Учитель
Перед вами художественный эксперимент, рожденный из одного простого вопроса: что, если мы снимем с величайших событий человечества шлейф мистики и посмотрим на них чистым, трезвым взглядом современника?
В XXI веке наше общество оказалось расколото на два непримиримых лагеря. С одной стороны — рациональные скептики и атеисты, для которых древние тексты кажутся красивыми, но наивными сказками, спотыкающимися о законы физики. С другой — верующие люди, для которых те же события окутаны священным трепетом.
Моя мотивация как автора заключалась в том, чтобы построить мост над этой пропастью.
В этом рассказе нет выдуманных заповедей. Каждый призыв, каждое слово, которое произносит Учитель, — это подлинные евангельские цитаты, дошедшие до нас сквозь два тысячелетия. Однако я убрализ уравнений внешнюю магию, чтобы обнажить куда более глубокое, пугающее и прекрасное явление — чудо человеческого сердца.
В этом рассказе я предлагаю приоткрыть запертые двери Сионской горницы и заглянуть в темноту Иудейской пустыни, в робкой надежде, что кто-то из вас, дочитав до конца, узрит великое воскресение, подобно апостолу Петру (Симону).
Глава 1. Великая мать Атаргатис
Солнце уже клонилось к западу, когда Бар-Ата в очередной раз протянул ладонь. Пыль этой забытой богом деревушки въелась в каждую складку его серой оборванной туники. Казалось, она пропитала даже кожу. Он стоял у входа в синагогу и смотрел на проходящих мимо людей.
Он знал их всех. Вот прошёл старый Шимон — сгорбленный и усталый. Каждое утро он уходил на своё поле. Его сыновья, такие же измождённые, шли следом. Их руки были покрыты мозолями, а одежды — просты и убоги. Глядя на попрошайку, они отводили взгляды и старались пройти поскорее. Так делали все. Бар-Ата их не осуждал. Для них он был чужаком. Сирийцем. Тем, кто ест их хлеб, которого и так едва хватает.
Десятилетний мальчик стоял с протянутой рукой. Он был маленьким и сгорбленным, а глаза слезились. Бар-Ата убеждал себя, что это из-за солнца, которое светило ему прямо в лицо.
В животе урчало так громко, что казалось, это слышит вся улица. Третий день. Третий день, как Хатти не может встать. Неделю назад она подвернула ногу на каменистой тропе у единственного источника, что бьёт у подножия холма за деревней. Её работа была простой и тяжёлой: она носила воду. С утра до вечера, с кувшином на плече, поднималась она от источника к домам — к тем, кто был готов дать краюху хлеба за тяжёлый труд. Это была их единственная возможность выжить. Теперь эта возможность исчезла. Казалось, что боль в ноге уже прошла, но без еды, она совсем ослабла и уже не могла вставать.
Хатти — «родная», как он её называл, — была старше его всего на семь лет. Она стала для него матерью, защитницей, всем на этом белом свете.
Пять лет назад, когда Сепфорис горел, а римские легионы гнали обезумевшую толпу к воротам, именно она, двенадцатилетняя девочка, схватила его, пятилетнего, за руку и потащила через оливковые рощи — подальше от дыма, от криков, от крестов, которые уже начали подниматься вдоль дорог. Он помнил не лица, а только запах гари и её голос, повторявший: «Не смотри, Бар-Ата, не смотри, просто беги». Они пришли в эту деревню вместе с другими детьми-сиротами. Местные приняли по закону гостеприимства только иудеев. Сирийцам же — а они были сирийцами — пришлось выживать самим. Их не изгнали, но и не приняли. Они стали чужими среди своих, нечистыми язычниками.
Втайне Хатти учила его молиться Великой Матери, Атаргатис, той, что даёт жизнь и забирает её. Хатти хранила эту веру как самое дорогое, что у неё осталось. Перед сном, в их убогой пещере на краю деревни, она шептала слова молитвы, и мальчику казалось, что сам воздух вокруг них становится теплее. «Она хранит нас», — говорила Хатти.
От голода и отчаяния кружилась голова, слабели ноги. Бар-Ата упал на колени. Из-за слёз глаза почти ничего не видели, и он начал молиться про себя.
«О, Великая Богиня, Владычица, внемлющая молитвам. Помилуй мою сестру. Если я виноват перед тобой — покарай меня, но умоляю, помилуй мою сестру Хатти».
Слёзы текли по его лицу, но он их уже не стеснялся. В своей душе он говорил с Великой Матерью Атаргатис.
Глава 2. Сын плотника
Внезапно его крик души прервало чьё-то прикосновение к плечу.
Сквозь туман он услышал мужской голос:
— Парень, парень, держи. Вот возьми.
Бар-Ата почувствовал, как в его руку вложили что-то шершавое. Мальчик краем рукава вытер лицо и поднял взгляд.
Перед ним стоял местный плотник. Он знал этого мужчину. На вид ему было около тридцати, но он так и не женился. Десять лет назад умер его отец, и он, как старший сын, взвалил на себя заботу о матери и младших братьях и сёстрах. С тех пор его так и прозвали — сын плотника. Как и все, он работал не покладая рук, но из-за подушной римской подати еле-еле сводил концы с концами.
— На, возьми, поешь, — сказал мужчина.
Бар-Ата взял лепёшку. Он отломил маленький кусочек, положил в рот и медленно, с усилием, прожевал. Вкус хлеба показался ему самым сладким, что он когда-либо пробовал. Остальное он бережно спрятал за пазуху и произнёс про себя:
«Спасибо тебе, Великая Матерь. Спасибо, что услышала мою молитву. Спасибо, что привела ко мне этого доброго человека».
Это ли не чудо? Откуда он взялся? Говорили, что он ушёл к пророку на реку Иордан.
— Что же ты не ешь? — спросил плотник.
— Спасибо, мой господин, — тихо ответил Бар-Ата. — Я отнесу твой дар моей сестре. Ей он нужнее.
Их взгляды пересеклись, и мальчику показалось, что в глазах плотника он увидел нечто новое. Надежду и воодушевление. Ту самую надежду, которая теперь робко поселилась и в его сердце.
— Спасибо вам, мой господин, — тихо повторил Бар-Ата, встал и радостно побежал к сестре.
Он бежал и про себя повторял: «Великая Матерь, спасибо тебе. Ты услышала мои молитвы».
Он влетел на крыльях счастья в их скромную лачужку.
— Хатти, Хатти, родная, смотри, что я принёс!
Сестра не могла поверить в это чудо. Она дрожащими руками взяла лепёшку.
— А ты? — спросила она.
— Я уже поел, — ответил Бар-Ата. — Я не хочу больше. Ешь, набирайся сил.
Она посмотрела на лепёшку, и её глаза заблестели.
— Спасибо тебе, братец. Спасибо.
Но она не решалась начать есть.
— Но как такое возможно? Откуда ты её взял?
В её глазах мелькнула тревога.
— Хатти, Великая Матерь услышала мою молитву. Сердце сына плотника растаяло, и он подарил её нам.
— Бар-Ата, сходи, пожалуйста, и поблагодари его от моего имени.
— Да, родная, уже бегу. А ты ешь и набирайся сил.
Глава 3. Праведный гнев
Бар-Ата бежал обратно к синагоге, и сердце его пело. Он представлял, как найдёт плотника, как поблагодарит его ещё раз — уже от имени сестры. Он бежал и улыбался.
Но чем ближе он подбегал, тем явственнее слышал странный шум. Крики. Возмущённые голоса. Они доносились из синагоги, и в них не было ничего похожего на привычное монотонное чтение Писания.
Бар-Ата замедлил шаг. Двери синагоги были распахнуты, и люди выходили оттуда толпой. Лица мужчин были перекошены гневом. Женщины испуганно жались по сторонам. Кто-то кричал, кто-то размахивал руками. В центре этой толпы кого-то выволакивали наружу. Человек не сопротивлялся. Его лицо было рассечено от удара, из носа текла кровь.
— Да как ты посмел! — кричал старый Шимон, тот самый, что каждое утро уходил на своё поле. — Что ты о себе возомнил?!
— Это святотатство! — подхватывал другой голос. — За такое нужно наказать!
— По закону! — кричали из толпы.
— По закону он достоин смерти!
— Его нужно сбросить с горы!
— Богохульник!
Бар-Ата стоял в недоумении. Он не понимал, что происходит. Кого они тащат? За что? Он попытался разглядеть лицо человека, но толпа уже увлекала его за собой, вверх по улице, к возвышенности за деревней.
И тут он услышал:
— Мессия? Да какой ты Мессия!
— Посмотри на себя, ты совсем забыл, кто ты есть? Так мы тебе напомним. Мы же тебя знаем! Ты сын плотника Иосифа! Какой ты Мессия?
Сердце Бар-Ата остановилось. Сын плотника. Тот самый человек, который только что дал ему лепёшку. Тот, в чьих глазах он видел надежду и воодушевление. Его тащили на казнь.
Ужас охватил мальчика. Он не помнил, как побежал. Он просто бежал за толпой, спотыкаясь о камни, пытаясь догнать людей, которые волокли мужчину на возвышенность.
На вершине толпа остановилась. Плотника поставили на край обрыва. Ветер трепал его одежду, кровь с лица капала на сухую землю. Люди выкрикивали слова, которые Бар-Ата не понимал. Какие-то обвинения, цитаты из Писания, угрозы.
И тут плотник в отчаянии прокричал:
— Да сколько можно ещё ждать Мессию! Сколько можно терпеть эту несправедливость? Давайте я буду Мессией и…
Речь его прервалась от удара по лицу. Ноги подкосились, и он упал на колени, удерживаемый за руки.
Толпа замерла. А потом взорвалась.
— Что он говорит?! — закричали сразу несколько голосов. — Он хочет нас всех погубить!
— Он забыл, что было с Иудой Галилеянином?! — крикнул кто-то. — Римляне распяли его и всех его последователей! Ты хочешь, чтобы и нас всех убили?!
— Сбросить его! — прозвучал чей-то голос из толпы.
В эту минуту Бар-Ата рванулся вперёд. Он встал перед людьми, раскинул руки в стороны и закрыл своим телом сына плотника.
— Люди! Что вы делаете?! — истошно кричал мальчик. — Остановитесь! Люди! Остановитесь!
— Оттащите щенка! — крикнул кто-то из толпы.
Но Бар-Ата вцепился в плотника мёртвой хваткой. Он обхватил его руками и не отпускал.
— Остановитесь! Так нельзя! Остановитесь!
Люди подступили ближе, но никто не решался ударить. Никто не хотел брать грех на душу — убить ребёнка. И тут из толпы раздался женский голос. Пронзительный, полный слёз и отчаяния.
— Да вы что, не видите?! — кричала женщина, пробиваясь вперёд. — Мой сын, он не в себе! Пожалейте его, люди добрые! От тяжёлого труда он совсем потерял рассудок! Пожалейте его!
Толпа дрогнула. Люди переглядывались. Гнев на их лицах медленно сменялся сомнением, усталостью, стыдом.
— Да, ты права, мать, — пробормотал кто-то. — Видимо, он точно не в себе.
— Отпустите его, — сказал старейшина. — Пусть идёт.
Мужчины отпустили сына плотника, и он упал на четвереньки. Кто-то из толпы плюнул в его сторону. Казалось, он не собирается никуда уходить и ждёт смерти. Бар-Ата схватил его за руку и потащил за собой.
— Пойдём, пойдём.
Толпа расступилась. Медленно, нехотя люди начали отходить в стороны. Плотник, шатаясь, шагнул вперёд, опираясь на мальчика. Они вместе прошли сквозь толпу — мальчик и мужчина, которого только что хотели убить.
Женщина, кричавшая из толпы, — мать плотника — бросилась к ним. Она плакала, тянула руки к сыну. Но он, казалось, не замечал её. Он смотрел прямо перед собой и шёл в темноту.
Было уже совсем темно. Когда они удалились от толпы, мальчик наконец остановился и отпустил его руку.
— Зачем ты вступился за меня? — спросил плотник. — Тебя могли убить.
Бар-Ата посмотрел на него снизу вверх. Он всё ещё тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле.
— Моя сестра… Хатти… она мне наказала поблагодарить вас за хлеб.
Он перевёл дыхание и продолжил:
— И если бы вы погибли… я бы не смог исполнить её волю, — улыбнувшись, сказал мальчик.
Сын плотника улыбнулся в ответ, но в глазах его читалась та самая скорбь, уныние и отчаяние. Та самая, которая совсем недавно глодала душу самого Бар-Ата.
Плотник долго молчал. Потом медленно кивнул и произнёс:
— Всё это напрасно. Ну что же… Прощай.
И он растворился в темноте ночи.
Глава 4. Пустыня
Под вечер, когда мальчик вернулся домой, сестра уже спала. Он тихо лёг рядом, укрылся старой рваной попоной и моментально провалился в глубокий сон, забыв про кровь на лице плотника, крики толпы и глаза, в которых была та самая скорбь.
Наступил новый день. Хатти смогла встать. Нога ещё болела, но голод отступил, и силы понемногу возвращались. Весь день Бар-Ата неотступно следовал за ней и помогал. Как и прежде, они носили людям воду из источника. Прошло три дня. Жизнь потекла своим чередом — тяжёлая, серая, но привычная.
К вечеру третьего дня Хатти сидела у входа в пещеру и смотрела на закат. Бар-Ата присел рядом.
— Знаешь, — тихо сказала она, — если бы не та лепёшка, нас бы уже не было. Мы живы благодаря ему. Я хотела бы сама увидеть сына плотника и поблагодарить его. Но за эти три дня он мне так и не попался на глаза.
Бар-Ата молчал. Казалось, то, что произошло совсем недавно, было каким-то страшным сном.
— Завтра сходим к нему, — сказала она. — Принесём воды. И две лепёшки. Мы ведь их заработали и смогли сохранить.
Мальчик кивнул в ответ, но так и не проронил ни слова.
Утром они пришли к дому Иосифа. Двор был пуст. Мастерская стояла с открытыми дверями, но внутри никого не было. Навстречу им вышел парень лет тринадцати-четырнадцати.
— Чего вам? — резко спросил он. — Что надо?
— Мы принесли воды, — сказала Хатти. — И лепёшки. Хотели поблагодарить твоего старшего брата.
— Ничего нам от вас не надо, — отрезал парень. — Убирайтесь со двора.
— Подожди, сынок, Иаков, подожди, — раздался женский голос.
Из дома вышла женщина. Мария. Она была измучена. Глаза выплаканы. Она подошла к Хатти и посмотрела на неё с такой усталостью, что у Хатти сжалось сердце.
— Спасибо, но хлеб оставьте себе. Спасибо тебе за воду, — тихо сказала Мария. — Поставь кувшин вот сюда. Спасибо и тебе, мальчик, за… — Она перевела взгляд на Бар-Ату, а потом посмотрела в глаза Хатти. — Дочка, его нет. Он ушёл в пустыню. Понимаешь?
На её глазах снова появились слёзы.
— Я не совсем понимаю, — растерянно сказала Хатти.
— Что тут непонятного, — вмешался Иаков. — Ступайте отсюда.
Он взял мать под руку и увёл в дом. Дверь закрылась.
Хатти стояла в недоумении. Плотник не раз уходил в соседние города — искать работу. Может, и сейчас ушёл? Но что-то в голосе Марии, в её глазах, в том, как она сказала «его нет», было не так.
Они отошли от дома. И тогда Бар-Ата рассказал ей всё. Про толпу. Про крики. Про то, как плотника тащили на гору. Про то, что тот стоял на краю обрыва и совсем не боялся смерти. И про его последние слова: «Всё это напрасно. Прощай».
Хатти слушала молча. Когда он закончил, она долго стояла, глядя в землю. Потом подняла взгляд и произнесла:
— Он ушёл умирать в пустыню.
— Но зачем? — не понял Бар-Ата. — Зачем ему уходить в пустыню, чтобы умереть?
— Чтобы не опозорить свой род, — тихо ответила Хатти.
— Чтобы не опозорить свой род?
— Да. В их традиции, если человек накладывает на себя руки, позор ложится на всю семью. На братьев, на сестёр, на мать. На них будут смотреть как на проклятых.
— А если человек просто уходит в пустыню и не возвращается?
— А если человек просто уходит в пустыню и не возвращается — никто не знает, что с ним случилось.
Бар-Ата смотрел на неё широко раскрытыми глазами.
— Мы должны его спасти, — сказал он.
— Непременно, — ответила Хатти.
— Но как мы его найдём? Пустыня огромная.
— Неважно, найдём мы его или нет. Мы будем искать. И верить, что Великая Матерь нам поможет.
Она не знала, найдут ли они его или нет, но она точно знала, где надо его искать. За последние годы, находясь на грани отчаяния, она сама не раз хотела уйти в пустыню. В эти моменты единственное, что её останавливало, — это была мысль о брате.
Глава 5. Голубь, который летит к своей матери
Они собрались, взяв с собой те самые две лепёшки и семь бурдюков воды. Разделив между собой ношу по силам, они отправились в путь.
Бар-Ата не спрашивал, куда они идут. Он молился и шёл за сестрой. Хатти тоже не знала, куда они идут, но она решила следовать тем путём, которым бы пошёл человек, решивший навсегда остаться в пустыне.
Первый день они шли вдоль русла пересохшего ручья, потом свернули на восток, в холмы. Солнце жгло нещадно. К вечеру они нашли тень под скалой и просидели там до темноты. Вместе они смотрели на звёзды, на серебряный мост, связывающий земной мир и высшие небесные сферы, и пытались угадать, вступила ли на этот путь душа сына плотника или же отчаянно борется за жизнь.
На второй день они снова шли с рассвета. Хатти иногда останавливалась, оглядывалась по сторонам, всматриваясь в даль. Бар-Ата не понимал, что она ищет, но продолжал молиться и нести свою поклажу. На горизонте показалась груда камней.
— Давай проверим там, — в очередной раз сказала Хатти.
В скором времени они добрались до этого места, обошли камни и… увидели его!
Бар-Ата взвизгнул от радости.
— Мы нашли его, мы нашли его! Не чудо ли? Нашли!!!
Однако радость вскоре сменилась чувством тревоги. Человек не подавал признаков жизни. Он лежал между камнями. Его не было видно со стороны — только если подойти вплотную. Он лежал на боку, поджав колени, и не двигался. Губы у него были чёрные, потрескавшиеся. Кожа обожжена солнцем. Глаза закрыты.
Бар-Ата замер. Он не знал, жив ли плотник или уже мёртв.
Хатти опустилась на колени рядом с ним. Приблизилась к его лицу и произнесла:
— Вроде дышит.
Достала бурдюк, налила воды на тряпицу и начала осторожно протирать его лицо. Потом смочила его губы. Потом взяла из своей котомки маленький глиняный горшочек с маслом — то самое масло, которое она хранила для ритуальных возлияний Великой Матери. Она смазала его лоб, виски, запястья.
Бар-Ата смотрел на работу сестры и отчаянно молился, прося Великую Матерь, чтобы та даровала жизнь.
Прошло несколько минут. Или час. Бар-Ата не знал. Он сидел рядом, держал хлебную лепёшку и смотрел, как Хатти поит этого человека водой — по капле, по глотку.
И вдруг человек открыл глаза.
Он смотрел в небо, потом перевёл взгляд на Хатти, потом на Бар-Ату. В его глазах не было ни страха, ни боли. Только удивление.
— Не может быть, — произнёс он. — Откуда? Как?
Хатти продолжала протирать его лицо и лоб.
Плотник присел, огляделся. Увидел мальчика и произнёс:
— Мой друг, в который раз ты меня спасаешь от смерти. А я даже не знаю твоего имени.
— Господин, меня зовут Бар-Ата, — радостно ответил мальчик.
Взяв в руки мех с водой, мужчина сделал несколько глотков.
— Бар-Ата, говоришь, ладно. — Он сделал ещё несколько глотков и продолжил: — А спасительницу как звать?
— Меня зовут Хатти, господин, — сказала девушка и скромно потупила взор, сложив руки на груди.
— Вы знаете, я ушёл в пустыню, потому что… — В этот момент он замолчал. Казалось, он искал слова и набирался сил, чтобы продолжить свою речь.
— Мы знаем, господин, — успокаивающе сказала Хатти.
Мужчина сгорбился и смотрел себе под ноги.
— Понимаете, я не мог так больше. Я молил Бога, чтобы он…
— Мы понимаем, господин. Мы все молим Бога, чтобы он указал нам путь, — сказала Хатти.
— Чтобы он указал нам путь, — повторил слова девушки плотник и задумался.
Он сделал ещё глоток и посмотрел в её глаза.
— А знаешь, Хатти, когда за мной пришла смерть, я узрел некий чудесный свет, — сказал он.
— Небесный свет, — поправила Хатти.
— Да, ты права, это был небесный свет. Я словно птица летел. И…
— И что, господин?
— И… я увидел Бога…
Он сделал ещё глоток.
— Это правда. Я видел всё как наяву. Ты мне веришь?
— Да.
— И знаешь, что самое удивительное? Этим богом была Любовь. Бесконечная, вечная, всепрощающая Любовь.
— Ваша душа, господин, — как голубь. Она увидела небесный свет и Великую Матерь. Увидела — и вернулась на землю.
— Великую Матерь? — переспросил он.
— Да, — сказала Хатти. — Она стоит на границе миров. Она — любовь. Она дарует жизнь.
Он не понимал. Хатти видела это по его глазам. И тогда она начала объяснять.
— Великая Матерь — это та, что даёт жизнь и забирает её. Она — лоно земли и бездна вод. Она — та, что плачет по своим детям и та, что возвращает их к жизни. Голубь — её дыхание. Когда человек умирает, его душа становится подобна голубю, который летит к своей матери.
Плотник слушал. Медленно, слово за словом.
— Раз она мать, значит, мы её дети?
— Да, мы все её дети, и она нас любит, — вмешался в разговор Бар-Ата и подал оставшуюся лепёшку.
Мужчина взял в руки хлеб. Отломил кусочек и задумался.
— Что же вы не едите, господин? — спросила Хатти.
Он посмотрел на них обоих, и его глаза засияли от радости и он заплакал.
— Можно я вас обниму, мои дорогие?
Глава 6. Мешиха
Они сидели у подножия холма, в тени, которую давали нависающие камни. Солнце уже клонилось к западу, и жара начала спадать. Мужчина долго молчал. Он смотрел на лепёшку в своих руках, потом на детей, потом снова на лепёшку.
— Теперь я всё понял, — сказал он наконец. — Я всё понял. Всё так просто. — Он заулыбался, его глаза светились от счастья. — Я искал Бога, просил знамений, а Бог — вот он, тут, в этой лепёшке. В добрых делах… Теперь я всё понял. Спасибо вам.
— А что ты понял? — переспросил Бар-Ата.
— Я понял, что Бог есть Любовь. И в ком живёт любовь, тот от чистого сердца помогает другим людям.
— А как так получается, что в нём живёт любовь? — уже спросила Хатти, хитро улыбаясь.
Он задумался. Было видно, что он прислушивается к себе.
— Потому что он вспомнил, кто он есть на самом деле. Он вспомнил, что он духовный сын великого Бога, имя которому Любовь.
— Сестра, посмотри, у меня теперь есть ещё и брат! — радостно сказал Бар-Ата.
Мужчина немного смутился.
— Простите его, господин. Бар-Ата в переводе означает «сын Великой Матери Атаргатис». Признав в себе духовного сына, для нас вы теперь духовный брат.
— Понимаю, — растерянно сказал плотник.
— Но вы не просто духовный брат. Теперь можно точно сказать, что вы истинный Мешиха, — радостно сказала Хатти.
— Никакой я не мессия, я простой плотник, — отрезал мужчина, и лицо его нахмурилось.
Бар-Ата засмеялся и сказал:
— Не мессия, а Мешиха.
— Мешиха? — переспросил он. — Что это значит?
— Это наше сирийское слово, — сказала Хатти. — Оно значит «помазанный». Тот, кого омыли и помазали, чтобы вернуть к жизни. Тот, кто прошёл сквозь поток смерти и вернулся. Но не просто вернулся, а, пройдя через испытание, познал, что Бог есть Любовь. И тот, кто проявляет эту любовь в мире, — тот и есть истинный сын или дочь Великой Матери. Вот такой вот он, Мешиха.
— Откуда ты всё это знаешь, Хатти?
Девушка потупила взор и замолчала.
— Когда мы жили в Сепфорисе… — начал было говорить Бар-Ата, но сестра его остановила.
— Неважно откуда. Это всё в прошлом. Важно то, что вы, господин, теперь тоже это знаете. И ваше знание — не от моих речей, а от вашего сердца.
— Ты права, Хатти. Спасибо тебе за всё. Спасибо и тебе, Бар-Ата.
Он вернул половину лепёшки детям и сказал:
— Ну что же, возвращайтесь домой, а мне пора идти.
— Куда вы пойдёте? — обеспокоенно спросила Хатти.
— После того, что случилось, домой я не вернусь. Я пойду в Вифару к пророку Иоанну.
— Но вы ещё очень слабы, — сказала Хатти.
— Я так решил, — твёрдо сказал мужчина.
Бар-Ата, который всё это время сидел молча, вдруг поднялся.
— Я пойду с вами, — сказал он.
Хатти посмотрела на брата. Потом на плотника. Потом снова на брата.
— Хорошо, — сказала она. — Да будет воля ваша, ступайте. А я вернусь в деревню и передам вашей матери, что тот, кого она уже в мыслях похоронила, — воскрес.
— Хорошо.
Они разделили воду и оставшуюся половину лепёшки и отправились в путь.
Солнце уже садилось, когда Хатти подошла к дому Иосифа. Дверь была приоткрыта. На пороге сидел Иаков — тот самый парень, который три дня назад прогнал их со двора.
— Опять ты? — сказал он, узнав её. — Что тебе надо?
— Мне нужно увидеть твою мать, — сказала Хатти.
— Мать не встаёт, — отрезал Иаков. — Она никого не хочет видеть. Уходи.
— Но это очень важно, — настаивала Хатти.
Юноша встал и сжал кулаки.
— Два раза я повторять не буду.
Девушка не испугалась.
— Это очень важно, — упорствовала Хатти, сохраняя спокойствие.
Не ожидав такой реакции, Иаков на долю секунды растерялся. Но только он хотел применить силу, как из глубины дома послышался слабый голос Марии:
— Иаков… Пропусти её. Пусть зайдёт.
Иаков нехотя отступил в сторону. Хатти вошла.
В доме было темно и тихо. Мария лежала на постели, укрытая старым одеялом. Её лицо было измождённым, глаза выплаканы. На гостью она даже не взглянула.
— Что ты хотела мне сказать? — с грустью спросила женщина, в ожидании плохих вестей.
— Я пришла сказать вам, что ваш сын жив, — сказала Хатти.
Мария замерла. Её глаза расширились.
— Что? — прошептала она.
— Он жив, — повторила Хатти.
— Откуда тебе знать? — с недоверием спросила Мария.
— После нашего прошлого разговора мы с братом решили отправиться в пустыню. Там мы его и нашли.
— О Господи, неужели это правда? Слава тебе, Господи, слава!
— Да, госпожа. Ваш старший сын Иисус жив. Он удалился от людей и ушёл в пустыню ради молитвы. Он обрёл знание и окреп духом. Он теперь настоящий Мешиха.
Мария слушала, и слёзы текли по её лицу.
— Что же он не вернулся домой?
— Теперь его ведёт сам Бог. Несмотря на мои просьбы вернуться домой, он решил идти в Вифару.
— К Иоанну? — спросила Мария, и её глаза опять наполнились грустью.
— К Иоанну, — ответила Хатти.
— Ну что же, слава Богу, что живой. Слава Богу.
Она привстала с постели и протянула руки к девушке.
— Дай-ка я тебя обниму, дочка. Как тебя зовут?
— Меня зовут Хатти, госпожа, — ответила девушка и обняла женщину.
— Да что же это такое! Девушка еле на ногах стоит, совсем без сил, а мы её даже к столу не позвали. Прости нас. Садись же, поешь.
Глава 7. Глас вопиющего в пустыне
К Иордану они вышли на третий день. Бар-Ата никогда не видел этой реки. Он представлял её бурной, полноводной, шумной. Но Иордан в этом месте был тихим и мутным. Вода шла медленно, неся глину и песок. Берег спускался к ней полого, образуя естественные ступени из глины и гальки. Заросли тростника и тамариска окаймляли реку, давая тень.
Лагерь раскинулся вдоль берега. Людей было от силы две сотни. Семьи, ремесленники, нищие, мытари, несколько солдат. Они сидели на циновках под деревьями, жгли костры, пекли лепёшки. У самой воды, на небольшом возвышении, стоял человек.
Бар-Ата сразу понял, что это Иоанн. Он был одет в грубую одежду из верблюжьего волоса, подпоясанную кожаным ремнём. Длинные нестриженые волосы, обветренное лицо, борода, а глаза горели как угли. Он говорил громко, хлёстко, не стараясь понравиться. Люди слушали его, затаив дыхание.
Иисус и Бар-Ата подошли ближе. Их никто не остановил. Они сели на краю лагеря, и им дали воды и лепёшку. Иисус ел молча, глядя на Иоанна.
К вечеру, когда солнце село и толпа начала расходиться по своим местам, Иисус поднялся.
— Нам нужно поговорить с ним, — сказал он.
— Сейчас? — удивился Бар-Ата.
— Да, сейчас.
Они подошли к костру, вокруг которого сидели ближайшие ученики Иоанна. Их было человек десять.
— Что тебе надо? — спросил один из них, поднимаясь навстречу.
— Мне надо поговорить с учителем, — сказал Иисус.
— Учитель устал. Приходи утром.
— Но это важно, — упорствовал Иисус.
— Всем надо и у всех важно, — отрезал ученик. — Ступай.
— Но это очень важно, — настойчиво твердил Иисус.
— Да что ты будешь делать, — раздражаясь, сказал ученик. — Я же сказал тебе…
Вдруг в разговор вмешался Бар-Ата.
— Послушайте его, он не простой человек, он Мешиха.
— Мессия? — переспросил ученик, и на его лице появилась скептическая улыбка. Он глянул на товарищей, которые тоже заулыбались ему в ответ.
— Ну раз Мессия, это всё меняет! — с иронией подхватил кто-то из учеников, и все рассмеялись.
— Я не мессия, — растерянно ответил Иисус. — Мальчик пошутил. Позвольте мне поговорить с Иоанном. Он меня знает, я его родственник.
Ученики начали перешёптываться. Кто-то сказал: «Он не в себе». Кто-то добавил: «Пусть уходит». Но в этот момент из темноты раздался голос:
— Пропустите его.
Иоанн стоял у костра. Несмотря на трудный день, казалось, что его волю ничто не может сломить. Как и прежде, его глаза горели праведным гневом.
— Я тебя слушаю, Иисус, — сказал он. — Что привело тебя ко мне? Говори.
— Я был в пустыне, — сказал он. — Я молил Бога, чтобы он указал мне путь.
Иоанн молчал. Он смотрел на Иисуса внимательно, не перебивая.
— И Бог услышал мои молитвы. Я узрел небесный свет, — продолжал Иисус.
— Он как голубь, — вдруг произнёс Бар-Ата. — Он воспарил к небесам и увидел небесный свет.
— Помолчи, — оборвал его один из учеников.
— Я узрел Бога. Узрел Бога и узнал, что Бог есть Любовь, — сказал Иисус.
Воцарилась тишина.
— А раз Бог есть Любовь, значит, и путь его — это не борьба. Его путь — это милосердие и сострадание.
Ученики молчали. Иоанн наморщил лоб, прищурился и спросил:
— Это всё?
— Да, — сказал Иисус.
— Ну что же, — сказал Иоанн. — Я вижу, ты устал, и в тебе нет сил для борьбы. Ступай и отдохни. Видимо, ты сильно перегрелся на солнце в пустыне.
Ученики засмеялись. Иисус опустил голову. Он повернулся и пошёл прочь от костра. Бар-Ата поспешил за ним.
Они отошли к краю лагеря, где было тихо. Иисус сел на землю и закрыл лицо руками.
— Опять, — сказал он. — Опять меня не слышат.
Бар-Ата сел рядом.
— А как услышал ты? — спросил он.
Иисус помолчал. Потом поднял голову.
— Ты прав. Поступки сильнее слов. Вы спасли меня. Не словами. Делами.
Он замолчал. Потом кивнул, будто соглашаясь с самим собой.
— Только делами, — тихо сказал он. — Только делами.
Он лёг на постель, закрыл глаза и провалился в сон.
Утром Иоанн снова был у воды. Он крестил людей, которые ждали своей очереди с вечера. Наступил знойный, удушливый полдень в Иудейской пустыне. Воздух дрожал от жары, пах пылью, сухой полынью и близкой, солоноватой водой Иордана.
Иисус стоял среди толпы на каменистом берегу. Вокруг него было около сотни людей: простые рыбаки, нищие, крестьяне, мытари и несколько фарисеев, которые стояли поодаль. Все они проделали долгий путь ради одного человека.
И вот он выходит вперёд. Выглядит дико и пугающе величественно. Высокий, исхудавший, с кожей, почерневшей от солнца. На нём грубый плащ из жёсткого верблюжьего волоса, перехваченный широким кожаным поясом. Волосы и борода спутаны. В его глазах горит огонь, который заставляет людей затихать.
Когда он начал говорить, его голос — сильный, громоподобный, раскатывающийся по долине — пронзил тишину. В нём не было мягкости. Это был набат.
— Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное! Порождения ехиднины! Кто внушил вам бежать от будущего гнева? Не думайте говорить в себе: «наш отец Авраам». Говорю вам, Бог может из этих камней воздвигнуть детей Аврааму!
В толпе пробегает ропот. Фарисеи недовольно хмурятся. Иоанн поворачивается к ним, его взгляд становится испепеляющим.
— Вы смотрите на дворец в Иерусалиме и думаете, что там сидит законная власть? Беззаконники правят вами!
Толпа замирает, люди в ужасе втягивают головы в плечи.
— Правитель ваш, Ирод, взял себе в жёны Иродиаду, жену Филиппа, брата своего! Не должно тебе иметь жену брата твоего! Ты осквернил закон отцов, ты попрал святыню ради своей похоти! И мало этого Ироду! Сколько ещё злых дел он сделал? Он грабит народ, чтобы строить свои пышные города и угождать Риму! Ваши вожди погрязли в роскоши, пока вдовы и сироты умирают от голода! Суд Божий уже близко! Уже и секира лежит у корня деревьев: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь!
Толпа замерла от страха, и наступила звенящая тишина.
Бар-Ата стоял в толпе и смотрел на него, затаив дыхание. Он никогда не слышал ничего подобного. Этот человек говорил не как в синагоге. Он говорил яростно и смело, и казалось, что он никого не боялся.
Вдруг в лагере появились солдаты. Их было человек десять. Конные. С факелами и мечами. Они ворвались в толпу, расталкивая людей. Кто-то закричал. Началась паника.
— Именем тетрарха Ирода! — крикнул начальник стражи. — Иоанн, сын Захарии, ты арестован!
Ученики бросились к Иоанну, пытаясь его защитить. Один из них схватил палку и замахнулся на солдата. Тот ударил его мечом. Парень упал на землю, и кровь залила гальку.
— Суд Божий уже близко! Никакая корона, никакое золото и никакая римская когорта не защитят палачей и блудников, когда разгневается Господь! Трон Ирода зашатается, и огонь пожрёт дома тех, кто строил их на слезах бедняков! — кричал Иоанн.
Солдаты схватили его за руки и потащили к лошадям. Люди бежали в панике, кричали, падали. Бар-Ата стоял, не в силах двинуться с места.
— Именем тетрарха Ирода! Приказываю всем разойтись! Возвращайтесь в свои дома, и никто больше не пострадает! — прокричал начальник стражи.
Но Иоанн не успокаивался и продолжал кричать.
— Идёт за мной Тот, кто сильнее меня! — крикнул он. — Я недостоин развязать ремень Его обуви! Он будет крестить вас Духом Святым и огнём! А я… я видел Духа, сходящего на Него, как голубь…
Речь его прервалась от удара солдата. Иоанн упал на землю, потеряв сознание.
Кто-то из учеников рванулся было к учителю, но солдат схватился за рукоять меча.
— Если не хотите кровопролития, убирайтесь отсюда, — сказал солдат, и товарищи удержали парня.
Военные потащили Иоанна прочь. Ученики стояли в растерянности, не зная, что делать. Кто-то плакал. Кто-то бросился бежать.
— Пойдём домой, — сказал Иисус мальчику. — Не будем гневить стражу.
Он взял за руку Бар-Ату.
— Пойдём, чего же ты застыл.
Мальчик не мог отвести взгляд от тела молодого человека, которое лежало на земле, от его одежды, которая окрасилась багряным.
— Пойдём домой, — повторил Иисус и взял на руки мальчика, который продолжал как заворожённый смотреть на багряные одежды незнакомца.
Глава 8. Путь домой
Они удалялись от лагеря. Иисус нёс Бар-Ату на руках, и мальчик не сопротивлялся, прикрыв глаза от усталости.
Через какое-то время они услышали за спиной быстрые, торопливые шаги. Кто-то крикнул им вслед:
— Постойте! Постойте же! Пожалуйста!
Иисус остановился. Он бережно опустил Бар-Ату на землю, повернулся и посмотрел на тех, кто их догонял. Это были два молодых человека. Иисус сразу узнал их — ученики Иоанна.
— Куда Ты направляешься, равви? — запыхавшись, спросил первый из них.
— Домой, в Назарет, — ответил Иисус. — Как велели стражники.
— Последние слова учителя... — взволнованно заговорил юноша. — Про голубя. Про Духа Божьего. Он что-то увидел в небесах. Он что-то понял о Тебе! И он указал на Тебя. Значит, Ты и есть Тот, Кого мы ждали?..
Иисус качнул головой.
— Я не Мессия, — мягко, но решительно отрезал Он. — Я обычный плотник.
Однако Андрей не отступал:
— Мир Тебе, господин. Я — Андрей, простой рыбак. А это — Иоанн, сын Зеведея. Мы тоже простые ловцы рыбы из Галилеи. Мы хотим идти за Тобой.
Иисус посмотрел на них с теплотой и ответил:
— Шлама лах. Мир тебе. Я — Иешуа, а это отрок Бар-Ата. Вижу, что ты человек с чистым сердцем, Андрей, добытчик из Вифсаиды. Да благословит тебя Господь и сохранит тебя на путях твоих. Идите с миром.
— Подожди, — сказал Андрей. — Хороший плотник нам очень пригодится. Пойдём лучше с нами в Капернаум.
Иисус призадумался. В этот момент Он думал о доме, о матери, о братьях.
— Ну что же, если есть работа, — сказал Он, — я с радостью пойду.
— Конечно есть! — радостно воскликнул Андрей. — Конечно же есть!
— Отправляемся в Капернаум? — глядя на Иисуса, спросил Бар-Ата.
Иисус одобрительно кивнул.
— Друзья, идем в Фасаиди, — скомандовал Андрей. — Мы договорились с моим братом встретиться там, у оазиса.
Из-за приказа стражников они вынуждены были идти под палящим полуденным солнцем. Дорога через Иорданскую долину стала настоящим испытанием, и казалось, что прошла целая вечность. Воздух дрожал от невыносимого зноя, пыль забивала легкие. Бар-Ата едва держался на ногах от истощения, и Иисус почти весь путь нёс его на плечах.
Лишь к вечеру, покрытые белой соленой коркой пота, они наконец пришли в Фасаиди. У оазиса, в долгожданной тени финиковых пальм, их ждал Симон — крупный мужчина с обветренным лицом и тяжелыми мозолистыми руками рыбака.
— Симон! — крикнул Андрей.
Симон встал на встречу и радостно обнял брата:
— Андрей! Как я рад, что с тобой все в порядке. Садитесь в тень, угощайтесь, пейте воду.
Андрей, едва переведя дух, выпалил:
— Брат, мы нашли Мессию!
Симон посмотрел на Иисуса, потом на Андрея, потом снова на Иисуса, оценивая Его простую, запыленную одежду. И скептически усмехнулся:
— Мессию, говоришь?
— Я не Мессия, — устало сказал Иисус, присаживаясь на циновку. — Я плотник. Простой плотник.
— Он Мешиха, — вдруг опять упрямо вмешался Бар-Ата.
Симон посмотрел на мальчика, потом покачал головой и снова перевел взгляд на Иисуса.
— Ты знаешь, он очень скромный человек, — горячо заговорил Андрей. — Но пока мы шли, он рассказал мне о том, что открылось ему в пустыне. И знаешь, брат, что он сказал? Что Бог — это Любовь. И что главное в жизни — это сострадание и милосердие к людям.
Симон прищурился, глядя на пришельца:
— И в чём же, по-твоему, проявляется это милосердие?
— В делах, — ответил за Него Андрей. — В бескорыстной помощи тем, кто нуждается.
Симон снова усмехнулся, но уже без прежней едкости — слишком изнуренными выглядели путники.
— Ну что же, друг, — обратился он к Иисусу. — Нам в артели сейчас очень нужна твоя бескорыстная помощь. Поможешь нам с ремонтом лодок в Капернауме?
— Да, — искренне ответил Иисус. — Если вы действительно нуждаетесь, я с радостью помогу.
— А что за мальчишка с тобой? — спросил Симон, кивнув на прикорнувшего Бар-Ату.
— Это мой брат, — сказал Иисус. — Он помогает мне в работе.
Симон внимательно вгляделся в черты лица мальчика, затем перевел взгляд на Иисуса.
— Что-то брат твой на тебя не очень похож.
— Не судите по внешности, — мягко ответил Иисус. — В скором времени вы поймёте, почему мы братья.
В этот момент в разговор вмешался Филипп. Он подошёл к мужчинам, держа в руках плетеную корзину с ячменными лепёшками и соленой рыбой. Поставив еду, он с живым интересом посмотрел на Иисуса:
— Шлама лах, путник. Скажи, а правда ли то, что говорят? Правда, что ты Мешиха?
Иисус промолчал, лишь устало улыбнувшись.
— Да, это правда! — снова подал голос Бар-Ата, потянувшись к лепешке.
— А кто совершил над тобой омовение? — с любопытством книжника спросил Филипп.
— Моя сестра Хатти, — ответил Бар-Ата.
Рыбаки недоуменно переглянулись, не понимая, о каком омовении и о какой Хатти идет речь.
— Ну полно, не надо, — тихо сказал Иисус и ободряюще положил руку на плечо мальчику.
Филипп понимающе кивнул и отошёл к краю оазиса. Через некоторое время он вернулся, но уже не один, а со своим спутником — Нафанаилом. Филипп что-то взволнованно шептал ему на ухо. Нафанаил подошел, окинул Иисуса изучающим, полным скепсиса взглядом и спросил:
— Как твое имя и из каких ты краев, путник?
— Я — Иешуа, и родом я из Назарета.
Нафанаил разочарованно усмехнулся и повернулся к Филиппу:
— Из Назарета может ли быть что доброе? По Писанию ведь сказано, что Мессия придет из Вифлеема, из города Давидова. А Назарет — глухая дыра.
Иисус посмотрел на него спокойно, без тени обиды, и произнес:
— Вот подлинно израильтянин, в котором нет лукавства.
Мужчины вокруг негромко рассмеялись, разряжая обстановку, а Нафанаил заметно смутился и удивленно спросил:
— Откуда Ты знаешь меня? Мы ведь никогда не виделись.
— Я вижу, ты много времени провел, размышляя в тени смоковницы, — ответил Иисус. — Как и спутник твой Филипп. Вы хорошо знаете Закон и ищете в свитках истину. Я же простой плотник, я не читал древних книг. Я знаю лишь ту истину, которую вещает мое сердце.
Нафанаил замолчал, пораженный тем, как точно этот незнакомец угадал его тайные духовные искания.
— Куда теперь лежит ваш путь? — спросил он уже совсем другим, уважительным тоном.
— Мы идем домой, в Галилею, — ответил за всех Симон, поднимаясь со своего места. — К тому же у нас теперь большая радость: в артели появился еще один работник, который готов чинить наши лодки из одного лишь милосердия. — Он добродушно, хоть и с легкой иронией, подмигнул Иисусу.
Филипп посмотрел на Нафанаила, затем перевел взгляд на Христа:
— Вы не будете против, если мы разделим с вами дорогу и пойдем вместе?
Симон весело рассмеялся:
— Буду только рад видеть таких ученых мужей в своем скромном доме.
Набравшись сил и переждав остатки зноя, мужчины отправились в путь. Солнце уже клонилось к холмам, когда они миновали пологие склоны Геннисаретской равнины. После сухих, каменистых и раскаленных дорог Иудеи здесь дышалось совсем иначе. Вокруг, сколько хватало глаз, расстилалось зеленое море: тучные, сочные поля пшеницы, уходящие к самой воде, и ровные ряды оливковых деревьев, чья серебристая листва тихо шелестела на ветру. Земля здесь буквально дышала теплом и сытостью, повсюду зеленел молодой инжир, а воздух был густым от запаха цветущих трав и влажной, щедрой почвы.
А потом впереди, за изгибом берега, распахнулась живая, дрожащая синева. Галилейское озеро. От одного его вида у мальчика сильнее забилось сердце.
Капернаум вырос перед путниками внезапно. Издалека он казался тёмным, почти чёрным пятном на фоне лазурной воды. Путники вошли в посёлок с северной стороны, со стороны большой дороги, и сразу окунулись в привычные звуки. Под ногами захрустела сухая, истоптанная земля узких улочек. Здесь не было римских мощеных плит, только грунтовые проходы между глухими стенами жилых кварталов. Проходы такие узкие, что двоим едва можно разойтись, не задев плечом шершавый чёрный базальт стен.
Сразу за таможенным постом пахнуло дымом от глиняных печей-таннуров — женщины в тёмных одеждах как раз пекли к вечеру лепёшки. Из открытых калиток внутренних двориков доносился детский плач, стук деревянных жерновов, перемалывающих зерно, и кудахтанье кур. Кое-где прямо на базальтовых камнях сидели старики, щурясь на заходящее солнце и неторопливо переговариваясь на родном арамейском.
Симон шёл спокойно, слегка касаясь рукой чёрных стен, словно приветствовал родной город. Местные жители провожали путников долгими, любопытными взглядами.
Вскоре мужчины свернули ближе к воде, и к запаху дыма и лепёшек мгновенно примешался рыбацкий воздух — густой, солоноватый аромат озёрной тины, сохнущих сетей и вяленой рыбы. Набережная гудела. Длинный каменный мол, уходивший в воду, был забит лодками. Мальчишки с шумом носились по мелководью, распугивая кричащих чаек.
Пройдя мимо базальтового основания синагоги, где мужчины уже собирались на вечернюю молитву, Симон прибавил шаг и толкнул невысокую деревянную калитку в тёмной стене.
Гости вошли вслед за ним в тесный домашний дворик. Под ногами захлопали плоские базальтовые камни, которыми был выложен пол. В углу, у очага, тихонько потрескивали дрова, пахло оливковым маслом и свежим хлебом. Над головой, на плоской крыше из камыша и глины, ворковали голуби.
Симон обернулся, его обветренное лицо расплылось в широкой улыбке. Он посмотрел на уставших гостей и произнес:
— Ну вот мы и дома.
Глава 9. Путь милосердия
Иисус не отрёкся от своих слов. Он не стал проповедовать на площадях, не собирал толпы. Он просто начал работать.
Утро он проводил в мастерской — чинил лодки, строгал вёсла, латал сети. Днём помогал по дому: починил скрипящую дверь, укрепил столб, державший навес над очагом, заменил несколько прогнивших досок в крыше. Работал молча, сосредоточенно, не требуя ни платы, ни благодарности.
Жена Симона и её мать, та самая тёща, о которой говорили, что она «лежит в горячке», сначала смотрели на него с недоверием. Но постепенно оттаяли. Он не был похож на других мужчин. Он не кричал, не требовал, не ждал, что ему будут прислуживать. Он просто делал то, что нужно было делать.
Тёща Симона лежала в углу двора, на циновке, укрытая старым одеялом. Она была не столько больна, сколько истощена — от голода, от отчаяния, от бесконечного ожидания. Когда мужчины ушли к Иоанну, она перестала вставать. Не было сил. Не было смысла.
Но когда Симон и его брат Андрей вернулись домой, в доме что-то изменилось. Появился ещё один работник. Появилась надежда. И она начала вставать. Сначала садилась, потом поднималась, опираясь на стену. А потом уже хлопотала у очага, пекла лепёшки, варила похлёбку.
— Ты не представляешь, как мы тебе благодарны, — сказала она Иисусу однажды утром. — Благодаря тебе в наш дом вернулась радость и надежда.
Иисус по-доброму и с пониманием посмотрел на женщину.
— И вам спасибо за гостеприимство, — ответил плотник.
Однажды вечером, когда лодки были починены и рыбаки собирались на промысел, Симон позвал к себе Иисуса.
— Спасибо тебе за лодки. Они теперь как новые. Но боюсь, это не поможет. Рыбы не было и нет. Уже который месяц. Мы еле-еле сводим концы с концами. Андрей от отчаяния ушёл к Иоанну — думал, может, там найдёт ответ. А я пошёл за ним, потому что родные просили присмотреть за ним.
— Я понимаю тебя, Симон, — сказал Иисус. — Я и сам, как твой брат Андрей, тоже от отчаяния пошёл креститься к Иоанну.
Наступила тишина.
— Если улова не будет, мне нечем тебе будет заплатить, — сказал рыбак.
— Да и не надо. Я всё понимаю, — ответил плотник.
Симон посмотрел в глаза и только сейчас убедился в том, что Иисус всё это время был искренен в своём намерении помочь.
— Спасибо тебе, добрый человек, — сказал рыбак, вставая и собираясь в путь.
Ночью рыбаки ушли в море. Иисус остался в доме. Он сидел у очага, смотрел на огонь и думал.
Его застал Филипп.
— Отчего не ложишься спать? О чём думаешь?
— Я думаю о том, что люди от отчаяния и безысходности верят в чудеса, — ответил Иисус.
Филипп сел рядом и молчал.
— Вот и эти добрые люди. Они пошли в море за рыбой, понимая, что рыбы там нет. Но они надеются на чудо и всё равно идут.
Опять наступила тишина.
Вдруг Филипп прервал молчание и сказал:
— А знаешь, я недавно видел чудо.
— Да?
— Да. Я видел человека, который от чистого сердца помогал незнакомым ему рыбакам. Не чудо ли это?
— Хороший вопрос, — улыбаясь, но с грустью в глазах ответил Иисус.
— А знаешь, глядя на этого человека, я проникся его чудом. Я тоже хочу от чистого сердца помочь.
Иисус пристально посмотрел на него.
— Знаешь, — сказал он. — У меня есть одна очень редкая и ценная книга. Я купил её у торговца в Тивериаде. Там написано про Галилейское озеро. Написано и про то, где рыба собирается в разное время года.
Он взял палку и начал чертить на песке у очага.
— Вот озеро. Вот Капернаум. А вот — Табха. Там бьют тёплые источники. Зимой и весной рыба собирается туда. Целыми косяками. Если закинуть сети вот здесь, то в теории улов будет гарантирован.
Иисус смотрел на рисунок. Потом поднял глаза на Филиппа.
— В теории, говоришь? — Иисус обрадовался как ребёнок. — Спасибо тебе, Филипп. Теперь и я узрел чудо!
Утром Иисус вместе с мальчиком уже ждали рыбаков у берега.
Когда лодки подошли, Симон произнёс:
— День добрый! Как я и говорил — ничего.
Лодки ткнулись в песок.
— Собирайся, — сказал Иисус. — Выходим в море.
Симон посмотрел на него, как на безумца.
— Ты шутишь? Мы всю ночь работали. Устали. И днём никто не ловит. Рыба видит сети.
— Выходим в море, говорю, — настаивал Иисус и уже залез в лодку Симона.
Симон покачал головой.
— Послушай, — сказал он. — Я ценю то, что ты сделал. Правда. Лодки как новые. Но не учи меня ловить рыбу. Я этим занимаюсь с детства.
В разговор вмешался Андрей.
— Брат, — сказал он. — Попробуй. Что ты теряешь? Один раз. Если ничего не выйдет, мы просто вернёмся и ляжем спать.
Симон долго молчал. Потом вздохнул.
— Ладно, — сказал он.
Они вышли в море. Иисус сидел на корме лодки и указывал путь. Симон грёб вместе с Андреем, ворча себе под нос что-то. Иоанн и Иаков шли следом на второй лодке.
Они доплыли до Табхи. Иисус велел закинуть сети.
— Здесь? — переспросил Симон.
— Здесь, — сказал Иисус.
Симон закинул. Сеть натянулась почти сразу. Он дёрнул — и не смог вытащить.
— Андрей! — крикнул он. — Что стоишь, помогай!
Они стали тащить сеть вдвоём. Она была полна рыбы. Серебристые тела бились, сверкая на солнце. Сеть рвалась. Лодка сильно накренилась, вода заливала борта.
— Держи! — кричал Андрей. — Держи! Иаков, Иоанн, сюда!
Лодки оседали под тяжестью улова. Мужчины как малые дети радовались улову. Рыбы было столько, что доски трещали. Симон хватал скользкие, бьющиеся тела, пытался удержать рвущиеся узлы верёвок, и вдруг его взгляд упал на Иисуса.
Иисус сидел посреди этого безумного, кишащего серебром хаоса — спокойный, молчаливый. Он смотрел на Симона добрыми и радостными глазами.
Симона прошиб холодный пот. Неожиданно для самого себя, бросив рвущуюся сеть, он повалился на колени прямо на мокрое от рыбьей чешуи дно лодки, уткнувшись лицом в колени Иисуса. Его била крупная дрожь. Это был не страх утонуть — это был священный ужас человека, который оказался лицом к лицу с чем-то непостижимым.
— Прости меня, Господи, — глухо, задыхаясь, прошептал Симон, не смея поднять глаза. — Прости меня… потому что я человек грешный. Я ворчал на тебя, я не верил… Не место тебе со мной.
Иисус поднял его с колен и положил ладонь на его мокрое от брызг плечо.
— Да полно тебе, Симон, — радостно сказал он. — О чём ты говоришь, какой я тебе Господи. Поднимайся скорее. Нужно спасать улов.
Когда они вернулись на берег с полными лодками рыбы, все вокруг стали твердить:
— Чудо! Чудо! Чудо!
Иисус выбрался на песок и, подойдя к Филиппу, который стоял среди изумлённой толпы, тихо сказал:
— Вот тебе и чудо милосердия, брат.
Филипп кивнул. Он посмотрел на лодки, доверху набитые рыбой, и понял, что старая книга была лишь орудием в руках любви.
Симон и Андрей, мокрые и уставшие, подошли к Иисусу. Симон всё ещё смотрел на него снизу вверх, с робостью и новым, непривычным для него почтением.
— Что прикажешь делать с этой рыбой, Учитель? — спросил он.
Иисус посмотрел на него с тёплой улыбкой.
— А что тебе сердце подсказывает?
Симон задумался, вытирая рукавом пот со лба. Потом сказал:
— Мы поделимся с теми, кто нуждается. Большую часть раздадим бедным.
— Вот видишь, — сказал Иисус. — Ты сам всё знаешь. Зачем же спрашиваешь меня?
Учитель повернулся и пошёл к дому.
В этот день в Капернауме случилось настоящее чудо. И это был не сказочный улов. Чудом было то, что рыбак Симон с товарищами делились с бедняками и обездоленными.
В этот день суровый рыбак Симон стал не просто ловцом рыб, но и ловцом человеческих сердец.
Глава 10. Свадьба
Всю неделю рыбаки возвращались с полными лодками. Каждый вечер они выходили в море и возвращались к рассвету. Улов был таким, что сети рвались, а лодки оседали под тяжестью серебристых тел. И каждое утро отравлял этот праздник мытарь Матфей, который ждал их на берегу.
Он стоял у таможенного поста со своими помощниками и весами. Рыбу вываливали на песок, взвешивали, пересчитывали. Матфей забирал положенную треть, а иногда и больше.
Но рыбы всё равно было много, и Симон с товарищами раздавали её нуждающимся. Беднякам, которые приходили к берегу. Вдовам и сиротам. Всем, кто нуждался. И люди, получая рыбу, не оставались в долгу. Кто-то приносил лепёшки, кто-то — оливки, кто-то — вино. Начался натуральный обмен. Деньги больше не переходили из рук в руки. А значит, и налог с продаж собирать было не с чего.
Матфей заметил это не сразу. Сначала он был доволен: улов вырос, и его доля стала больше. Но потом он понял: чем больше рыбаки раздают, тем меньше продают. А чем меньше продают, тем меньше он получает с торговых пошлин.
К концу недели он решил пойти в дом Симона. С собой он взял двоих солдат.
В доме Симона было тепло и шумно. У очага сидели Андрей, Иаков, Иоанн, Филипп, Нафанаил. Бар-Ата сидел рядом с Иисусом. Жена Симона хлопотала у стола, а тёща разливала похлёбку.
Иисус смотрел на огонь и радостно спросил:
— Друзья, что вы чувствуете сейчас? В своих сердцах?
Рыбаки переглянулись. Потом Симон сказал:
— Тепло и радостно на душе.
— И мне тепло, — сказал Андрей.
— И мне, — добавил Иаков.
Иисус улыбнулся и положил руку на плечо Андрея.
— Вот именно. Тепло. А ведь это тепло, оно не простое. Это тепло от духовного внутреннего света. И радость эта от того, что души ваши в Царствии Небесном пребывают. Потому что сердца ваши теперь дома, где живёт Бог — живёт сама Любовь.
В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Матфей. За ним — двое солдат.
Все замолчали. Симон сжал кулаки. Андрей отложил лепёшку. Иаков и Иоанн переглянулись.
— Что тебе надо, мытарь? — глухо спросил Симон.
— Я хочу поговорить.
— Ну что же, проходи. Что ты хочешь нам сказать?
Матфей вошёл. Он старался держаться прямо, но было видно, что ему неуютно.
— Я пришёл сказать, — замялся он. — Пришёл сказать, что вы раздаёте рыбу бесплатно. И это неправильно.
— А как же правильно? — искренне и с недоумением, неожиданно для всех спросил Бар-Ата.
— Правильно — продавать рыбу и брать за это деньги, — учительским тоном отчеканил Матфей.
Бар-Ата не унимался:
— А как нищий заплатит за рыбу, если у него нет денег?
Матфей растерялся и покраснел. А люди вокруг — и даже строгие солдаты великого Рима — дружно засмеялись.
— Так как же правильно? — спросил теперь уже Иисус Матфея. — Объясни, как это правильно, вот этому мальчику, который месяц назад стоял у синагоги с протянутой рукой и умирал от голода вместе со своей сестрой.
Матфей покраснел ещё сильнее и, не сказав больше ни слова, развернулся и стрелой вылетел из дома Симона.
На следующее утро, когда рыбаки опять пришли с хорошим уловом, Матфей, как и прежде, встречал их на берегу. Но в этот день он был сам не свой. Он не глядел в глаза рыбакам, спешно с помощниками забрал положенную долю и уже собирался уходить, как его остановил Иисус.
— Матфей, я хочу с тобой поговорить.
Матфей нервно заморгал и растерянно переспросил:
— Со мной?
— Да, с тобой. Давай отойдём в сторонку.
Когда они удалились от людских глаз, Иисус продолжил:
— Отчего ты отводишь глаза, Матфей? — тихо, по-доброму спросил Учитель.
Матфей молчал.
— Что сердце твоё говорит тебе?
Матфей посмотрел в глаза Иисуса и, на удивление, не увидел в его взоре осуждения. Он увидел только искреннее участие. И казалось, что некий незримый свет и тепло начали проникать в его душу.
Внезапно для самого себя он почувствовал, как это тепло будто растопило ледяную плотину. У Матфея потекли слёзы, и он не мог уже молчать.
— На сердце у меня кошки скребут. Стыдно мне за то, что я делаю. Я ненавижу себя так же, как ненавидят меня люди. Я грешный человек. И нет мне спасения.
Он продолжил:
— От жадности и страха я лишнее с людей брал. Я верил, что чем больше у меня будет богатств, тем счастливее я буду. Я надеялся, что золото успокоит мою душу.
— И как, успокоило? — спросил Иисус.
Со слезами на глазах Матфей впервые смело посмотрел на Иисуса и произнёс:
— Мне жизнь не мила. Умереть хочется от тоски. Я пропащий и грешный человек. И Господь покарает меня за это.
— Друг мой, — начал Иисус и положил ему руку на плечо. — Знай же, истину тебе говорю: любой человек, самый грешный и падший, любой человек в глазах Бога прощён. Ибо любит Бог его всем сердцем, даже если тот запутался и сбился с пути в своей жизни. И если скребутся кошки на душе твоей, Матфей, значит, жив ты. Значит, готов ты открыть дверь, которая ведёт к спасению твою душу.
Матфей молчал и слушал. И казалось, что огромная гора свалилась с его плеч.
— Прислушайся к своему сердцу, брат, — сказал Иисус. — Что оно тебе говорит?
— Ты жил неправильно, — ответил Матфей.
— Так как же правильно? — спросил Иисус.
— А правильно — это устроить праздник. Пригласить людей в свой дом. И раздать лишнее нуждающимся и отверженным.
— И что ты теперь чувствуешь, когда говоришь эти слова?
Матфей улыбнулся. Впервые за долгое время.
— На моей душе стало тепло и радостно.
— Вот видишь, брат, — сказал Иисус. — Ты открыл своё сердце, и в него вошёл Господь. А в душе поселилась Любовь. Поэтому в твоём доме теперь тепло, светло и уютно. Ибо вошёл ты, Матфей, в Царствие Небесное.
Как и обещал, Матфей устроил праздник. Он пригласил в свой дом всех — рыбаков, бедняков, нищих, блудниц, мытарей. Он накрыл столы, выставил вино и еду. И сам сидел вместе со всеми, не отделяя себя от них.
С этого дня он брал с людей не больше положенного. Это казалось невероятным и ещё большим чудом, чем удача рыбаков. Всё больше шла молва об удивительном человеке из Назарета, который умеет творить чудеса.
Вскоре Нафанаил собрался идти домой, в Кану. Там должна была состояться свадьба — его родственника. Он предложил товарищам пойти с ним.
— И родных твоих пригласи, — сказал он Иисусу. — Мать, братьев.
Иисус кивнул.
На свадьбу пришло много народу. Больше, чем ожидали. Пришли и Мария, и Хатти, и Бар-Ата. Иисус, увидев мать, подошёл к ней. Он обнял её и отдал большую часть денег, которые имел.
— Откуда столько? — удивилась она.
— С Божьей помощью, — ответил он.
Мария посмотрела на него и улыбнулась. Она ничего не сказала. Но в её глазах стояли слёзы.
Праздник шёл своим чередом. Музыка, танцы, смех. Но ближе к вечеру Мария подошла к Иисусу.
— Вино кончается, — тихо сказала она.
Иисус, немного выпивший и разгорячённый, отмахнулся:
— Моё какое дело? Сейчас принесут ещё.
— Нет, сынок. Кончается совсем.
Иисус посмотрел на неё. Потом на Нафанаила. Потом на Матфея, который сидел неподалёку.
— Не переживай, мать, — сказал он и встал из-за стола.
Он подошёл к Матфею и что-то шепнул ему на ухо. Они вышли.
Через некоторое время они вернулись. С ними были слуги, которые несли кувшины. Вино разлили по чашам. Главный виночерпий попробовал и удивлённо посмотрел на хозяина.
— Всякий человек подаёт сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее, — сказал он. — А ты хорошее вино сберёг доселе!
Хозяин ничего не понимал. Но вино было действительно удивительного качества, и, видимо, очень дорогое. И никто не мог понять, откуда оно привезено. Ведь никто из гостей, кроме Матфея, никогда в жизни не пил такого дорогого вина.
Глава 11. Нагорная проповедь
После свадьбы, по возвращении из Каны в Капернаум, ещё издали, на подходе, Иисус с товарищами увидел на улицах огромное скопление народа.
Войдя в город, он спросил у незнакомца:
— Добрый человек, что происходит? Откуда столько людей?
— Многие пришли из ближайших поселений. Все хотят увидеть пророка и попросить у него помощи. Говорят, он ушёл в Кану, но скоро вернётся.
— А что люди говорят о нём? — продолжил спрашивать Иисус.
— Разное. Но ходит молва, что он творит чудеса и помогает простым и бедным людям.
Иисус с товарищами отошли от людей и направились в дом Матфея.
— Филипп, ты мудрый муж, — начал Иисус. — Скажи нам, что думаешь?
— Я думаю, что от такого обилия людей может случиться давка и начнутся беспорядки.
— Согласен. Ты прав, Филипп, — сказал Учитель. Он помолчал, а потом продолжил: — Какие будут предложения?
В разговор вступил Андрей.
— Учитель, сбылось пророчество Иоанна. Пришло время тебе выйти к людям, чтобы они услышали слово.
— Согласен. Ты прав, Андрей. Пришло время.
— Но как же это сделать? — спросил Матфей.
Разговор подхватил Симон.
— К северо-западу от Капернаума, на берегу озера, есть холм. Он расположен на склоне, поднимающемся от самого берега, примерно в трёх-четырёх километрах отсюда. С этого холма открывается прекрасный вид на всё озеро и на окрестности.
— Отлично, братья. Так и порешим, — сказал Учитель. — Уведём людей из города и соберём их у этой горы. Там я буду говорить.
— Учитель.
— Да, Филипп?
— Думаю, стоит к берегу подвезти лодки.
— Ты прав. Как же ты прав.
— Решено. За дело, братья, за дело.
После полудня люди постепенно стали подходить к горе, чтобы услышать проповедь нового пророка.
Когда люди собрались, а жара начала спадать, вышел Учитель и начал свою проповедь. Во рту у него пересохло, а сердце билось, как птица, пойманная в силок.
— Друзья мои. Я рад всех вас видеть здесь.
В ответ послышались приветственные возгласы толпы.
— Я никого из вас не просил приходить в Капернаум, но вы тут.
Наступила тишина.
— И я вам говорю: значит, такова была воля Господа Бога нашего!
В ответ послышались одобрительные возгласы.
— Друзья мои, воля Господа привела вас сегодня ко мне.
— Да, да, — слышалось из толпы.
— Так вот, друзья мои, слушайте, что вам хочет сказать Господь.
Наступила тишина, и народ затаил дыхание.
— Знайте же, друзья: Бог есть Любовь! И в чьём сердце горит огонь любви, тот и познал Бога.
В толпе пошёл шёпот. Один другому повторял слова Учителя.
— Говорю вам: блажен тот, в чьём сердце живёт Любовь!
Народ слушал и дивился.
— И тот, кто искренне милосердствует, тот и обретает Царствие Небесное!
Слова опять ушли в толпу и, как волны, разошлись по равнине.
Иисус замолчал. Он не знал, что ещё говорить людям.
Наступила тишина.
Вдруг из толпы прозвучал голос:
— Равви, позволь спросить. А как же наказание за грехи?
Иисус посмотрел на Матфея и, положив руку на сердце, ответил:
— Истину вам говорю: Господь наш милосерден, и прощены будут все грехи тому, кто искренне милосердствует.
— Блаженны милосердные, ибо они помилованы будут! — подхватил Филипп, и слово ушло волной в народ.
— Неужели все помилованы будут? Неужели падшие люди достойны Царствия Небесного? — прозвучал вопрос из толпы.
— Истину вам говорю: любой может войти в Царствие Небесное, ибо мы все перед лицом Господа нашего равны. Любой обретёт Царствие Небесное, если протянет руку помощи нуждающемуся.
— Что-то богатые не спешат нам протягивать свою руку помощи. — Послышалась из толпы.
— Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царство Божие — внезапно сказал Симон и весь народ захохотал.
— Блаженны нищие, ибо ваше есть Царствие Небесное! — подхватил Филипп, и слово опять ушло волной в народ.
— Как же нам узреть Бога? — спросил кто-то из толпы.
— Говорю же вам: искренне начните помогать нуждающимся и узрите Бога.
— Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят, — подхватил Филипп, и слово опять ушло в народ.
— А как же закон и пророки? — послышалось из толпы.
— Всё просто. Во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними. Всё, чего не хотите, чтобы делали вам, не делайте другим. В этом весь закон и пророки.
Слово разошлось в народ, и опять по равнине прокатилась волна людского шёпота.
— Все мы дети одного Отца нашего Небесного. Все мы братья и сёстры. Истину вам говорю: всякий, гневающийся на брата своего, подлежит суду. Если ты принесёшь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником и пойди прежде примирись с братом твоим.
— Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими! — подхватил Филипп.
— А как же римские свиньи? Они нас грабят и унижают. Что с ними будем делать, братья? — послышался воинственный мужской голос из толпы.
— Да, да, что скажешь, пророк? Сколько нам ещё терпеть этих…
Иисус поднял руки и выставил их вперёд, раскрыв ладони.
Воцарилась тишина.
— Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую. Кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. И кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два.
По толпе пошло смятение и ропот.
— Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших. Благословляйте проклинающих вас и молитесь за врагов ваших. Благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.
— Как же так? — слышалось в толпе.
— Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Будьте милосердны, как и Отец ваш милосерд.
— Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими! — повторил Филипп.
— Как же молиться нам прикажешь, пророк? — спросил тот же недовольный воинственный голос из толпы.
— Вспомните, что вы дети Отца Небесного. Вспомните и молитесь так: Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё; да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день. И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твоё есть Царствие и сила и слава во веки веков. Аминь.
Глава 12. Пять хлебов и две рыбы
Много ещё в этот день говорил людям Учитель о Любви. Люди дивились его речам. Они понимали, что не из книг сын плотника почерпнул свои знания, а от сердца говорит, от личного опыта. Солнце уже клонилось к закату, а никто не собирался расходиться.
Филипп подошёл к Учителю и тихонько произнёс:
— Место здесь пустынное, и время уже позднее. Отпусти народ, чтобы они пошли в селения и купили себе пищи.
Иисус задумался и ответил Филиппу:
— Вы дайте им есть.
— Да как это поможет? Посмотри, сколько народу собралось. Им и на двести динариев не хватит хлеба, чтобы каждому досталось хотя бы немного.
— Бар-Ата, принеси Учителю всё, что у нас есть, — сказал Андрей.
Мальчик принёс корзину, в которой было пять хлебов и две сушёные рыбы.
Иисус посмотрел на мальчика, который за это время как-то возмужал и окреп. Потом на корзину. И вдруг он вспомнил.
Он вспомнил, как встретил его у синагоги в Назарете. Как тот на коленях стоял с протянутой рукой и плакал. Как дрогнуло тогда его сердце, и он отдал лепёшку, которую ему испекла мать. Он вспомнил пустыню. Он вспомнил, как Бар-Ата протянул ему хлеб.
Его глаза заблестели. Он взял корзину из рук мальчика. Поднял её к небу и произнёс про себя: «Спасибо тебе, Господи. Я всё понял».
Потом он обратился к людям:
— Друзья, надеюсь, вы услышали через меня то, что хотел вам сказать Господь.
— Да, да, спасибо тебе, Учитель! — послышалось из толпы.
— Пришло время от слов перейти к делу. Посмотрите: в этой корзине вся наша еда. И мы от всего сердца делимся ею с вами. Так знайте: всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке!
И произошло настоящее чудо. Люди начали доставать из своих сумок то, что у них было, и делиться друг с другом. И еды хватило на всех, да ещё и осталось.
Потрясённые люди от изобилия еды не заметили, как Учитель с учениками сели в лодки и отходя от берега, Филипп спросил Иисуса:
— Ты понимаешь, что теперь встал на путь Иоанна?
— Да.
— Ты понимаешь, что своими речами ты делаешь людей свободными и лишаешь доходов храмы и власть?
— Да.
— Ты понимаешь, что тебя за это ждёт?
— Да.
Они ходили на лодках по воде от селения к селению и несли слово тем, кто готов был слушать Учителя. Тем, кто готов был услышать и принять всем сердцем, что Бог есть Любовь.
Эпилог
Двери дома, где собрались ученики, были заперты из страха перед иудеями. Все были в унынии и великой скорби. Им было страшно. Чудес не произошло. Его просто убили. Было страшно за себя. За своих близких.
В комнате стояла гнетущая тишина. Но каждый задавался одним и тем же вопросом: что теперь делать? Как дальше жить?
Внезапно скорбное молчание разорвал Бар-Ата.
— Да что же это такое? Что с вами случилось? Посмотрите на себя! На кого вы похожи стали?
Все молчали, потупив головы.
— Неужели смерть Учителя была напрасной? — спросил Бар-Ата.
— Признаюсь честно, брат. Мне стыдно. За свою трусость, — ответил Симон.
— Неужели смерть Учителя была напрасной? Спрашиваю я вас.
— А что мы можем сделать? Мы не умеем воскрешать мёртвых, — ответил Андрей.
— Неужели смерть Учителя была напрасной? Спрашиваю я вас, — продолжал твердить Бар-Ата.
— А мальчик прав, — вдруг сказал Филипп, и лицо его просияло от радости. — Господи, как же он прав!
Все в недоумении посмотрели на Филиппа.
— Да, мы не можем воскресить умершего. Но мы можем воскресить его Учение! То, ради чего он пожертвовал своей жизнью! Я буду нести Его Слово людям!
— Ты прав, Филипп! — торжественно сказал Симон. — Ты прав, Бар-Ата. И знаете что я вам скажу, братья? Я смотрю сейчас на Филиппа. Смотрю на мальца. И знаете, что я вижу? Я вижу, как в их сердцах воскрес наш Учитель!
Колофон
По плодам их узна;ете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые.
Свидетельство о публикации №226111600737