К устью Узбоя

               
   Зима 1714 года Петр вызвал Бековича к себе.

   Петербург еще не город, а топь, да свайи, да дым от костров. В маленькой горнице, где пахнет табаком, кожей и свечным салом, стоит Петр. В простом голландском кафтане. Перед ним карта. Не карта, а мечта.

   - Смотри, Александр, и тычет он пальцем в желтую пустоту за Каспием. Вот Амударья. Она раньше текла в Каспий! По старому руслу в Узбой. А хивинцы её отвели в Арал. Зачем? Чтобы мы не прошли!

   Перед ним стоит князь Александр Бекович-Черкасский. Кабардинец по крови, русский по присяге. Черные глаза, тонкий стан как сабля. Он уже был в Хиве, он знает их язык, их хитрость.

   - Государь,  - говорит тихо, - Ширгази – зверь. Он не отдаст реку. Он знает, кто владеет Амударьей, тот владеет дорогой в Индию.

   Петр ударил кулаком по столу так, что карта подпрыгнула.

   - А мне Индия и нужна! Мне нужен путь не кругом, через англичан и голландцев, а напрямик! Через Каспий, через Хиву, через Бухару в Индию! Золото там, пряности там! А еще, реку вернуть! Пустим её по старому руслу, и корабли пойдут от Астрахани до самой Индии!

   Он встал, прошелся, как медведь в клетке.

   — Слушай, Александр, — сказал Петр, кладя тяжелую руку на плечо гвардейца. — Дело тебе поручаю государственной важности. Не для забавы, а для славы и прибыли отечества. Пойдешь на Каспий. Надобно тебе устье Амударьи сыскать, плотину осмотреть, а ежели можно, и к самому хану хивинскому проехать под видом посла поздравить его с восшествием на престол.

   Бекович вытянулся по-гвардейски, щелкнув каблуками ботфортов:

   — Рад стараться, Ваше Величество! Жизни не пощажу, а волю вашу исполню.

   — Жизнь береги, дурень, - хмуро усмехнулся Петр, смягчаясь. - Мертвый ты мне без надобности. Мне нужны чертежи, пробы золотого песку и дружба с ханом. А еще разведай про купеческий путь в Индию. Помни: восточный человек ласку любит, но силу чует. Без нужды саблю не вынимай, но и в обиду себя не давай. - Помолчал и еще добавил. – Возьмешь четыре тысячи. Войска дам лучших. Многие с Полтавы, шведа бившие. Дашь им пушки, дашь порох. Пойдешь через Астрахань, через Гурьев. Возьмешь казаков. Они степь знают, как свою ладонь.

   Бекович поклонился низко.

   - Слушаю, государь. Не посрамлю.

   Петр обнял его, как сына.

   - Помни, Сашка. Не просто реку ищу. Русь ищу до самых краёв света.

   Февраль 1716 года выдался в Либаве сырым и ветреным. Балтийская изморозь въедалась, казалось, в самые бревна портовых построек, но в жарко натопленном покойнике, где расположился государь, о балтийской сырости никто не думал. Здесь пахло сургучом, крепким табаком-кнастером и большой политикой.

   Петр Алексеевич, обутый в походные ботфорты, размашисто шагал из угла в угол, отчего половицы жалобно поскрипывали под его тяжелым шагом. На дубовом столе, придавленная по углам медными чернильницами, лежала свежая карта. Чертеж, привезенный кабардинским князем Александром Бековичем-Черкасским из прошлогодней рекогносцировки, дышал знойной, пугающей тайной.

   Рассказы хитроумного туркмена Ходжи Нефеса, над которыми прежде столь многие в Петербурге скептически крутили носами, оказались чистейшей правдой. Своими глазами Бекович видел Узбой — мертвое, высохшее русло, по которому великая река Амударья когда-то катила свои воды не в Аральское, а в Каспийское море. Стало быть, правы были книжники: повернуть реку вспять, открыть водный путь в самое сердце сказочной Индии — задача дерзкая, но для русского гения вполне посильная. А там, за песками, ждало золото Яркенда, способное разом покрыть все прорехи истощенной шведской войной казны.

   Царь остановился у стола, вперив горящий, чуть подергивающийся от нервного тика взгляд в хитросплетение линий. Сомнений больше не оставалось. Простая разведка, тихий дозор — все это мелко, не по-романовски. Требовался замах куда более грозный.

   — Быть по сему, — глухо, но отчетливо произнес Петр, протягивая руку к гусиному перу.

   Перо нетерпеливо заскрипело по плотной бумаге. Под размашистой, летящей подписью царя скромная рекогносцировочная партия в одно мгновение прекратила свое существование. На свет рождалась полноценная, грозная военная экспедиция, которой предстояло двинуться вглубь коварных азиатских степей. Указ был подписан, жребий брошен, и колеса огромной государственной машины, скрипя и набирая ход, покатились навстречу далекому, роковому для Бековича Хивинскому ханству.


   Море дышало ровно, тяжело, по-зимнему. Волны, точно серые спины громадных, дремлющих рыб, мерно вздымались и опускались у дощатого борта бригантины. Корабельный лекарь Христиансен, кутаясь в суконный плащ, неодобрительно поглядывал на свинцовую воду Каспия. На этой воде не было благословения.

   Начальник экспедиции, гвардии капитан князь Александр Бекович-Черкасский, стоял на юте, прямой и неподвижный, словно вырезанный из дубового бруса. Его восточный профиль — горбатый, резкий, с хищным разлетом черных бровей — казался застывшей маской. Царь Петр велел: «Искать устье Амударьи реки, коя прежде в сие море впадала, а ныне отвернута хивинцами в бок». Царь велел — князь исполнял. Это была первая в истории попытка подойти к загадочному руслу с моря, нащупать водный путь в самое сердце караванной Азии.

   Но мысли капитана были бесконечно далеки от карт и компасных румбов.

   Два месяца назад, когда экспедиция только снаряжалась в Астрахани, Небо обрушило на него удар, от которого не оправляются. Жена его, Марья Федоровна — урожденная княжна Голицына, хрупкое, комнатное создание, — настояла на том, чтобы сопровождать мужа до Каспийского побережья. Вместе с ней на судно взошли и двое их малюток-дочерей. Князь уступил — не смог отказать.

   А посреди моря налетел бешеный ночной шквал. Беда кораблекрушения, нет — злой рок. Шлюпку, в которой находилась его семья во время переправы на более надежное судно, перевернуло налетевшим валом на глазах у онемевшего от ужаса мужа. Волны поглотили всё, что составляло земное счастье Александра Бековича. В один короткий, предрассветный час он превратился в живого мертвеца с ледяным сердцем.

   — Ваше сиятельство, — тихо окликнул его поручик Кожин, силясь перекричать свист ветра в снастях. — Матросы поговаривают… Места, дескать, проклятые. Прежнее устье реки, что мы ищем, здешние туркмены зовут мертвой водой. Поворачивать бы надо, пока лед не встал.

   Бекович медленно повернул голову. Глаза его, глубоко запавшие, горели сухим, лихорадочным блеском. В них не было страха — только страшная, выжженная пустота человека, которому больше нечего терять на этом свете.

   — Поворачивать? — голос князя прозвучал негромко, но Кожин невольно отступил на шаг. — Государь император доверил нам дело государственной важности. Если Амударья сменила русло, мы найдем, где она целует море. И никакие суеверия меня не остановят. Нам предстоит сойти на берег и заложить крепость у старого устья. Готовьте людей к высадке.

   Князь снова отвернулся к морю, глядя туда, где в туманной дымке угадывались плоские, бесплодные берега Тюб-Карагана. Живым из этих песков он возвращаться не собирался. Его личная экспедиция в бессмертие — или в небытие — только начиналась.

   Для строения крепости был оставлен полковник Хрущов с Казанским полком. Из Тюк-Карагана, Черкасский отправил поручика Кожина в Астрабад с поручением доставить туда морского подпоручика Петра Давыдова, которому предстояло отправиться послом к эмиру Бухарскому. Князь же поплыл к урочищу Красные Воды, где велел строить крепость полковнику, видимо, голландского происхождения, по имени фон дер Вейде, оставив там два полка солдат. Тогда капитан-поручик мог «велеть» полковнику, будучи князем.

   На обратном пути в Астрахань Александр Черкасский смог получить представление о трудности предстоящего наземного перехода, поскольку, в Тюк-Карагане, он нашел семьсот больных и сто двадцать человек уже умерших от непривычного сухого резко-континентального климата, непривычной пищи и воды. Так были заложены укрепления Святого Петра, Александровское и Красноводское, поставленные Бековичем у мыса Тюп-Караган и у входа в Александровский и Балханский заливы, как на местах удобных для захода кораблей.


Рецензии