Закадровый смех
Ему было три года, когда её не стало. Авария, зимняя трасса, без подробностей: отец их так никогда и не рассказал. От мамы остались фотографии в альбоме, пальто в шкафу, которое отец не смог выбросить, и запах: Денису казалось, что он его помнит, но, может быть, он его придумал. А голоса не осталось. Видеокамеры в семье не было. Магнитофонных записей не было. Восемьдесят девятый год, обычная семья в Подольске.
Он вырос, выучился, женился, родил дочь. Мама была для него как красивая история, которую рассказывают про кого-то другого.
Отец к старости стал смотреть поздними вечерами старые сериалы. Не мог спать, включал какой-нибудь канал с ретро, где крутили советские и ранние российские комедии, и дремал под них. Денис заезжал к нему по воскресеньям, иногда оставался ночевать.
В ту ночь шла какая-то студийная юмористическая программа, конца восьмидесятых. Вымученные шутки, ведущий в широком пиджаке, и после каждой реплики закадровый смех зрительного зала. Денис уже засыпал на диване, когда отец вдруг сказал:
— Тихо.
Он сидел, подавшись к экрану, бледный.
— Ты чего, пап?
— Тихо. Подожди.
Ведущий пошутил. Зал засмеялся. И в общем смехе, где-то слева, чуть выше остальных, прозвенел один, отдельный: звонкий, с подхватом в конце, будто человек сначала смеётся, а потом сам удивляется, что смеётся, и от этого смеётся ещё сильнее.
— Это мама, — сказал отец.
Денис не поверил. Отец перемотал: программа шла в записи на сайте канала. Включил ещё раз. И ещё. На пятый раз Денис понял, что тоже слышит. Не сам смех даже, а то, как он кончается. Подхват. Вздох. Он не помнил этого. Но что-то в нём, глубже памяти, узнало.
— Мы ходили на запись, — сказал отец. Голос у него сорвался. — В восемьдесят восьмом. Подруга Бурцева достала билеты. Ты ещё не родился. Мама была на четвёртом месяце, всю дорогу волновалась, что её стошнит в студии. А потом смеялась так, что ведущий сбился. Я забыл. Господи, я забыл, что мы туда ходили.
Денис начал искать.
Это заняло четыре месяца. Телестудия давно закрылась. Архив переходил из рук в руки. Денис писал, звонил, ездил. Наконец кто-то дал ему номер звукорежиссёра той программы. Звали его Борис Ефимович, ему был восемьдесят один, и он жил в Твери.
— Конечно, помню, — сказал Борис Ефимович по телефону. — Я этот смех себе в фонотеку забрал. Из-за него весь выпуск чуть не переписывали: ведущий не мог продолжать. Хороший смех. Живой. Я его потом лет двадцать вставлял, в другие программы. Подкладка, понимаете? Когда в зале скучно было, я её подкладывал, и зал оживал.
— Подождите, — сказал Денис. — Двадцать лет?
— Ну, может, больше. Она у меня в половине передач девяностых сидит. Её вся страна слышала. Тысячу раз.
Денис сидел на кухне с телефоном в руке и не мог говорить.
Всё его детство. Все эти программы, которые крутили по телевизору, пока он делал уроки, пока отец жарил картошку, пока они вдвоём молча ужинали на кухне после её смерти. Мама была там. В каждой второй передаче. Смеялась. А они не знали.
Они поехали в Тверь. Борис Ефимович встретил их в маленькой квартире, заставленной бобинами. Нашёл нужную коробку, подписанную выцветшим фломастером: «Студия, 12.03.88, зал, исходник».
— Тут не только смех, — сказал он. — Тут весь зал, вся запись, три часа. Микрофоны висели над рядами. Если знать, где она сидела…
Отец помнил: седьмой ряд, слева от прохода.
Они слушали втроём. Борис Ефимович крутил ручки, выводил звук левых микрофонов, чистил шумы. Три часа гула, кашля, шороха, аплодисментов. Смех, тот самый. И потом, в перерыве, когда микрофоны ещё писали, а зал думал, что уже нет, тихий женский голос, совсем рядом:
— Валер, он толкается. Потрогай. Вот тут. Он смеётся, наверное, вместе со мной.
И отцовский голос, молодой, незнакомый:
— Ну всё, будет юморист.
И снова её смех. Тот самый, с подхватом в конце.
Денис не помнил, как вышел на лестничную клетку. Сидел на ступеньках, уткнувшись лицом в колени. Отец вышел следом, сел рядом и положил ему руку на затылок, как в детстве.
— Это ты, — сказал отец. — Это ты толкался.
Борис Ефимович переписал им всё на флешку. Денег не взял. Сказал, что сорок лет ждал, кто за ней придёт.
Дочке Дениса, Ане, сейчас четыре. Перед сном она просит включить «бабушкин смех». Денис включает. Аня слушает, хихикает, сначала тихо, потом громче, и в конце, почему-то, сама удивляется, что смеётся, и от этого смеётся ещё сильнее.
С подхватом.
Свидетельство о публикации №226111600760