Траурный переполох

Это случилось по весне, когда дед Митя купил второй трактор. Зачем ему нужен был второй, когда он и первый никогда в оборот не запускал, дед Митя не знал, но нужен был позарез. Потому что по дешевке. Так что все вышло, в общем-то, неплохо. Можно даже сказать: хорошо. Но нечем заплатить за свет.

Его бабка – жена, в том смысле что – которую черт его знает как звали, за древностью лет, а сама себя она звала «Дрянь тупорылая, надо ж было выйти за этого олигофрена», так и прошипела ему – деду Мите, в том смысле что – улыбаясь умильно, соседям на зависть: что б ты, говорит, сдох олух окаянный, да на кой ляд сдался тебе этот трахтур (что б его бесы по запчастям-то разобрали!), коли ты – ирод вольноотпущенный! – больше самогоновки своей никаким диаволом не интересуешься.

Вот баба противная, - подумал дед Митя. Не покупаешь трактор – нет у ней радости, купишь – тоже нет. Чего он ей дался, трактор-то этот?

А бабка все не унималась, крепко ей этот трактор поперек глотки встал. Уж она бурчала и бурчала, бубнила и бубнила, костерила деда Митю и так и этак: осел, мол, ты экономический, бедуин безденежный, пентюх голозадый, фуфлыжник обтреханный, да куды ты этот трахтур теперь денешь, остолоп ты ободранный, да где теперь деньгу-то взять, чтоб лампочка не угасла, гнида ты сельскохозяйственная?

Дед Митя тоже осерчал, да так они с бабкой расплевались, что куда там верблюдам.

Дальше, правда, ругаться было недосуг. Это в городе они там не знают, чем заняться, оттого – метросексуалы, а в деревне только успевай поворачиваться. Вот трактор тот же. Это кажется, что все просто: купил и дело с концом. Где там! А обмыть? Как без этого? Оно ведь всяк знает, что к технике подход нужен. Пока самогоном не сбрызнул – ни за что не поедет, хоть ты ее всю колесами увешай. Сбрызнуть – то главное дело и есть. А не всякие там масла и прочие карбюраторы.

Но сбрызгивать тоже надо с умом. А лучше – с другом. Не с бабкой же в самом деле этим заниматься! От этих баб раньше похмелье наступит, чем выпить успеешь, одни, почитай, проблемы.

Как у них тогда с телевизором-то вышло! Купил, дед, значит, давеча телевизор новый, по случаю, со скидкой как полагается: был десять тысяч, да тут распродажа – отдали за одиннадцать. Зато минус пятьдесят процентов. Хотя и доплатить потребно, чтоб, значит, эту штуку в интернетах признали – десять тысяч. Но дело, в общем-то, не в том.

Купил, значит, дед телевизор-то, бабке поставил, включил – любо! Бабка аж ощерилась на радостях. Но топор на всякий случай под рукой. А дед чего? Встал за экраном, да и говорит, обмыть, мол, надо технику-то, чтоб, значит, казал-то без обману. Бабка - чингачкук на хондопротекторах – сразу-то топор и запустила. Потому что всяк знает, что телевизора без обмана не бывает. И, что характерно, метила-то бабка в брехуна, а угодила в телевизор. И абзац всей фильмографии. А коли всандякали бы по самогону, то ничего б того не было. Вот что значит сбрызнуть вовремя!

Короче, плюнул дед на бабку, что твоя лама, да пошел к соседу на предмет трактороугодного таинства.

… И очухался в Тетино, у Гальки. Он всегда тут очухивался. Ну, если только не у Люськи с соседней улицы. И не у Тамарки, с дома напротив. Могло, конечно, к Зине занести, но там муж и два помощника на случай мужниной недостаточности, туда не всякий раз пробьешься. Зато там Акулина неподалеку. С грудью. И Тимофеевна, что возле леса. Та с ногами. Очень приятная женщина. Но после литра. Можно, конечно, к Олеске, что совсем в лесу, однако, там охотников нету. К Олеске только какой-то шаман ходит, когда мухомор дозреет. Дед Митя как-то пытался, да ноги отнимаются уже на подступах.

А Галька – она ничего такая, добротная, как советский холодильник. Безотказное устройство. Правда, что-то в этот раз в ней было не так. Дед собрал глаза в кучу, икнул и перекрестился: Галька была черна, как папуас, только рожа отливала исконной белизной. Потом толи крест помог, толи похмелье спало, да разглядел дед, что то не мутация, то – траур.

И сразу полезли в голову дурные мысли. Неужто окочурился кто? Или… тут у деда упало сердце и остальной орган… немыслимо!.. невозможно… боже нет! Неужели он был так плох? И это проводы ушедшего желания? Плач по либидо? Прощание славянки с лучшим другом? Дед приподнял одеяло: там все было по-старому. Это означало, что с дедом – слава богу! - все в порядке.

Как оказалось, бабка померла. Так сказала Галька, и как ей можно было не поверить, коли она сказала, что знает это из первых уст?

Дед поначалу решил, что странно это все, раньше оно ведь такого не было. Он даже справился повторно, точно ли оно так, али как в прошлый раз?

В прошлый-то раз бабку тоже едва не закопали. А едва ее не закопали оттого, что она в могилу брякнулась, несчастная. А брякнулась она туда оттого, что за дедом гонялась, да и оступилась. А за дедом она гонялась оттого, что тот упился на похоронах и все порывался запеть. И как она туда брякнулась-то, вторым, значит, номером, на диво окружающим, дед-то и принялся кидать землю, давай, мол, скорее братцы, пока оно обратно-то не вознеслось. Но обошлось. Покойника закопали, бабку откапали, деда не нашли. Предусмотрительно растворился в синей дали. 

А в этот раз, сказали ему, в этот раз все не так, все взаправду: весь дух из нее вышел.

От таких вестей дед чуть не чокнулся. Благо, в последний момент вспомнил, что нельзя. Помянули в тишине.

И все-таки это странно, думал дальше дед. Бабка жила столько, сколько он ее помнил, и ни разу не дала повода усомниться в обратном. Хотя он подспудно и подозревал, что это она стала тем сушенным яблочком позора, из-за которого история покончила с гуннами, что именно ее образ взял на вооружение Пушкин для своей знаменитой сказки про золотую рыбку и что именно из-за нее Индия так и не ввела пенсию по старости для всех своих граждан. И тут вдруг – на тебе!
Что делать, дед не знал. Обычно всеми ритуальными делами занималась бабка, да где теперь с нее допросишься! Она и раньше-то не шибко поворотлива была, а сейчас вовсе, где сядешь, там и слезешь.

Дед качнул головой, махнул рукой, почесал затылок, зад, спину дернул о косяк, щипнул себя за ус, ковырнул в носу, не извлек из этого большой интеллектуальной пользы, и стал собирать женсовет. В него вошли Галька, Люська, Тамарка, Зина, Акулина и Тимофеевна. Последняя, правда, заочно. Потому что очно – невыносимо, а заочно, особливо ежели без видео и звука, то еще ничего. Но женщина приятная. Когда нет.

Посовещались бабы да решили, что делать неча, надо че-то делать. А че тут сделаешь? Хоронить надоть. На том и остановились. Куда еще лучше-то?

Подсобрали люд. Нарядились в траур. Гармонист зарядил плясовую и ему быстренько насовали под ребра, чтобы не взлягивал. Траур все ж. Гармонист внял и расплакался. Молодец. Траур все ж.

Деда Митю, как героя дня, посадили на телегу, сунули в одну руку банку самогону, чтобы не страдал, в другую – аналоговую фотографию бабки (в том смысле, что фото оригинала ни у кого не было, зато нашли хороший снимок какой-то дореволюционной Матрены в печальном одеянии - кто там издали разберет, кого хоронят), надрали цветов, какие у кого были, да так от души надрали, что завалили деда чуть не по шею, сверху закинули настоящий венок, который вообще-то покупался по другому поводу, но дед Митя выжил, и отправились в Дядино скорбной церемонией.

К шествию тут же присоединились ребятишки, которые с ходу рассудили, что коли от деда видна одна башка, и ту везут на катафалке, стало быть, ее-то, башку, и везут закапывать, а где уж остатки деда – да шут его знат. Ребятишки улюлюкали, бабы выли, псы лаяли, гармонист всхлипывал и таким вот престранным манером вся кавалькада ввалилась в Дядино.

К тому времени день уж вошел в самую силу, и солнце пекло так, что на лысых было больно смотреть. Деду Митю разморило от переживаний и жары (полбанки первача не в счет – то в его положении положенное). Голова у него свесилась на плечо, рот приоткрылся и стал виден нездорового, синюшного – от дрянного первача - цвета язык; на лицо легла тень, под глазами обозначились темные круги. Еще ни один покойник в Дядино не выглядел так несомненно, как дед Митя.

Навстречу похоронной процессии высыпался дружный коллектив любопытных кумушек, частью в цветастых одеяниях, частью – в черных, частью – мужики.

А произошла такая разноголосица из-за того, что издали толком не рассмотрели какая это оказия прет и кинулись кто во что. Семен Семеныч – баянист – на всякий случай захватил баян и врезал плясовую. Бабы стали неуверенно приплясывать. Ребятишки радостно закричали. Голова у деда Мити скатилась с плеча, свесилась на грудь и больше уж от той головы и остального деда Мити, окромя плешивого затылка, видно ничего не было. Народ неуверенно притих.

Кто-то всплеснул руками от волнения. Одна впечатлительная особа с испугу хлопнула пивка. Заплакал младенец. Заплакал во сне деда Толя, которому приснилось, что во сне заплакал младенец. Лошадь, запряженная в телегу, на которой ехал деда Митя, задумчиво жевала платье бабы Фроси и случайно обнажила то, что видеть не хотел никто. Даже деда Митя. Один неуверенный в себе, но пылкий юноша, посмотрел на то, что видеть ни хотел никто, и тоже передумал это видеть. Но, к сожалению, не смог. Пришлось срочно везти юношу смотреть немецкое кино про девушек, пока еще был шанс спасти демографическую единицу.

Короче, творилась какая-то скорбная вакханалия.

Детвора, что из Тетино, детворе, что из Дядино, по секрету рассказала, что деду Митю снес скорый поезд «Москва-Мадагаскар» и башка-то осталась здесь, в Тетино, а остальной дед, отправился посмотреть Мадагаскар. Детвора, что из Дядино, покивав деловито, поручкавшись с детворой, что из Тетино, живо разнесла эту весть по всему Дядино (хотя им и не совсем понятно было, как же это он будет смотреть Мадагаскар, коли глаза остались здесь в – в Дядино и как же его снес скорый поезд «Москва-Мадагаскар», коли ни в Дядино, ни в Тетино железной дороги отродясь не было).

Дядино немедля вскипело. Селяне посыпались из домов, чтобы срочно похоронить деда Митю. Такой шанс упускать грешно.

Дед Володя – единображный брат деда Мити, - завидев участь собутыльника, впал в алкогольную кому и выпал у Тимофеевны, где снова впал, потому что иначе у Тимофеевны нельзя. Очень приятная женщина. Но слегка косит грудью.

А народ волновался. Те, кто хотели закопать деда Митю, столкнулись с теми, кто хотел закопать его бабку. Уступать никто не желал. Тетинцы кричали, что дед жив, подайте бабку, в том смысле, что тело. Дядинцы им отвечали, что жив Цой, а дед – да вона, посмотри, краше в гроб кладут. Тетинцы, парировали, что это он еще ничего, дед-то, смотри какой красавчик, вчера хуже было. Дядинцы стали засучать рукава. Семен Семеныч грянул разудалую композицию и зычно гикнул. Ему вторил гармонист…

Били гармониста двумя селами. Забили в кровь, так что он заплакал. И молодец. Траур все ж.

А народ, посовещавшись, решил хоронить всех. Раз уж пошла такая пьянка. Посматривали и на гармониста, но тот был еще слишком жив, хотя и кровил носом. Махнули на него рукой: авось к вечеру дойдет. А потом дружным скорбным обозом потащились за бабкой. Баянист врезал вальс. Дед Митя стал кивать головою в такт, но все сошлись во мнении, что это не так. Пусть себе лучше покоится с миром.
И кто бы знал, чем бы кончилось дело, кабы навстречу процессии не вышла бабка. Живая. Сначала бабка увидела толпу ребятишек, что шла впереди, и человеколюбиво осклабилась. Ребятишки дрогнули. Потом она рассмотрела ходячих подлецов во главе с баянистом, какой вдарил нечто безобразное, некий марш последнего прихода, из-за которого живые безусловно позавидовали бы мертвым, и бабка сделала «Ку», да так и застряла, не в силах совладать с суставом. Она подняла взгляд выше и встретилась с застывшими, восковыми глазницами деда. У нее потекло лицо: левый глаз съехал вниз, правый унесло в сторону, губки впали внутрь, и даже ядреная бородавка на носу как-то расплылась. И только зрачки блестели с нездоровым лихорадочным задором. Но в разные стороны. Смотреть на нее стало невыносимо: глаза, презирая разум, огибали ее немыслимыми траекториями.

В это время очухался дед. Очухался, осмотрелся, нашел бабку и заорал, как не орал даже тогда, когда приоткрыл фату.  Это стало последней каплей. Люд и без того уже был в смятении, от того, что никто толком не знал, что же все же случилось и кого надо закопать. Бабка превратила смятение в шок, а орущая голова довершила разгром.

Селяне, вслед за дедом, исторгли дружный многоголосый вопль, сравнимый по силе с трубным гласом слона, которому отдавили орудие деторождения, и бросились врассыпную. Баянист урезал нечто совсем уж омерзительное, отчего так и хотелось провалиться в преисподнюю. Дед орал на одной ноте, парализованный смертным ужасом. Бабка окончательно сникла лицом и ее стали избегать даже фотоны. Лошадь понесла. Она взвилась в дыбы, а затем рванула, дико хрипя, роняя пену, в неведомое куда, роняя и сбивая все на своем пути. Вместе с лошадью унеслась телега. А вместе с телегой – дед Митя, вдохновленный инерцией и гравитацией. Это-то его и спасло.

Когда народ пришел в себя, когда разобрались, что бегут непонятно от чего и непонятно зачем, когда поняли, что бабка почему-то жива и помирать не собиралась, когда обнаружили, что в ходе беспорядков и конного бешенства разнесли половину деревни, то прижали к стене Гальку и спросили, какого это черта та решила, будто бы бабка опочила, из каких это первых уст она то узнала? И узнали, что узнала она это от деда Мити, который с горьким плачем по утерянной любви пришел к ней с разбитым жбаном самогона. И сразу пошли к деду Мите. Хоронить.

Хоронить было решительно некого. Дед исчез в неизвестном направлении. Гармонист, провидя неблагополучие, дал деру.

Живая бабка никак не укладывалась в переменную. В могилу – да, а в переменную ну никаким хреном.

Короче, страсть к трауру осталась неудовлетворенной. Но люди еще долго ходили, приглядывались: а ну как околеет кто? А ну как даст дубу! Зря что ли собирались? Да, как на беду, все были здоровы, что твои лоси. Даже бабка Маня, которая собиралась помирать еще в прошлом тысячелетии, лыбилась как малолетка. К ней было запустили ходоков на предмет помочь отчизне, а она вся йоге, да еще в такой позе, что те ходоки едва сами не отходились окончательно.

А дед, конечно, вернулся. Спустя недели две. Когда бабка уже собралась лицом и снова стала отражаться в зеркале. Когда все стало забываться. Когда нетрезвый монтажник перепутал адреса и отрубил свет соседям. Когда бабка продала трактор, чтобы оплатить электроэнергию, чтобы у соседей снова разгорелась лампочка. Все вернулось на круги своя. Только у деда не было трактора.

Вот если бы вовремя сбрызнуть…

А вообще, деду просто повезло, что люди склонны прощать. Что время лечит обиды. Говорят, время лечит даже глупость. Но если рассудить…

Едва ли. 


Рецензии