Про Пармёна и телефонный звонок. 2026
Зазвонил у Пармёна Савелича как-то раз телефон. Можно сказать никогда такого не было – и вот опять. Звонок раздался в тот волшебный час, когда похмельный пожар был потушен двумя литрами пшеничного пива, а угольки растоптаны и заботливо накрыты яичницей из пяти яиц, изжаренных на беконе. Был полдень. Эйфорически вкусная папироса тлела в желтых ногтях, и дымила сладко-пресладко. Пармён Савелич стоял у двора, почавкивая кирзовым сапогом в подтаявшем сугробе и смотрел на драные лютым ветром облака. На душе было пасмурно, в голове что-то трещало, словно щёлкал шифер в костре. Хотелось более крепкого продолжения завтрака, но в доме было пусто. В кармане, кроме шариков от подшипника и табачного тлена, лежала только зажигалка. Продолжение было под угрозой срыва.
Телефонный звонок прервал думы о глубоком, раздражая своей цикличностью. «Неизвестный номер» –Пармён, скривившись, и не с первого раза, попал на зелёную кругляшку на экране. Из динамика раздался приятный голос, молодой барышни. Пармён Савелич только и успел сказать: «Да…», а в ответ ему полилась складная песнь Сирены. Пармён слушал, закатывая глаза, и не перебивая. Затем, вдруг, засмеялся, и лукаво улыбаясь, стал взмахивать руками, восклицая: «Правда? Да что ты!». Наблюдавшая за всем этим в окошко соседка, Раиса Саввична, даже отодвинула шторку, пытаясь расслышать разговор.
Закончив, Пармён зыркнул в соседское окно, но Раиса Саввична юрким ниндзей растворилась в полумраке комнаты. Пармён Савелич громко высморкался, поглядел вдаль, будто осмысливая чего-то, и ушёл в дом.
Там он, озабоченный, ходил по комнатам, торопясь. Ворошил стопки бумаг и перебирал книги в шкафу. Бормоча какую-то детскую песенку, он нашёл семейный фотоальбом, и, раскрыв его, выхватил оттуда за ноги свой детский фотопортрет. С пожелтевшего листка на него смотрел маленький Пармёшка: голозадый и босой мальчишка с веселыми глазами и конопатым носом. Пармён с минуту смотрел на себя, затем вскочил и ринулся к шифоньеру с ростовым зеркалом. Отражение показало кого-то опухшего человека, похожего на заспанного по запойному делу Зевса. Пармён раскрыл шкаф, и стал вытаскивать из него вешалки с рубашками и брюками, вытягивать ремни и кашне, а за ними полетели за спину и другие вещи с полок.
Через час с небольшим, из дома Пармёна Савелича вышел прилично одетый мужчина. Отряхнув паутину с полы серого пальто, он пригладил волосы, уложенные ароматным маслом, и почти уверенно зашагал по утоптанной снежной тропе вдоль большака. Шпионившая в дверную щель Раиса Саввична проводила взглядом исчезающего за поворотом Пармёна, втянула ноздрями воздух и сказала: «Шипр. Чегой-то опять удумал, бес колобродный!». Затем она закрыла дверь и прошла в дом, переписывать завещание.
Пармён Савелич шёл к своему братцу, Савелию Савеличу. Мысли роились в причесанной голове беспокойным гуртом. В его слезящихся от ветра хмельных глазах ликовало что-то большое и доброе, такое, что смогло бы растопить своим теплом айсберг, погубивший Титаник. «Как жаль, что меня не было тогда там…» - думал Пармён, открывая калитку.
Брат сидел за обеденным столом с книгой «Польза и вред подорожника».
– А я к тебе с новостями, – сказал Пармён Савелич, войдя.
Савелий Савелич закрыл книгу, вздохнул обреченно, и, подняв глаза, обмер! Пытаясь не подать виду и начиная опасаться недоброго, он приглашающее указал на стул и сказал: – Ну, чтож. Проходи, Пармён, садись. Чего вырядился?
– Внук у меня родится скоро, Дедом стану! – выстрелом выдохнул Пармён Савелич, – У тебя выпить есть что ли? Отпразднуем?
– Да как же это, – оторопело спросил Савелий, поднимая брови чуть выше лба.
– Вот, будущая сноха позвонила, сообщила радостную весть, – рапортовал Пармён, улыбаясь так усиленно, что уши чуть не сошлись на затылке.
Савелий Савелич был человеком практическим и в чудеса верил редко. Знал, к примеру, что никакого третьего глаза в природе не существует, а жену свою обманывать – все равно, что спящему бультерьеру пинка дать. Вот и сейчас, вникая в сказанное братцем, он понимал, что Пармён за последние дни немало лишнего выпил, раз ему такое в голову лезет.
– Да откуда же у тебя сноха, Пармён? Ты одеколону перепил что ли?
– На хлеб я его намазывал! Откуда столько недоверия, Савелий? Говорю же, вышел покурить, стою. Тут телефон, а в нём – она! Голос как у Лаймы Вайкуле! Поздравляю Вас, говорит, папа, Вы скоро станете дедом!..
– Дык у тебя детей-то нету, шельма! Откель внук возьмется? – закипятился Савелий, дивясь несусветному бреду, – Врешь ведь! Ты телефон-то свой в проруби утопил, в ноябре-месяце!
Пармён в ответ помолчал.
– Ладно...
Он положил на стол чуть потертый мобильный, сдвинув пальцем ближе к центру. Савелий Савелич машинально похлопал по карманам.
– Ты вчера его у меня забыл…. Это тебе «Лайма Вайкуле» звонила.
Молчание заполнило комнату. В этой тишине захлебывалось все привычное мироустройство Савелия Савелича. Выдранными листками календаря замельтешили в его голове воспоминания: кулек байковый из роддома, фотография с первого сентября, первый Николашкин двойной перелом руки, подожженный стог сена, пропажа сберкнижки и… внуки! Их было так много, что у Савелия закружилась голова и начало подташнивать.
Пармён Савелич, воспользовавшись этой паузой, подошел к брату, обнял одной рукой и похлопал его по плечу.
Второй рукой он шарился в серванте, в котором боязливо звенела посуда, и достал с полочки литровый штоф. «Сколько ему стукнуло? Семнадцать?» – сказал он…
Сжимая и разжимая пудовые свои кулачищи, Савелий Савелич ринулся к окну и с силой распахнул его наружу. Вообще они открывались вовнутрь, поэтому рама просто выпала от удара в подтаявший сугроб, вместе с цинковым отливом.
– Николашка, Исусья мать! – заорал Савелий в выломанное окно, – Если правда обрюхатил каво, удилище оторву, блудень ты сопливый! Николашка! – заорал он еще громче.
Взлетела с дерева галка, начавшая было строить на тополе гнездо. Николашка, не будь дурак, уже после первого раза все понял, схватил лыжи и направил их загнутые носы в сторону Воронежской области.
Вечерело. Пармён Савелич, вприпрыжку шел в сторону дома, по-детски вихляясь ногами, как молодой Балаганов. Полы его расстегнутого пальто серыми флагами звучно лупили по ляжкам. В руках Пармён держал прихваченный под шумок штоф, в котором булькало грядущее веселье. За спиной, подсвечивая кудрявые тучи, красочно бесился закат. Этому красивому забегу аккомпанировал заливистый лай всех соседских собак. Пармён мчался домой, кажется, поняв наконец, что такое «семейное счастье».
Свидетельство о публикации №226111600835