Двести восемьдесят рублей в час

Цикл историй «Мам, ты не поймёшь»

* * *

Соня, 18

Я третий месяц работаю в кофейне на углу, будние вечера и субботу целиком, и за это время успела возненавидеть слово «подработка», потому что произносят его так, будто ты не работаешь, а играешь в работу: вот будет у тебя настоящая, тогда и поговорим. Особенно хороши мамины знакомые, которые участливо спрашивают, не мешает ли мне эта подработка учёбе, — им хочется предложить постоять шесть часов у кофемашины и после этого рассказать, что именно сейчас было.

К концу субботы ноги у меня даже не болят, а гудят изнутри, и гул этот я слышу всю дорогу домой.

Зарплату я потратила раз двадцать ещё до того, как её получила: сначала мысленно купила палетку, потом передумала и взяла наушники, потом решила копить на планшет для рисования, потом добавила к планшету сумку, как у Риты, а потом всё отменила и начала сначала, так что к пятнице у меня скопился список тысяч на сто. Пришло девятнадцать тысяч четыреста рублей, и я сидела с этой цифрой в подсобке на ящике из-под молока и разговаривала сама с собой.

— Ну и чего сидишь? Иди трать.

— Сейчас.

— Что «сейчас»?

— Сейчас пойму, сколько это.

Вот тут у меня в голове и завёлся калькулятор, который с тех пор не выключается.

Мне платят двести восемьдесят рублей в час, и раньше я это знала как-то абстрактно, а теперь цифра вдруг развернулась в обратную сторону и принялась переводить в часы решительно всё. Та самая сыворотка, ради которой я летом продавала бабушкин хрусталь, — почти четырнадцать часов, то есть две с половиной субботы. Шаурма, которую мы с Тимуром едим после пар, — сорок минут мытья молочников. Такси в дождь, которое я раньше вызывала не задумываясь, — полтора часа, то есть весь вечер пятницы, с паром, с «добрый вечер, вам с собой?» и с девушкой, которая просит переделать, потому что ей показалось, что молоко не то.

Выключить его я пробовала честно, но он не выключается, он просто поселился у меня в голове и считает всё подряд, даже то, о чём его никто не просит.

А потом он взялся за маму, и вот тут меня накрыло по-настоящему.

Мамино пальто я помню с девятого класса: серое, хорошее, она его любит и говорит, что ей в нём удобно. Я из любопытства посмотрела, сколько стоит похожее, и вышло больше двухсот часов — то есть все мои субботы до следующей осени, если не болеть, не отдыхать и не отвлекаться.

А дальше калькулятор пошёл считать в обратную сторону, и остановить его я уже не смогла: сапоги, которые мне купили в декабре, потому что старые промокали; брекеты, которые я носила два года и всё это время была уверена, что они просто есть, как зима; лагерь после девятого, телефон, зимняя куртка. И та студия рисования, о которой я в четырнадцать так и не попросила, потому что посмотрела на цену и решила, что обойдусь. Я сидела и пересчитывала собственную жизнь в мамины часы, и получалось, что восемнадцать лет я принимала всё это за погоду, а погода же просто бывает, её никто не зарабатывает.

В воскресенье я вышла из торгового центра с двумя пакетами, и ни в одном из них не лежало ничего моего.

Маме — перчатки, настоящие, кожаные, на меху, потому что всю зиму она ходит в растянутых вязаных и уверяет, что ей так удобнее; четыре тысячи шестьсот, шестнадцать с половиной часов. Бабушке — шарф-пончо, мягкий, серо-голубой, из тех, что набрасываешь на плечи и сразу делаешься похожа на человека, который куда-то собрался; я его минут двадцать держала в руках и не могла положить обратно.

Домой я шла совершенно собой довольная, потому что точно знала, как всё будет.

* * *

Марина, 45

Она вошла с двумя пакетами и с таким лицом, какое бывает у человека, три дня репетировавшего одну-единственную фразу.

— Это вам. С первой зарплаты.

Я открыла коробку, увидела перчатки — хорошие, кожаные, на меху, таких я себе никогда не покупала — и, прежде чем успела подумать, сказала ровно то, чего говорить было нельзя: «Соня, ну зачем. Надо было себе купить».

А сказав, услышала это со стороны, и меня обдало холодом, потому что двадцать шесть лет назад те же самые слова и тем же тоном сказали мне.

Мне было девятнадцать, я получила первую свою получку и точно так же не купила себе ничего, а принесла маме зимние сапоги, которые выбирала полдня. Мама развернула коробку, посмотрела на цену, сказала «Марина, ну зачем, надо было себе» и убрала коробку на шкаф. Я помню, как шла после этого к себе и считала ступеньки, чтобы не зареветь на лестнице; двадцать шесть лет прошло, а помню.

И вот теперь я стояла с перчатками в руках и смотрела, как у моей дочери делается то самое лицо.

Хуже всего, что я отлично понимаю, откуда у мамы брались эти слова, потому что они брались из того же места, что и у меня: ей было жалко моих денег, и она не знала, как сказать это иначе. Мне тоже было жалко — я видела цену и считала в уме Сонины субботы, её гудящие ноги, её «добрый вечер, вам с собой?», и внутри у меня всё переворачивалось. Только дочери в такую минуту слышится совсем другое: что её первый взрослый поступок вежливо не приняли.

* * *

Соня, 18

«Зачем. Надо было себе».

Я ушла к себе и минут сорок вела с мамой в голове блестящий разговор, в котором у меня было готово решительно всё.

— То есть мои деньги — не деньги?

— Она не это имела в виду.

— А что она имела в виду? Я три месяца стояла. Я молочники мыла.

— Она растерялась просто.

— Ага. Удобно как.

Обиднее всего оказалось то, чего я тогда и сформулировать не могла, а поняла гораздо позже: я ведь не перчатки ей принесла, я принесла доказательство, что умею уже не только брать, — и это доказательство у меня очень вежливо не взяли.

Вечером мама пришла, села на край кровати и рассказала про сапоги: как ей было девятнадцать, как она полдня их выбирала, как бабушка посмотрела на цену, сказала «надо было себе» и убрала коробку на шкаф, а надела только через три зимы, когда они уже никуда не годились, да и то на дачу.

— Я сейчас сказала тебе её словами, — говорит. — Слово в слово. Прости.

А потом достала перчатки, надела их прямо дома и пошла в них ставить чайник, и так и ходила по кухне — в перчатках, с чайником, с самым будничным видом, будто ничего особенного не происходит. Дарвин таскался за ней хвостом и, судя по морде, считал, что в доме завёлся новый прекрасный обычай.

Я смотрела на это из коридора и ржала, а мама с совершенно серьёзным лицом сообщила, что ей так гораздо удобнее и она, пожалуй, в них и спать ляжет.

* * *

Клара, 68

Приехали они в воскресенье, и Сонька мне — подарок. Разворачиваю, а там не то шарф, не то накидка, серо-голубое, мягкое, как кошка, и я, признаться, сперва не разобрала, где у этой красоты перёд, а где зад.

Сонька показала, как набрасывать, покрутила меня перед зеркалом — и, честно скажу, в зеркале стояла вполне приличная женщина.

Я поблагодарила, поцеловала девку в макушку, а как они уехали, сложила обновку и убрала в шкаф, на верхнюю полку, в пакет, чтобы не пылилась. Потому что жалко: ну куда мне в таком? В поликлинику? В магазин за хлебом? Зацепят в очереди или прислонюсь к чему-нибудь на остановке — и нет вещи. А лежит себе и лежит, целая, и я знаю, что она у меня есть.

Так я и рассуждала, сидя с чашкой, покуда не вспомнила про сапоги.

Маринка принесла их мне с первой получки. Я посмотрела на цену и обомлела: девке девятнадцать, она на эти деньги могла бы себе пальто справить, а она матери сапоги. И сказала ей что-то такое — не надо было, себе бы купила, — и коробку на шкаф. Берегла. А выносила их потом, когда они уж из моды вышли, да и то на дачу.

Лицо её в ту минуту я помню до сих пор. Шестьдесят лет проживу — а буду помнить.

Допила я чай, посидела ещё немного, а потом встала и полезла на верхнюю полку.

Вещь хорошая, тёплая, и в поликлинику в ней не стыдно. А где перёд — разберусь.

* * *

Соня, 18

Про бабушку я узнала не от неё, а от Валентины Сергеевны, которая позвонила маме по какому-то своему делу и между прочим доложила, что Клара Петровна была во вторник в поликлинике в обновке и рассказала всей очереди, что это внучка купила ей с первой зарплаты. Причём, по словам Валентины Сергеевны, рассказала дважды — второй раз для тех, кто подошёл позже.

Калькулятор у меня в голове так и не выключился, я до сих пор вижу всё в часах: эта куртка — двадцать смен, этот вечер — полторы субботы. Иногда дико бесит, а иногда выходит наоборот: посчитаешь, поймёшь, что вещь того стоит, и покупаешь уже спокойно, зная настоящую цену.

Мам, ты не поймёшь. Я ведь не перчатки покупала и не шарф. Я первый раз в жизни заработала сама — и мне до ужаса важно было, чтобы вы это у меня взяли.


Рецензии