называют любую музыкальную технику, – да, кажется, и не пытается запомнить: каждый раз, когда ему хочется прибавить или убавить звука, он действует наугад и всегда слегка вскрикивает, если получается слишком громко. «Ой!» – говорит он и удивленно пучит свои голубые тевтонские глазки.
Слушает он особый рэп, где от текстов разит национал-социализмом, что-то вроде: «Немцы – хорошо, иностранцы – плохо». При капитализме, как я заметил, глупый человек может оставаться глупым до самого гроба абсолютно без зазрения совести – это здесь никого не беспокоит. Лишь бы трудящийся исправно затоваривался «Найком» и кока-колой. А Клаус как раз из таких: он не только добротно ест и одевается, он еще и следит за здоровьем, а это означает процветание фармацевтики, очень важной составляющей немецкого благополучия. Юношей Клаус служил во флоте радистом и даже остался потом на пять лет на сверхсрочную по контракту, но к сухопутной жизни он не вполне приспособлен: здесь его беспокоит погода, показания барометра, циклоны – и даже комары. «Посмотри, – задирает он рукав рубахи. – Посмотри, как они меня сегодня искусали...» – и спешит в аптеку за особой мазью от укусов, стоящей дороже бутылки хорошей граппы. Социал-демократия здесь здорово поработала в отношении культурного раскрепощения трудящихся.
- Na du, Br;llkiste, – говорю я обычно Клаусу при встрече, имея в виду назойливый рык его нацистских рэперов, – gib ma her was du da hast*.
Клаус вежливо улыбается и протягивает мне то орешки, то соленые сухарики, то сигарету.
Никита, кстати, сошелся со Славочкой еще на одной материи – теперь он без конца возит посылки-сувениры Славочкиным родственникам, казахстанским немцам, в Актау, куда летает по три-четыре раза в год, – немцы налаживают там переработку местного сырья. Когда я впервые услышал от него название знакомого города, внутри у меня всё напряглось и съёжилось.
Кстати, в германских своих поездках по фабрикам Никита в последнее время полностью переключился на турчанок, эмансипированных конечно – поскольку за прочих легко можно получить ножиком в бок от отца или брата. Родившиеся в Бундесе турчанки вполне раскованы, но еще не заразились у местных немок ни прагматичностью, ни безвкусной смесью сентиментальности и разврата. «Они возвращают стереотип, – философствует Никита, – с ними мыслимы и очаг, и верность».
«А с Хельгой чего тебе не хватало?» – думаем мы про себя.
--------------
* Ну что, Рычало? Давай-ка сюда что там у тебя есть.
16*** (ХРОМОВ)
История с Хромовской красавицей, похоже, подходит к концу. Недавно по случаю выяснилось, что в холодильнике у него в прозрачной бутербродной коробке на вате сидят длинные тощие жуки, те самые «шпанские мушки», от которых чудом растет потенция, а остальное пространство коробки занимают вялые от холода местные дрозофилы, которых Хромов ловит прямо на кухне, приманивая их испорченными фруктами. Исследования Хромова, как он радушно пояснил, имеют коммерческий интерес – из мух он надеется выделить стимулятор и страшно обогатиться на нем ввиду доступности сырья. А пока дрозофилы тесно облепливают со всех сторон несчастных жуков, которые, печально поводя в коробке длинными изумрудно-искрящимися усами, откровенно страдают.
Помимо селекции насекомых Хромов занялся виноделием: прямо в ущелье, над которым висит его мост с резинкой, раскинулись виноградники; там Хромов скупает за бесценок слегка порченый, мятый виноград, запихивает его в тридцатилитровые узкогорлые бутыли, засыпает сахаром, добавляет каких-то ему одному известных дрожжей, а на горлышко сверху приматывает изолентой резиновую перчатку. Когда брожение достигает пика, перчатки на бутылях вздуваются и торчат кверху растопыренными пальцами в немом жутковатом салюте. «Технология „Хайль Гитлер“», – гордо комментирует Хромов свое новое увлечение. Вино у него выходит очень пьяное и пенистое – наших дам от него буквально не оторвать.
Вообще мы охотно собираемся вместе. Помимо плановых мальчишников с граппой, которые, если Никита не в поездке, случаются дважды в месяц, мы еще празднуем 9 Мая, 7 Ноября и Рождество – празднуем с дамами. Хельга со Славой давно подружились, Никита порой приводит для экзотики кого-нибудь из турчанок; даже моя бывшая Катечка однажды сидела с нами за плотным ужином, случайно оказавшись в Кельне по службе и решив сэкономить на гостинице. Подробности этой ночевки я опускаю, но иначе оно и быть не могло – мы с ней реально давно не виделись.
Хромов существо в принципе неразборчивое. На войне он, как по секрету и в сильном подпитии сообщил нам его приехавший погулять в Бундес армейский приятель, вытворял с местным женским поголовьем такое, что неудобно вспоминать, – его тогда чуть не поперли из армии. Если что-то получается не по-хромовски, он, недолго думая, пускается во все тяжкие и задирает девиц прямо на улице. Местная джазовая певица Жюли Алмаз, еврейская эмигрантка из Житомира, даже вызывала полицию, настолько Хромов надоел ей своими по-армейски настойчивыми ухаживаниями. Она, однако, не рассчитала силы и не учла многого: Хромов как раз тогда сломал ногу у себя в ущелье и решил воспользоваться страховкой для больных и покалеченных. На беду гордой житомирской девушки ее основным, так сказать налоговым профилем была работа по уходу за немощными в фирме одного военного фельдшера, тоже старинного Хромовского дружка, давно уже осевшего в Кельне – у него на корпоративе Хромов, собственно, и познакомился c Юлечкой. Теперь он конечно же настоял на том, чтобы именно певицу присылали ему в помощь для принятия ванны и уборки в квартире.
После неудачи – или не знаю уж как это назвать – с Жюли Алмаз Хромов весь прошлый год перся, помимо своих жуков и красавицы-нимфоманки, от одной гражданки Таджикистана – в виртуальном, конечно, режиме, как бы в противовес всему реальному и плотскому. В конце концов он принялся настаивать на немедленном приезде дамы, обещая оплатить ей дорогу и приискать сносную работу, а пока, понятное дело, поселить у себя в однокомнатной квартире на узком диванчике, который он неоднократно показывал пассии в скайпе, рассчитывая, видимо, что та поймет, наконец, собственную выгоду и прельстится широченной хромовской кроватью, стоявшей в противоположном углу комнаты и тоже попадавшей в кадр.
Но тут, как и в истории с певицей, опять что-то надорвалось, таджикская пассия принялась виртуально хамить Хромову, а потом и вообще перестала отвечать на его настойчивые призывы. «Вот как!» – возмутился Хромов и принялся озираться по сторонам.
«Запирайте ваших дочерей...» – подумали мы привычно, припоминая гремевший в свое время хит группы «Темный пурпур».
Найти альтернативу таджикской гражданке оказалось непросто, так бедный Хромов к ней привязался. Он записался сразу на три сайта знакомств, а пока женский народ на них разбирался, в чем суть дела, занялся, по примеру Никиты, кассиршами и прилавочными дамами в булочных и сберкассах, приманивая их иссиня-бритой щекой и холёным профилем. Хромовская нимфоманка тогда как раз занедужила по женской части и интерес к нему на время потеряла, занявшись анализами УЗИ и компьютерными томограммами.
Фотки Хромова, выставленные на сайтах знакомств, произвели в дамском обществе требуемый эффект: некоторые кандидатки находили его похожим на артиста Тихонова, другие – на актера Янковского, а некоторым он даже напоминал Киркорова в допугачевской фазе, но не юностью, а разрезом глаз и формою носа. Всё это в Хромове, безусловно, отчасти присутствует – тут мы от души гордимся нашим товарищем.
Первой решилась написать Хромову большегубая мулатка из Абиджана, со Слонового Берега, или Кот-д;Ивуар, как это у них называется. Хромов в тот момент как раз принялся строить куры одной работнице зверинца, ухаживавшей за пресмыкающимися, – и тут написала мулатка, приглашая приехать. Вещь это, если кто-то не знает, редкая, почти невозможная – обычно дамы выклянчивают в чате деньги сперва на загранпаспорт, потом на айфон последней модели, а уж потом на билеты бизнес-классом на Запад; мулатка же предлагала не только принять Хромова по месту ее жительства, но и оставить его в Абиджане навеки, если, конечно, возникнет чувство. Писала она по-французски, Хромов быстро нахватался словечек и теперь блистал перед нами светскими манерами.
Затем, почти сразу, написала дама из Одессы.
Сперва у них с Хромовым пошел обмен фотоматериалом, – вполне, кстати, невинного содержания, – затем к нему прибавилось шутливое описание текущих событий дня, а поскольку география в сети теперь вся под рукой, то перемещения друг друга они могли отслеживать буквально по шагу. Общаться на родном языке Хромову было конечно проще.
Одесская дама занималась восхождениями в закрытых залах, то есть, коротко говоря, лазала в кедах по стенке, на которой строителями были заранее выполнены выемки для ног. В здешнем городском парке есть такая стенка с цветными пестрыми ямками, и Хромов не замедлил сообщить об этом одесситке. «Знаю, – деловито согласилась она, рассмотрев фотки. – У нас на Куяльнике недавно тоже такую построили». Прочтя и перечтя заново слово «Куяльник», Хромов напрягся, но тут же нашел это название на карте Одессы; его лингвистическая тревога оказалась ложной.
Надо было решаться. Слово «Германия» было уже произнесено, теперь следовало сказать «Б». «Кстати, наши едут летом на соревнования в Австрию», – написала одесская дама, как бы почуяв на расстоянии мысли Хромова. И он тут же ответил, что охотно проедется на машине к австрийской границе и заберет ее на недельку «к нам». «К кому это к нам?..» – тут же забеспокоилась одесситка. И Хромов вкратце сообщил ей о «трех товарищах».
17***
Противно, что я так попал: Вера могла бы сразу сказать, чья она ляля, – я бы, конечно, поостерегся. Но тут надо по порядку.
Как на грех, в тот день в Берлине я был при полном параде. Вообще в командировку шеф велит нам одеваться строго и с шиком, а тут еще примешалась Гюрса с ее виолончелью, попросившая, раз я всё равно буду в столице, попробовать договориться о зале. Гюрса у нас ответственна за музыку для легастеников и получает за это ежемесячно небольшие деньги, так что ее можно назвать сотрудницей и коллегой, пусть и с некоторой натяжкой: наши плотские контакты то затухают, то снова возобновляются, причем по причинам мне совершенно неведомым. Однако люди искусства всегда меня привлекали, поэтому я терплю и делаю вид, что у нас всё в полном порядке.
Помещение Гюрсе нужно было небольшое, на две сотни мест: сейчас у нее полно заморочек и ей кстати любой заработок. Дело это семейное: мать у нее живет в Стамбуле, в многоэтажке – а там недавно было землетрясение и дом от этого треснул. Теперь его не спеша, как это у турок принято, расселяют, но переезжать мать Гюрсы хочет разве что к ней: дескать, она уже старенькая и умирать ей будет удобнее в Германии, с дочерью. Все формальности Гюрса вроде уже уладила и теперь вскоре ждет старушку-мать с вещами, причем Гюрса-старшая ни слова не говорит по-немецки и свалится на голову дочери, в ее двухкомнатную квартирку, со всеми своими проблемами. Гюрса стесняется тосковать из-за приезда родительницы, но иногда ее прорывает и тогда она особенно нежна и ласкова.
Позвонив с утра владельцу зала и назначив встречу, я оделся в парадное. Зал этот вообще-то не частный, он принадлежит городу, так что там порой можно встретить важных чиновников, но Юрген командует им уже лет десять и привык считать его своим. Зал берет себе четверть от сбора, и Юргену, понятное дело, небезразлично, кто и с чем у него выступает, будет ли с концерта профит, – Юргена надо убеждать и уламывать.
Помня эту его особенность, я специально прихватил пакетик киргизской дички, которую Юрген тут же, затащив меня в подсобку, принялся крошить маникюрными ножницами и мешать с табаком, поминутно показывая мне растопыренными лапами, какой он смастырит себе джойнт, или «коссьякк», – так он называет свои самокрутки, очень гордясь русским произношением. Вообще в Берлине каждый второй немец что-то бормочет по-русски, так что гордиться тут в общем-то нечем.
С залом в результате всё сладилось. Я позвонил Гюрсе и выслушал тысячу благодарностей – вполне искренних, так как Гюрса человек незатейливый, прямой и открытый, несмотря на знакомство со смычком и субдоминантами. Теперь мне предстояло пройтись по Ку-Дамм в сторону Цоо, где я оставил в паркхаусе взятую в прокате машину, ибо просить Юргена отвезти меня дотуда мне не хотелось: глазки его от пары затяжек уже сощурились на китайский манер, а тема замечаний и шуток упорно сползла к гендерному. Законопослушные немцы, расслабившись, часто тяготеют к разгулу, как они его понимают, то есть к битью стаканов и задиранию прохожих дам: «Sau rauslassen», «выпустить попастись хавронью» – так это у них называется.
Я шел себе по Ку-Дамм, поглядывая больше под ноги, чем по сторонам, и неторопливо размышлял о том, что эта обычная в общем-то улица с магазинами стала культовым знаком как-то искусственно, не без участия маркетологов – и тут какое-то знакомое движение, а затем низковатый голос заставили меня снова вернуться к реальному. Я замер.
Вера, немыслимо роскошная, в блузочке и брючках, с дюжиной браслетов на каждом запястье, подпирая угол Лейбницштрассе, болтала со стоявшей рядом подругой, не переставая разговаривать еще с кем-то по мобильнику и рыться второй рукой в сумочке. Голос Веры мне понравился еще тогда, у меня в Кельне: хорошо модулированный, какой бывает у людей со способностями к пению или у опытных руководителей.
Верина подруга наконец чмокнула ее в щечку и отправилась, покачивая бедрами, вверх по Лейбницштрассе в сторону Цоо, оставив Курфюрстендамм в полное наше с Верой распоряжение.
– Простите меня за беспокойство... – Я, пока еще не примеченный и не узнанный, отлип от витрины, у которой пристроился, чтобы не мешать их разговору.
– Да, пожалуйста, – ответила Вера не глядя, но уверенно и радушно.
Дальше всё развивалось легко и весело: мы даже обнялись и поцеловались, – впрочем вполне невинно. Вера бойко поддерживала разговор, без кривляния принимала и парировала комплименты – в общем, через десять минут мы уже сидели с нею в ближайшем кафе и болтали обо всём на свете. Было радостно и... слегка нервозно, что ли, – самую-самую малость. «Prickeln», говорят в таких случаях немцы, обозначая этим вкус пузырьков газа в фужере с шампанским или минералкой. Мы оба понимали, куда идет дело...
Вера была во всем стильном, в ее манере держаться ощущалось то, чему я не сразу нашел обозначение, какая-то нездешняя свобода: не бесшабашность германских русских, сильно сродни эпатажу в ответ на очевидную непризнанность, второсортность, а свобода реализованности и благополучия. По правде сказать, по Курфюрстендамм ходит немало стильных русских ляль на лабутенах и с вуитоновскими сумочками, но, если приглядеться внимательнее, во взгляде у них сквозит какая-то вороватость, неуверенность в стабильности их сегодняшнего центрового положения, а главное – неуверенность в самом праве на эту стабильность. Виной тому, конечно, их мужчины: русский бизнес в Германии не ладится без криминала, и женщинам, понятное дело, от этого тревожно...
Мой парадный наряд был замечен и одобрен. Я мысленно поблагодарил шефа за строгость в отношении дресс-кода и Гюрсу за порученное мне дельце – будь я в своём обычном, кто знает, как бы восприняла мои шуточки Вера: возможно, скривила бы нос. В общем, поездка вполне удалась: зал для Гюрсы был арендован, наутро в одиннадцать я сделал короткий доклад на семинаре, а через час мы с Верой уже бурно тискались в нанятом на ночь номере неприметной гостиницы на боковой берлинской улочке.
А потом, парой месяцев позже, случился Ульяновск.
Вера, как выяснилось, вообще много ездила и летала по поручениям мужа, какого-то большого боннского босса, о котором она не слишком распространялась. Про свою поездку в Тольятти она знала заранее, а я со своей стороны похлопотал, чтобы оказаться на это время поблизости. На ВАЗе как раз тогда собирали слет специалистов по хендикэпу, и я предложил им в программу сообщение о моих легастениках. Доклад ВАЗовцы приняли, и шефу просто некуда было деваться: морщась и отводя глаза, он подписал мне эту дорогостоящую командировку.
Мы встретились с Верой в Кельне и подались «закупаться», имея в виду суровую российскую действительность и склонность к понтам. На этот случай у нас здесь имеется «Т.К.Макс»: в нем можно задешево наскочить на настоящее марочное шмотье.
...Шикарный костюм с искрящимися переливами я подобрал себе сразу и теперь просто жду Веру, взявшуюся за полки и стенды с дамским товаром с напором и обстоятельностью. У эскалатора между этажами здесь есть местечко для уставших от шоппинга мужчин – вот тут я и устроился. Женский этаж виден как на ладони, видна вдалеке и моя спутница.
Вера стройная. У нее изумительной гибкости шея, длинная, гладкая – со смуглой, чуть оливкового оттенка кожей. Трудно удержаться, когда оказываешься от Веры сзади и близко... ну, то есть после нашей берлинской истории. На мои приставания на людях она фыркает и говорит дерзости, умилительно выгибая брови.
Кто-то легко касается сзади моей ладони. Ребенок лет десяти, странный, болезненно хрупкий и тонкий, сквозящийся, с огромными темными, почти черными глазами. Турки не хотят отдавать себе в этом отчет, но в Германии они не очень-то приживаются – я имею в виду здоровье. В больницах турок среди пациентов чуть ли не треть, то есть непропорционально много, и среди моих легастеников тоже: шестеро из двадцати двух. Уж сидели бы там у себя в Средиземноморье и не лезли в нашу Вестфалию. Но сердцу, по-видимому, не прикажешь...
– Я Али... – сообщает мальчишка.
– Я вижу...
Хотя что я вижу? Кроссовки, джинсики, майка, ухоженная физиономия, стрижка с претензией на стиль.
– А у нас в деревне было жарко... – настаивает он. – Там хорошее солнце, жарит изо всех сил.
«Вот-вот, – думаю я про себя. – Черти несут вас сюда – обживать старушку Европу...»
Он всё еще держит меня за руку.
Сами собой наплывают картинки из поездки в Турцию, в Узунголь. Это было лет пять назад, я тогда еще служил по строительной части, бумажки мои здесь долго не признавали.
Жили у местных. До ближайшей гостиницы – семьдесят верст. Вся обстановка – как обычно в провинции: дувал, из-за него, слегка приглушенное расстоянием, слышно квохтание кур и бормотанье индюшек. Своего рода музыка. Вообще-то нам в семь уже надо быть на объекте, но шеф уехал в Эрзрум и мы всем кодлом втыкаем до одиннадцати – ленимся, покуриваем, балагурим. Зубы еще не чистили, все в койках, только Тима поднялся, бренчит мисками в кухне. И солнце снаружи. Действительно жарит изо всех сил.
– ...и рыхлит дальше, – без устали продолжает подросток. – Склон – не наш, это земля аке Азиза. Дедушка рыхлит ему землю, и аке Азиз дает нам муки и масла. А на нашей земле ничего кроме колючек не растет.
– Что, в самом деле? – вставляю я вежливо.
– Да! – радостно вскидывается ребенок. – Прошлой весной бабушка Зария хотела посадить возле дувала кере, но потом пришла жара, и все высохло. Я сам носил воду из источника.
Какое еще кере?.. А с водой да – воды там немного и она не везде. Нам сгрузили в сарай разом двадцать ящиков минералки, а вот местные с водой парились, воду возил им в гору в бочке тощий высохший старикашка. На осле, на какой-то арбе... Воду из бочки сливали в огромную выдолбленную в камне нишу. Тут же крутились собаки, беглые хозяйские куры, дети, мухи, осы...
– А еще у нас есть баран! – гордо заявляет подросток.
– Валла! – отвечаю я, пытаясь подавить зевок.
– Нельзя немусульманину поминать имя Аллаха, – отвечает ребенок. – За это зарезать...
– А-а... – говорю я и киваю раскаянно головой. – Пардон... Ну и что было там дальше, в твоей деревне?
– ...шесть ягнят, – без запинки отвечает юный исламист. – Его дети. Соседи приходят к нам с овцами, и наш баран набрасывается на них. Овцы глупые, знаешь? Они стоят и моргают, а наш баран забирается на них передними ногами и пихает их своей штучкой. А потом соседи садятся пить с дедушкой раки. А дедушка, когда напьется раки, тоже начинает моргать как овца, а потом встает и немножко бьет бабушку.
– Как бьет бабушку?..
– Несильно. Так... Просто бабушка очень давно дружила с нашим соседом аке Хасаном – меня тогда еще не было. И дедушка ее иногда бьет...
Мальчишка на секунду задумывается.
– Мусульманин не должен пить спиртное, – уверенно добавляет он.
– О! – удивляюсь я.
– А потом соседи приносят нам ягнят. У нас уже шесть ягнят – мы не бедные. Бедный – это дурачок Али, он ходит по деревне, и у него ничего нет. – Ребенок опускает голову, погруженный в свои недетские воспоминания. – ...У него нет дома... – продолжает он, загибая пальцы, – ...и нет земли, и нету баранов. Он ходит по деревне, и добрые соседки дают ему немножко муки, в пригоршню. Тогда Али идет к источнику, поливает муку водой и ест свою муку с ладони. А потом опять ходит по деревне...
Наконец показывается Вера: очки в пол-лица, серьги, запястья, «Версаче» через локоть и всё такое. Стройная...
– И чем кончилось? – спрашиваю я пацана уже почти на ходу.
– А родители потом умерли и дядя Мехмет забрал меня жить в Германию. – Ребенок смотрит на меня со странным туповатым выражением на лице.
– Как умерли?! Как жаль... – я не нахожусь что ответить на этот неожиданный поворот рассказа. – А ты уже здорово говоришь по-немецки...
– Мне кузины помогают... Ну, пока! – Мальчишка делает мне ручкой. – Тебя женщина ждет... – И с недетской внимательностью разглядывает Веру.
Я согласно киваю. Мы с Верой за руку трогаемся в сторону паркхауса. На углу я оборачиваюсь. Мальчишка стоит на том же месте и делает нам ручкой – медленно, монотонно.
18*** (ХРОМОВ)
Вкусы у всех разные – некоторые народы, к примеру, без конины буквально хиреют, это известная вещь. Хромов как раз относится к таким феноменам. Он, как человек военный, перепробовал в жизни многое, силясь отыскать в мире гармонию, и однажды cделался даже веганом; но через пару недель стал, как он выразился, угасать – и тут же снова отправился на рынок за конским мясом. В общем, это, похоже, как для вампира кровь: изредка можно, наверное, позавтракать и круассанами, но день тогда считай что потерян. Кстати там же, на рынке, возле прилавка с кониной, Хромов недавно познакомился с Гюрсой и привел ее затем в нашу компанию. Ну и сюрпризик был для Гюрсы, когда она увидела меня за общим столом! Так что теперь у нас с Хромовым, вероятно, общая женщина, хотя оба они об этом помалкивают. Радикалист Никита вообще их не разделяет и обращается сразу к обоим.
- Эй вы, джаным! – рычит он басом. – Грабили нашу родину триста лет, бесстыдники? – Он строго грозит Гюрсе пальцем. – Теперь вот убирайте со стола!
Никита конечно перегибает. Орда брала с князей десять процентов, так же как церковь, то есть в сумме выходило двадцать. А у меня сейчас из зарплаты высчитывают чуть ли не тридцать пять. Где же тут грабеж?
На наших праздничных встречах правоверные магометане теперь всегда сидят парочкой и шепчутся на турецко-татарском – в этих языках действительно много общего. Почему у Хромова русская фамилия – непонятно; а вот фамилия Гюрсы – Акдениз, не перепутаешь. Хотя акдениз всего-то и значит «белое море», ничего особенного. И балык у них вовсе не балык, а просто любая рыба. Такой вот у нас тут теперь завелся интернационал.
***
Откровенность за откровенность: в ответ на сообщение Хромова о нашей военной дружбе одесситка Галина в мейле призналась, что знает Славочку с детства, с пионерлагеря в Кабардинке, и что они тоже до сих пор дружат.
– Галина по-итальянски курица, – ни к селу ни к городу сообщил на это Никита. – А по-гречески «к;та»...
– Какая еще кота? – злобно вызверился на него Хромов. – Что мне теперь делать с этой Галиной?
– Женись... – не раздумывая ответил Никита. – Женись как честный человек. – Он убедительно покрутил головой. – И Слава обрадуется – хоть кому-то в жизни счастье. У баб это запросто – порадоваться за подругу...
Хромов поглядел на него укоризненно. Вообще на них с Никитой смотреть порою забавно – особенно если предмет беседы отвлеченный, а не как вот сейчас. Оба они в общем-то эрудиты: один без конца цитирует Черчилля, другой – Ларошфуко. Так что «кота-галина» меня ничуть не удивляет...
– ...И почему... – Лицо Хромова выражает крайнюю степень раздражения. – ...Почему они все там такие нищие? И все с понтами. Ты видел эти мобильники в стразах? Эти евроремонты? Почему нельзя просто прилететь в гости? Почему я должен ехать через пол-Германии, чтобы подобрать ее на границе? Что это за дела?
– Женщина хочет внимания, – сурово отвечает Никита и как-то по-особому кривится. – Для них это признак востребованности. Без внимания женщина вянет.
Он строго смотрит на Хромова, как бы проверяя, дошел ли до того его тезис.
– Но я-то тут при чем? – орет Хромов.
– Ты же не хочешь, чтобы твоя Галина увяла?
Хромов крутит пальцем у виска, мы выпиваем по рюмочке – сперва за хромовское виноделие, потом за войсковую дружбу.
– Хорошая граппа, – положительно отмечает Никита. – Добротная.
Вскоре у Хромова с одесситкой начались обсуждения германских маршрутов – Рейна, Шварцвальда и даже Гарца, воспетого Багрицким, – заодно Хромов без конца муссировал с новой знакомой свою занятость и несклонность к обычным людским развлечениям, всё еще надеясь, что история как-нибудь рассосется. От отчаяния он даже связался с местным клубом стенолазов, но те интереса к гостье из-за бугра не проявили.
Потом Хромову позвонила Слава. «Она в открытую... – жаловался нам Хромов, – представьте, в открытую грузила меня всем этим бабским... ну, какой эта Галина «славный человечек» и каким мне следует с ней быть нежным и бережным...»
– А ты? – строго спросил Никита.
– А я...
Еще недавно довольно скрытный Хромов и сейчас сомневался, стоит ли говорить дальше.
– Я сказал ей, что она предательница, что готова сбыть меня, ее ближайшего друга, первой попавшейся тетке только за то, что та дружила с ней в пионерском возрасте.
– Некрасиво... – заключил Никита, не поясняя, однако, кого он имеет в виду.
Короче, Хромов снова напрягся и ходил теперь злой и надутый.
Галина тем временем выправила австрийские визы для всех своих тамошних спортсменов и сообщила, что на место их везут на машине. То есть команда поедет автобусом, а функционерам-администраторам выделили «Форд-Шаран» и они поведут машину по очереди, чтобы не останавливаться на ночевку.
Мы не сразу нашли на карте деревушку, в которую собирались нагрянуть одесские стенолазы – было видно, однако, что это вовсе не север Австрии, граничащий с Бундесом, а самый ее юг. Это означало для Хромова еще пятьсот километров езды в одну только сторону, и он напрягся в третий раз, что по-человечески, конечно, довольно понятно. Скайп у них гудел теперь ежедневно.
– Купи ей билет на самолет, – внезапно предложил Хромову Никита. – Из Клагенфурта есть прямой рейс на Кельн.
– Спасибо, братан... – воодушевленно согласился Хромов. – Долетит как милая, куда денется? – И он тут же уселся рыться в расписании полетов.
Слава звонила чуть ли не ежедневно и интересовалась ходом событий. Хромовскую супругу тоже можно было понять: на службе у нее намечался отпуск и она планировала посвятить его Галине – если, конечно, не подведет Хромов и визит состоится. Хромов уже в открытую скрежетал зубами.
Наконец билет до Кельна был куплен, Хромов послал в Одессу несколько сотен, чтобы к неимущей Галине в аэропорту не придирались пограничники – сроки визита вполне определились. Мы собирались теперь почти ежедневно и устраивали что-то вроде военных советов, на один из которых явилась однажды и Славочка, сразу усевшаяся в уголок и как обычно тихая и незаметная.
– Вы можете спать у меня... – сообщила она Хромову, когда мы закончили совещание. – А я... я могу недельку пожить здесь. – И она окинула критическим взглядом хромовскую клетушку.
Никиту заметно передернуло. Хромов сидел как истукан, открывши рот, и даже не вышел в прихожую, когда Слава уходила: Хромова, как говорится, «укрыло»...
19***
В Тольятти мы с Верой летели разными рейсами – на этом она настояла, – гостиница же, по странному совпадению, тщательно мной подготовленному, у нас оказалась одна и та же, и даже номера находились почти рядом, причем от своего номера я тут же по приезде отказался, перетащив вещи к Вере. А на уикенд мы и вообще отправились вместе осматривать Ульяновск.
Дорога оказалась нудной и выматывающей. Водитель, которого нам проставили в одной транспортной конторе, сперва развеселый, к концу пути раскапризничался, душил нас, чтобы не заснуть самому, хард-роком из динамиков, ежечасно останавливался, пил кофе, а главное – экономил горючее. Машина делала не больше ста километров в час, что с учетом остановок настолько удлинило поездку, что мы отчаялись попасть на место засветло. Заворотив руку за спинку переднего сидения, я незаметно для водителя поглаживал Верину щиколотку – не столько из соображений страстных, сколько просто для поддержания контакта. Длинная дорога порой здорово разобщает. Типа выехали приятелями, а на место приехали полузнакомыми раздраженными людьми. Лица ее мне видно не было, глазами мы встретились уже выбираясь из машины в Ульяновске. Её личико заметно осунулось. Она проговорила что-то нарочито-бодрое о величавости местных проспектов, а потом мы распаковывались и чистились. Затем шлялись по ночным улицам и кафешкам...
...Я стою с ней в ванной гостиничного номера, перебирая глазами разбросанное на полке перед зеркалом обильное содержимое ее косметической сумочки.
– Какие нарядные щипчики... – умильно-льстиво замечаю я.
– Это дуждая вещь... – отвечает она, не вынимая зубной щетки изо рта. – Нужная вещь. Не трогай, пожалуйста...
– А для чего нужная? – спрашиваю я, пытаясь прижаться к ней бедром.
Она как раз прополоскала рот и теперь то поддергивает кверху губу и исследует край десен, то разглядывает щетину зубной щетки.
– Это для... ну, там... – Она продолжает заниматься лицом: потягивает двумя пальцами туда и сюда кончик носа, изучает ноздри... А второй рукой указывает себе пониже живота.
Мое лицо в зеркале вытягивается.
– В смысле как... там?..
Она улыбается.
– Ну, знаешь, за ночь там собирается дурной воздух... А так растянул щипчиками – и воздух выходит.
Лицо у меня выглядит глупо.
– А если вечером был секс?.. – спрашиваю я.
– И что? – Она всё рассматривает дёсны.
– ...Тогда тоже воздух?..
– Секса вечером не было.
– Это-то я как раз заметил...
Мы вчера так вымотались, что на все мои домогательства Вера только полусонно мычала и натягивала на себя одеяло.
Она вздергивает бровь.
– Я тебе ничего не обещала. И предупредила об этом. Иногда мне хочется трахаться, а иногда нет.
В этом вся Вера.
Она протягивает руку к щипчикам... и принимается ловко закручивать ими ресницы.
– А как же... там?.. – уже совсем глупо спрашиваю я.
– Дурачоо-ок...
Она хохочет, а у меня от обиды дергается щека.
– Скажите пожалуйста, какая переменчивость... – замечаю я неодобрительно.
– А что?..
– А то... То, видите ли, хотим трахаться, а то вдруг вот так и не хотим. Прямо как ветер мая...
– Какого мая?
– Первого... Первого мая. Курица хромая...
– Только не надо грубить. Ты сам вызвался везти меня в Ульяновск. Теперь терпи. У меня сложный характер. И вообще я злая. А ты терпи и не порти нам день. Будешь себя хорошо вести – куплю тебе в Бундесе пива. Когда вернемся. Ты поменял себе дату вылета?
– Ворона ты! – сообщаю я грубовато. – Если бы не моя любовь, так бы и дал тебе сейчас по башке.
О любви я ей начал тереть еще в Берлине. Вера слушала внимательно и время от времени кивала. Мысли ее носились где-то далеко. Да это в общем-то и не важно – главное, слушает. А что? Вот мы уже вместе в Ульяновске, у нас один номер, это ведь что-то предполагает?
– Глупости какие! – продолжает она. – С чего это вдруг по башке? Что за выражения? Bist du verr;ckt geworden?* Хватит. Душ свободен, давай, быстренько собирайся. А то вечером опять ничего не будет. – Она делает дурашливую гримасу. – И давай в темпе, иначе опоздаем на завтрак.
Нет-нет, общий номер конечно предполагает. Иначе бронируют два отдельных, как оно и было вначале.
Вот, собственно, и вся поездка. Билет я тогда поменял, обратно мы летели вместе. Полет был ночной. Кто хотел, всем раздали одеяла. Мы с Верой в полумраке ночного салона вообще закутались с головами – ну и... «сапиенти сат», как говорится на латыни.
Видимся теперь нечасто, но... с неизменным аппетитом. Порой и по службе возникает кое-что совместное – то я ей проставлю нужного человечка, то она мне пошлет вдруг полезную статейку по легастеникам...
Земля вокруг Солнца несется с огромной скоростью – это я недавно подсчитал. Не успеешь как следует надышаться весенними ароматами – и вот тебе уже лето. Как только теплая погода установилась, мы с Верой переместились на природу. Далеко отрываться от Бонна ей было нельзя по службе, какая-то у них там была «получасовая готовность», какой-то особый рабочий график: не выходной и не работа, а как бы на стрёме, в готовности.
Наряды теперь были начисто отставлены, Вера, одетая по-домашнему, подъезжала на своем неприметном «гольфике» на стоянку на автобане, пересаживалась ко мне, и мы ехали на озера, на Рейн или просто в лес: брали с собой из машины одеяло, что-нибудь из еды, забирались в чащу и там сперва тискались, а потом просто болтали ленивым полушепотом обо всём на свете, в том числе и про любовь. Вера вообще-то ч;дная женщина, если быть объективным. И немного странная. Она еще, помню, всё озиралась...
Вот тут и появился Кот. То есть что он почти сразу тогда появился, понимается уже сейчас, задним числом. А так ни она, ни я не чуяли ни намека на слежку, при том что мы конечно не дети, мы оба неверные супруги с опытом и стажем. Про себя я не рассказываю, это тут ни к чему, Вера же поделилась со мной парой своих семейных историй... И, повторяю, я всё еще не знал кто он именно, этот ее муж.
Мне не удалось выяснить, чем занимался Кот в прошлом, в той жизни, но опыт у него очевидно имелся немалый, во всяком случае на фотках, которые он мне тогда предъявил, мы с Верой как на ладони: голые, и полураздетые, и одетые – всякие. Отлично видно мое одеяло из багажника, видны номера наших машин – короче, Кот мог бы работать опером, если бы не татуировки на пальцах, не эти блатные колечки, масти и всё прочее... я ничего в этом не понимаю. «Будешь платить три сотни в месяц... – сказал Кот, неожиданно подвалив ко мне на заправке возле моего дома. – И не дергайся, фраерок. Я тебя пропас конкретно, не спрыгнешь. А дернешься – сдам тебя Вожатому. Он тебя из-под земли достанет и в ленты за Верку велит порезать... – Он с мрачноватым юмором изобразил на лице скорбь. – Умрешь страшной смертью. Аллес кляр?». Немецкий у Кота был неважный, но вполне бойкий. Да и говорили мы конечно по-русски.
Я представил себе на минутку, как Верин муж будет резать меня «в ленты», невольно поёжился – и стал платить Коту мзду. С Верой мы даже слегка поругались, я обозвал ее безответственной, легкомысленной, а она с досады в ответ уже чуть было не выругала меня «козлом», но... остановилась на полуслове, уткнулась мне в грудь носом и заплакала.
Я навел справки. «Вожатый» действительно оказался смотрящим у бандитов по нашему региону, бойцом матерым и авторитетным. Так что меня, как говорится, угораздило.
Теперь мы видимся с Верой раз в месяц, не чаще, когда она ездит в Магдебург к своей бывшей московской приятельнице, и тут уж, конечно, следим в оба, на улицах больше не показываясь. Гостиницу я нашел в самом шумном месте, да еще и с черным ходом, куда и пробираюсь очень задолго до нашей встречи и, понятно, отдельно от Веры. Вообще-то нас можно накрыть с поличным прямо в номере, но бог пока милует. Мобилки для связи мы купили новые – простенькие и без договора, со вложенной предоплатой. Их, конечно, тоже можно вычислить, но это намного сложнее, чем с айфоном, – никаких жучков в такую технику не заслать, тем более заочно, – тут я консультировался со знающими людьми.
А триста в месяц... в общем кусаются. Это как если взять себе дорогущего «мерина» в лизинг или нанять еще одну квартиру...
---------------
* Ты с ума спятил?
20*** (ХРОМОВ)
Всю следующую неделю без конца обсуждались даты и разные турпоездки, в которые следовало отправить Галину, чтобы она не очень скучала. Слава принимала в обсуждениях живое участие, от нее порой было прямо не отбиться, и мы облегченно вздыхали, когда она наконец уходила.
– А ведь я простил Славу... – возвестил Хромов внезапно, едва входная дверь за супругой захлопнулась. – ...простил потому, – он помолчал, – ...что не любил никогда... Господи! Хоть бы война какая-нибудь... До чего уже всё задрало.
– Братан, только не сболтни сейчас чего-нибудь лишнего, – предостерег Хромова Никита. – О чем потом придется жалеть.
– Нет-нет, – возразил без запинки Хромов. – Если б любил – убил бы тогда... Они вообще нынче моду взяли... – Он потянулся за граппой. – ...бл...дствовать при живом муже. Как будто замуж-то их кто-то силком тянул. Да я, может, вообще бы никогда не женился... это ее винтило-крутило, чтоб всё было «как у людей». Ну и терпи тогда, овца. Я же терплю!
– А что ты вдруг так разгорячился? – перебил я его, забирая из рук бутылку и разливая нам всем по рюмочке. – У тебя вон Гюрза ядовитая под боком, да и другая уже на подходе, курица Галина, она же к;та...
– Вот я и говорю: лучше б война... – не унимался Хромов. – Бога они забыли... Хочешь бл...дствовать, разведись прилично, разменяй квартиру – и флаг в руки! Ну что, не так?! А эта Галина ваша?!. – Хромов поморщился. – Ну вот чего бы я поперся к полузнакомому мужику? – и не через улицу по соседству – нет, в другую страну, за три, как сейчас говорится, звезды... А дома небось любовник остался, какой-нибудь задрот-одноклассник, которому она всё сейчас врёт. Всё врет: и про поездку, и про Австрию... всё! Понимаете? – Хромов даже закашлялся. – А явится – в первый же вечер полезет ластиться. Вот с кем сейчас поспорить на сотню, что так всё и будет?
– Я не буду спорить, – вяло возразил Никита. – Наверное проиграю.
– Вот именно что проиграешь! – злобно подхватил Хромов. – Она, Галина эта, меня купить хочет! С Германией нашей в придачу. Сразить меня решила своими прелестями. А я их, прелести эти, видеть уже не могу – у меня на них, как у гинеколога, аллергия.
– Чего тогда голову бабе морочишь три месяца? – попытался я насадить справедливость. – Инстинкт разыгрался?
– Я?! – выпучил глаза Хромов. – Морочу? Да это у них, а не у меня, инстинкты – ну, без конца чтобы что-то в себя засовывать. Но мы же люди, в конце концов! Не звери какие-то. Давно уже не едим руками. Были во взводе у меня двое... – так те от огня и пороха, на войне то есть, совсем потеряли облик: ходили как чушки, грязные, в несмытой маскировке, ели руками. Я их, когда такое замечал, всегда строго наказывал. Убило, кстати, обоих. На мине подорвались...
Мы выпили еще за удачу, затем за дружбу – и разошлись до следующего раза.
А потом Никита по службе снова полетел на неделю в Актау, затем вернулся, но пробыл недолго: оформил какие-то бумаги – и улетел уже на долгих два месяца.
Тем временем Галина со своими спортфункционерами выехала из Одессы. Хромов получил об этом сообщение на мобильник и тут же напрягся: виртуальная история перешла в фазу материализации. Впрочем, он, кажется, теперь уже и не расслаблялся вовсе и ходил, без конца скрежеща от раздражения зубами.
Как ни странно, история с одесской гостьей окончилась хотя и не без приключений, но вполне мирно: сперва в машине спортсменов на середине пути поломался навигатор и Галина без конца консультировалась с Хромовым по географии Чехии, вместо того чтобы купить карту страны на ближайшей заправке, затем ее на границе оштрафовали на крупную сумму за лишние сигареты, которые она везла нам в подарок, а сигареты конечно реквизировали, причем подчистую, затем наконец было прибытие рейса Клагенфурт-Кельн, который опоздал на пять часов из-за технической неисправности, и мы буквально извелись в аэропорту от скуки и нетерпения.
Славочка тут же взяла подругу под свой патронаж. Она даже мужественно вызвалась сопровождать Галину в автобусных поездках в Гарц и Шварцвальд – Хромову оставалось только умиляться на супругу и довольно потирать руки, поскольку неделя визита подходила к концу, а наедине с гостьей он еще не оставался ни разу. Да и объяснения как такового у них не получилось: в последний вечер было не до того, а в аэропорту ограничивало время – так Галина и улетела в Одессу в растерянности и досаде. Хромов, едва она скрылась в таможенном коридоре, размашисто перекрестился.
– Бесстыжий... – прошипела ему Славочка и промокнула салфеткой глаза. – Хотя...
Славочка, видимо, здорово натерпелась за эти дни от подруги, поскольку неожиданно для всех вдруг добавила: «Она еще жизни меня учить будет, курва беспутная. Скатертью дорога!».
Мы переглянулись.
21***
Прошло месяца три-четыре. Вера из-за чего-то рассорилась со своей магдебургской подружкой и больше к ней не ездила. Всё это время мы не виделись, изредка перезваниваясь, что только усугубляло ощущение разлуки. От скуки и с подачи Хромова я сошелся с его девицей из зоопарка, той, что обслуживала пресмыкающихся.
Звали ее Мелани, и я не скоро к ней приспособился: она оказалась та еще штучка. Во-первых, Мелани без конца мутила. То при встрече она всю дорогу воротила нос, развалившись на пассажирском сиденье и играя с мобилкой в какой-то дурацкий тетрис или переписываясь со своими бесчисленными «девочками», то при прощании вдруг одаривала меня влажным поцелуем взасос, как бы пробуя на вкус.
Со мной она «гуляла», или ходила налево, как это раньше называли, – на самом деле у нее имелся так называемый fester Freund*, и я полагаю, что настроения ее по большей части зависели от ситуации в тех, основных ее отношениях. Если там всё ладилось – Мелани было не видно не слышно. Если «там» обидели – а в «серьезных» отношениях она, очевидно, любила показать фасон, – Мелани оттягивалась со мной. Нагулявшись, она чувствовала себя отомстившей и одновременно как бы виноватой – и снова принималась налаживать те, основные отношения, вить гнездо. «Ворона ты, – замечал я ей на это. – У тебя ни стыда ни совести...». Мелани лучезарно улыбалась.
Кавалер у Мелани, как выяснилось вскоре, был реальный японец, чемпион по борьбе сумо. Тело у него кругом обильно свисало – я видел его на фотографиях, – не допуская в смысле телесного никакой конкуренции. С рингом по возрасту у него больше не ладилось, заначки от старых побед подходили к концу, но всё же машина у Мелани – от него, его подарок. И вообще они собираются пожениться, японцу сперва только нужно уладить кое-какие дела. Что тут такого? Брак – дело интимное, никого не касающееся. Свой «гольфик» Вера, к примеру, тоже наверно купила не на зарплату, а получила даром от своего мужа-бандюка, да и есть ли у Веры зарплата, это еще вопрос.
Дальше события вдруг повалили валом, накатили плотной волной, как сель или лавина.
Вначале немецкие власти внезапно накрыли Вериных бандитов на чем-то запретном и тут же арестовали. По Интерполу они все были в розыске, местной полиции надо было только удосужиться поднять бумаги. На пятый день ареста всю гоп-компанию, включая тиранившего меня Кота, усадили в наручниках на спецрейс и выслали на доследование в Москву.
Вера крепилась после разлуки с Вожатым три дня, а потом дозвонилась мне и в слезах сообщила, что у нее кончаются деньги. Я что-то наплел ей про обстоятельства, ввиду которых не могу тут же приехать в Бонн, и в тот же день перевел ей три сотни на первое время, невольно про себя улыбнувшись: еще месяц назад эта же сумма безвозвратно утекала в барсетку бандиту Коту.
Теперь Вера звонит мне по десять раз на дню. Вожатый, надеюсь, вскоре всё же проявится и пошлет денег своей бедствующей даме.
Но это не всё. Неделей позже борец сумо, возвращаясь заполночь с какой-то своей спортивной тусовки, попал на автобане в страшную аварию: что-то с заснувшим за рулем водителем фуры, что-то реально трагическое. Борца расчленило буквально надвое. Поскольку койки в машинах у санитаров узкие, японца ввиду его габаритов пришлось везти по частям, в двух труповозках. Мелани напилась так, что по телефону невозможно было разобрать слов, и наутро не вышла на службу, к своим пресмыкающимся.
И наконец Гюрса, моя виолончелистка, существо до знакомства с Хромовым и до появления в ее квартире стамбульской мамы вполне одинокое, подверженное депрессиям и требовавшее посему немало внимания, навернулась в своем подъезде с лестницы и трижды сломала руку. Она пояснила, что катилась по ступенькам буквально кубарем, и рука при каждом обороте снова и снова попадала на выступ и снова ломалась, пока артистка сама собой не вперлась в простенок на площадке между этажами, расшибив себе, вдобавок к руке, голову и нос.
Доктор, наложив гипс, долго разглядывал снимок, и наконец сообщил, что о виолончели можно забыть по крайней мере на год. Руку будут еще не раз резать, вставлять стержни, растягивать – в общем, всё как обычно, когда хирургу и ортопеду можно содрать бабок с больничной кассы...
...Мы сидим в испанском «Кафе дель соль»; я вызвал их сюда всех по отдельности, назначив важную встречу. Вера с Мелани зрительно уже знакомы, была такая оказия, а виолончелистка видит их обеих впервые. Она, бедняжка, полагала, что она у меня одна.
Мы молча едим заказанные тапас с грибами и прочей ерундой и время от времени взглядываем друг на друга.
– Работать пойдете, девки... – наконец сообщаю я. – Мне одному вас троих не потянуть. – Они смотрят на меня внимательно и как-то робко. – Дом наймем. Вместе будем жить, как мормоны... – Я убедительно рублю воздух ладонью. Лицо у Веры скептическое. – Ничего, девчонки... – продолжаю я. – Прорвемся...
Если бы это было всё – тогда здесь можно было бы поставить точку. Но это «если бы»...
Прошло еще с полмесяца. Вера с Гюрсой вовсю дружат. Иногда, если есть время и у Гюрсы с собой виолончель, они вместе играют у меня в рекреаторной. Вера вообще почти всегда рядом: я ей нашел полставки секретаря в нашем же учреждении.
Смотреть на игры этих двоих – одно удовольствие. Вера в детстве окончила музшколу по клавишным, но до концертного аккомпаниатора ей, понятное дело, далеко: то она неточно, по мнению Гюрсы, ведет темп, то вообще сбивается и начинает фразу заново. Гюрса бесится – ей и так трудно, рука у нее по плечо в гипсе.
– Ты вообще дебилка, Вера, да? – кричит она, бросая смычок. – У тебя руки что, из сисек растут?..
– Жало втяни, чмо нерусское... – сурово парирует Вера и напряженно вглядывается в нотный лист.
Вот так они теперь между собой разговаривают, этот прекрасный пол, причем всё это по-немецки, как здесь у нас принято. А потом, доиграв до конца пьесу, всегда целуются, довольные и расслабленные. Я же говорю – сдружились.
Мелани вся в работе, со своими змеями и тритонами. Быть третьей ей не нравится, и она почти не звонит, разве только если сильно напьется.
Хромов, кажется, снова съедется со Славочкой. Вообще мы с Хромовым уже так соскучились по Никите, что даже звонили его секретарше, оставленной на работе затычкой во всех бочках, и узнали день прилета. Решили встретить его в аэропорту. Из двух месяцев в Актау получилось почти три, дольше Никита там всё равно не мог оставаться из-за визы.
И вот наконец этот день.
Хромов загодя пригнал из своего ущелья семейный восьмиместный бус, и мы выдвинулись в аэропорт всей компанией. Светило солнышко, погода благоприятствовала, машин на трассе было немного – мы добрались до терминала менее чем за час, а в удобном, уютном бусике без конца шутили и задирали друг друга, переводя Гюрсе самое важное и обещая ей скоро тоже выучить ее русскому.
Настроение у всех было приподнятое, я бы назвал это задним числом эйфорией: мы как будто предчувствовали что-то значительное, что должно было вскоре случиться, и пытались смехом и шутками развеять предчувствие.
Самолет приземлился вовремя, и вскоре на выходе из багажного отделения показался Никита. Перед собой он толкал нагруженную доверху тележку, как будто переезжал из Казахстана в Германию на жительство, на историческую родину, как немцы-переселенцы, пострадавшие от Сталина. Сперва – в считанные секунды, которые оставались до встречи, – мы подумали, что с хрупкой скуластой дамочкой восточной наружности он познакомился в самолете, но теперь они, увидев нашу компанию, шли прямо на нас, втроем: Никита, скуластая женщина и тощий парень лет семнадцати.
Что-то заныло у меня внизу живота, что-то тревожное навалилось сзади на плечи, прижало, заставило втянуть голову и съежиться.
Никита по очереди представлял каждому из компании женщину и подростка, в то время как из-за поворота, от эскалатора, размахивая каким-то пакетом и радостно улыбаясь, трусцой приближалась к нам Хельга с Никитиным сыном, которого мы не видели уже пару лет.
И тут очередь пожимать руку даме дошла до меня.
– Ты можешь меня не узнавать, если тебе так удобнее, – проговорила она вдруг вполголоса, пока Никита обнимался с Хельгой и сыном. – Никита не знает, я не говорила. Хотя и узнала тебя у него на фотографиях. А это твой сын... – Она повела взглядом в сторону подростка.
Я пошевелил шеей.
– Не знаю даже, могу ли я говорить тебе «ты»... – Эли опустила глаза. – Мы уже расписались с Никитой. Тебе не о чем беспокоиться.
И она шагнула в сторону Веры с Гюрсою, знакомиться.
-----------------
* Постоянный друг, мужчина.
22***
Вот и еще год позади, снова Девятое Mая. Мы сидим на кухне у Хромова, без дам, которые теперь все поголовно дружат и заняты своим, женским. Никита лениво ковыряет в еде вилкой. Мы уже выпили за Сашку и еще по стопке. Вторая пошла как-то косо... нежеланно. У Никиты седина во всю голову. На стенках в кухне везде картинки: Хромов в окопе, в каске, с ручным пулеметом на плече, Хромов летит на резинке в свое ущелье, Хромов пробует вино из бутыли. Реальный же Хромов совсем не брюнет, каким он был когда-то в казарме под Харьковом, Хромов теперь «соль с перцем». Про себя и не говорю – залысины у меня до самого затылка, и кассирши в магазинах давно уже говорят мне «вы», хотя я им по-прежнему «тыкаю». Приближается старость.
Мы переглядываемся, как будто подумали об одном и том же, и с усилием опрокидываем еще по стопке – за Победу.
Декабрь 2017
Свидетельство о публикации №226111600072