Современники
Александр Аит
Однажды я сидел у себя в Цфате и смотрел новости. За окном так громко играла еврейская музыка, что я вслушивался в телевизор, чтобы разобрать, что там говорят о встрече Путина, Трампа и Си Цзиньпина. Где-то готовятся к разговору, за которым будет следить весь мир. А у меня под окном играют песни.
И я подумал: люди за окном, люди на экране и я, который сидит между телевизором и открытым окном, — современники. У нас один и тот же день. Только у каждого он про своё.
Одно время на всех
Современники и ровесники — разные вещи. Моя мама и я росли в разное время, но живём сейчас в одном. Когда-нибудь о нашем веке напишут, что это было время войн, переселений и больших перемен. Я и сам об этом пишу. А потом вспоминаю своё стихотворение, где мне хочется просто побыть с мамой за чашкой чая. Ни один историк не сделает из такой чашки событие. А я десять лет её не видел. Мне есть с чем сравнить.
Даже двое людей, которые находятся рядом, потом расскажут про один и тот же день по-разному. Я помню караульную вышку в Миргороде. Мороз, ветер и десять минут до следующего выхода, когда мне наконец разрешили лечь. Если бы от того дня осталась одна бумага, в ней, наверное, стояло бы: караул заступил, смена прошла. А солдат, которого отправили на вышку, запомнил, как уснул стоя. Тот же день. Попробуй вычеркни из него одну из этих двух строк и скажи, что рассказал всё.
Кого мы оставляем в истории
Когда говорят о современниках, обычно перечисляют известных: кто правил, кто воевал, кто написал книгу, которую прочли миллионы. Их легче найти. Они сами оставляют речи, интервью, документы. Но сколько людей я бы никогда не узнал, если бы судил о своём времени только по газетам.
Вот человек, с которым я сидел в израильской тюрьме. Он в третий раз оказался за решёткой за побои одной и той же женщины. Я спросил, зачем он возвращается к ней. Он сказал: «А куда мне идти?» Эта фраза мне запомнилась. Она не оправдывает его. У женщины тоже должен был быть ответ на вопрос, куда ей идти, если дома её бьют. Про него я могу рассказать, потому что он сидел передо мной. Её я не слышал. Я стараюсь помнить об этом, когда пишу: то, что мне кто-то рассказал свою половину истории, ещё не значит, что вторая половина мне известна.
Или Одесса. Можно рассказать, как из-под города вынимали камень и строили из него дома. Эта история мне интересна. Но когда я пишу об одесских катакомбах, первым вспоминаю брата Вадима. Он меня туда водил. Сергею, который написал рецензию на тот рассказ, тоже запомнился Вадим. Вот что удивительно: читатель никогда с ним не встречался, а из всего рассказа вынес именно его. Для меня это одна из причин писать. Человек успевает побыть чьим-то современником, а потом о нём узнаёт тот, кто никогда не слышал его голоса.
Что останется от нас
У нашего времени есть странная особенность: мы можем за минуту узнать, о чём спорят люди за тысячи километров, и годами не спросить близкого, как он прожил те годы, когда нас не было рядом. Я и сам могу с утра разобрать новости, написать статью, ответить читателям. А потом поймать себя на том, что легче берусь объяснять, куда идёт весь мир, чем вспоминаю, когда последний раз сел с мамой за чай и никуда не спешил.
Не знаю, что о нас скажут люди, которые будут жить через сто лет. Может быть, найдут наши тексты и удивятся, как много мы спорили. По одним только заголовкам я бы нас тоже не понял.
Если от того утра в Цфате останется одна новость, в ней будут три фамилии: Путин, Трамп и Си. А почему бы мне не записать и про музыку? Люди за окном пели так громко, что я едва расслышал фамилии. Через годы я, может быть, и не вспомню, о чём тогда собирались говорить президенты. А как пели у меня под окном, ещё могу услышать.
Свидетельство о публикации №226111600831