Полуночник. Ричард Сапир, Уоррен Мерфи

   *Трейс, которую я никогда не задерживаю допоздна, и Дому Синанджу:
   а/я 1454, Секаукус, Нью-Джерси 07094.*


 ГЛАВА ПЕРВАЯ

По-настоящему Элмо Уимплер мечтал изобрести сухой завтрак со вкусом яичницы с ветчиной. Или блинов. Или всего того прочего, на что у него не хватало денег и что он не умел готовить.

Но как это сделать, он не знал, а потому оставался верен сухим завтракам. Сегодня кукурузные хлопья, завтра воздушный рис, потом та фруктовая дрянь, потом та шоколадная. Забавно, думалось ему. Если люди умеют придать хлопьям вкус шоколада, не положив туда ни крошки шоколада, отчего бы не придать им вкус яичницы с ветчиной? Или бельгийских вафель — с клубникой и взбитыми сливками? Или рубленой говядины на поджаренном хлебе?

В самом деле, почему нет? Может, он возьмётся и за это. Но лишь тогда, когда завершит изобретение, что занимало его мысли сейчас.

Сегодня Элмо Уимплер и понятия не имел, какой завтрак ест. Он просто схватил коробку, насыпал в миску, утопил хлопья в жидкой похлёбке из сухого молока с водой и принялся жевать. Через некоторое время всё это становилось на один вкус.

За едой он читал книжку по киберпсихоматике, обещавшую научить его быть человеком твёрдой воли.

Но сегодня сердце к киберпсихоматике не лежало, и он захлопнул мягкую обложку, вынув с кухонного стола другую книгу: «Как быть напористым».

Прочёл два абзаца и вздохнул. Нет, напористым ему не быть. Слишком мал ростом, слишком кроток нравом. А что, если он попробует напереть — и кто-нибудь напрёт в ответ?

Он закрыл книгу и выглянул в мутное от пыли оконце маленькой кухни. А попробовать-то хотелось. Хоть разок. Хоть раз надавить на своего горластого соседа, этого бездарного качка. Хоть раз поставить наглого увальня на место — а потом заставить его смотреть, как Элмо водворяется прямиком в спальню миссис Бездарный Качок. Потому что за всей этой взбитой гривой и крикливым ртом скрывалось создание его снов и грёз, и ему нестерпимо хотелось задать ей как следует.

Он вернул себя действительности, а действительность была размокшей миской хлопьев. Он вывалил её в раковину. Сегодня он чувствовал: прорыв в новом изобретении близок.

Может быть, когда всё будет готово. Когда придут слава, богатство и власть. Вот тогда он покажет миссис Качок, что мужчину меряют не одними лишь мускулами.

Элмо Уимплер лил воду, пока последний след завтрака не исчез в сливе. Потом единожды протёр миску бумажным полотенцем и поставил на сушилку. Он уже направился в спальню — сменить облезлый халат на столь же облезлую одежду, — но порыв оказался сильнее. Он вернулся на кухню, взял книгу о напористости и читал её, шагая по коридору. Он больно ударился лодыжкой о картонную коробку, приткнутую к стене. Он споткнулся о кота, величаво возлежавшего ровно посреди коридора. Кот зашипел, полоснул Уимплера когтями и оставил борозды на подъёме его стопы. Уимплер извинился перед котом.

Оделся он быстро, надеясь проскользнуть в гаражную мастерскую, не столкнувшись с горластым соседом Кёртом и его шумной соблазнительной женой Филлис. Сегодня ему не хотелось с ними связываться — не теперь, когда прорыв совсем рядом.

Он вышел через заднюю дверь и торопливо зашагал к гаражу. Поздно. Взвизгнул женский голос:

— Эй, Кёрт, глянь-ка на этого хлюпика. Прокрадывается в свой гараж, чтоб мы его не заметили.

Не обращай внимания.

— Эй, хлюпик! — заорал Кёрт. — Твой чёртов гараж всё так же светит нам в окна, спать не даёт. Чтоб ты с этим что-нибудь сделал, понял?

Элмо поднял глаза. Их он по-прежнему не видел. Он знал, что свет из гаража им не мешает, потому что света из гаража не было: все окна он затянул плотной чёрной плёнкой, чтобы наружу не просачивался ни луч. Но знал и другое: Кёрта это не удовлетворит, а объяснять ему надоело.

— Я над этим поработаю, Кёрт, — сказал он. — Прости.

— «Прости», слышь! — передразнила Филлис. — Пусть пожалеет по-настоящему, Кёрт. Выруби его.

— Ага. Может, и стоит. И слушай: радио твоё проклятое ты по ночам слишком громко врубаешь. Хочешь, я тебе его в глотку затолкаю?

Кёрт вышел из-за угла гаража Элмо Уимплера: шесть футов три дюйма, бугрящиеся бицепсы, бугрящийся пивной живот. Волосы — как стальная стружка, рот — в презрительной усмешке.

За ним — Филлис. Взбитые белокурые волосы, та же усмешка, а под усмешкой — лифчик на тяжёлой груди и обрезанные джинсики, едва прикрывавшие спелые круглые бёдра. Элмо частенько видел её из кухонного окна: она возилась в саду, склонившись, будто нарочно подставляя ему свой круглый маленький зад.

Он подумал было сказать Кёрту, что радио у него нет и что единственная музыка, которую тот мог слышать из гаража, — это его собственное мычание себе под нос. Но к чему?

— Я постараюсь потише, Кёрт, — сказал он здоровяку, загораживавшему дорогу к гаражу.

— «Я постараюсь потише, Кёрт», — злобно передразнила Филлис. — Тошнит от него. Врежь ему.

— Не стоит он того, — сказал Кёрт, подтягивая штаны, которые тут же начали свой неизбежный сполз по разрастающемуся брюху.

— Давай, Кёрт, выруби его. Размажь его ссыкливую рожицу.

Кёрт повернулся объяснить Филлис, что не желает марать руки о хлюпиковское отребье, и Элмо воспользовался случаем: юркнул мимо здоровяка в гараж, затворил за собой дверь и запер её. На миг его отпустило — но лишь на несколько секунд.

— Я дождусь, когда ты оттуда вылезешь, хлюпик! — орал Кёрт. Голос у самой двери звучал так, будто вот-вот расщепит доски.

Элмо Уимплер выбросил соседей из головы. Он просидит в гараже до тех пор, пока они давным-давно не уснут. Здесь был покой. Здесь, среди своих изобретений, дел всей его жизни, которые однажды принесут ему славу и богатство, каких он заслуживал.

Но даже думая так, он сомневался. Прошло столько лет, а скромное состояние, оставленное родителями, таяло на глазах. Скоро придётся придумать что-нибудь, что можно продать.

Он пошёл в переднюю часть гаража, чтобы включить верхний свет, и стукнулся левым коленом о машину. Странно, подумал он, что не заметил её.

Он протянул руки. Он ощущал машину — капот, крыло, дворники. Но не видел её. Всё, что он видел, — тёмный силуэт в форме автомобиля в полумраке гаража.

Сердце забилось чаще; он торопливо подошёл к свисающему шнурку, дёрнул и обернулся. Он чуть не вскрикнул. Краска сработала.

В резком свете лампы машина была глубоким чёрным силуэтом. Ни одной её черты не различить.

Получилось! На этот раз он вскрикнул. Пусть Кёрт орёт. Кому какое дело? Элмо Уимплер вышел на большую дорогу.

Он испытывал краски: искал такую, что не боялась бы ржавчины и не требовала полировки. И наткнулся на нечто куда большее. Он смешал чёрную эмаль с особым металлическим составом. На вид краска была гладкой, но под микроскопом металлическое соединение оказывалось полем ямок и ложбин. Свет, падающий на поверхность, не отражался в глаз наблюдателя, а метался внутри краски, от гребня к гребню. Не способное отражать свет, всё покрытое этой краской становилось абсолютно чёрным — чёрным на сто процентов — и различалось лишь силуэтом на более светлом фоне. Но никаких подробностей разглядеть было нельзя. Это была краска-невидимка.

Он тронул решётку радиатора старой машины и ощутил пальцами волны и борозды некогда блестящего металла. Отнял руку, отступил. Решётки не было видно.

Он чувствовал, как колотится сердце в груди. Вот оно. Его великий шанс. Никаких больше сухих завтраков. Никакого соседства с мистером и миссис Качок. Никакой возни со старым, изношенным оборудованием. Никакой работы в гараже.

Краска-невидимка была его пропуском в новую жизнь.

Час спустя новый состав уже сидел в аэрозольном баллончике. Не обращая внимания на улюлюканье и окрики Кёрта с женой, он торопливо вернулся в дом и позвонил по номеру, который выведал в журнале: «Друзья изобретателей» — коммерческая контора, обещавшая помочь запатентовать и продать новую краску.

Секретарь сказала, что сегодня после полудня есть одно окошко и он успеет, если поторопится. Плата за экспертизу, вносимая заранее, — пятьсот долларов. Наличными.

Элмо Уимплер надел свой единственный костюм, сунул баллончик в бумажный пакет и пошёл в соседний банк. На его счёте было ровно пятьсот четыре доллара; он снял пятьсот два. Как раз на взнос и на автобус туда и обратно.

Хорошенькая приёмщица в нью-йоркской конторе «Друзей изобретателей» странно покосилась на него, когда он вошёл, стискивая под мышкой бумажный пакет.

— Пятьсот долларов с вами? — спросила она. — Мистер… мистер… Уимпл, — добавила она, взглянув в листок на столе.

— Уимплер, — поправил он и стал отсчитывать купюры из бумажника. Медленно — чтобы успеть наглядесться на её пышную грудь, обтянутую свитером.

Она улыбнулась ему профессиональной скучающей улыбкой, пересчитала деньги, спрятала их в ящик стола и объявила в переговорное устройство:

— Пришёл мистер Уимпл.

— Уимплер, — поправил Элмо.

— Пусть входит, — треснул голос из динамика.

Она кивнула в сторону двери.

В кабинете за длинным столом сидели трое. Они внимательно смотрели, как Уимплер подходит к ним.

Он поставил пакет на стол, откашлялся и произнёс:

— Я Элмо Уимплер.

Он хотел продолжить, но один из мужчин перебил:

— Да-да, ладно, парень, мы та самая комиссия, которой ты должен показать своё добро. Все решения по изобретениям и прочему — за нами. Выкладывай, что там у тебя, весь день мы тут торчать не будем.

— Извольте.

Уимплер открыл пакет и вынул кусок чёрной ткани, маленькую вазу и баллончик с краской.

Он набросил чёрный занавес на небольшую картину, висевшую на стене.

— Давай, приятель, поживее, — сказал тот же. — Ты не сцену оформляешь. У нас ещё куча гениев, так что не тяни время.

Элмо расправил ткань, чтобы она висела ровно.

— Господи Иисусе, он что, декоратор? — сказал другой.

Уимплер не обратил на них внимания. Вот они увидят, что делает его изобретение, — и поймут, что перед ними не безумец, пришедший тратить их время и его деньги.

Он пододвинул столик к завешенной картине и поставил на него белую вазу — крохотную, дешёвую, из молочного стекла, покрытую вычурным узором.

Не обращая на троицу никакого внимания, он опрыскал белую вазу чёрной краской из баллончика и повернулся к членам комиссии с самодовольным видом.

Они смотрели на него, как на пришельца с другой планеты.

— Итого: у тебя чёрная ваза? — сказал один. — А была белая.

— Смотрите. Сохнет быстро, — сказал Элмо и сам повернулся смотреть.

Краска высыхала на глазах, и вместе с этим очертания вазы будто таяли. А потом краска высохла — и ваза исчезла на чёрном фоне ткани.

— И кому это нужно? — сказал кто-то.

— Невидимая, — произнёс Элмо с тихой гордой улыбкой.

— И какого чёрта толку от невидимой вазы? — спросил один. — Кому нужна невидимая ваза?

Они захихикали, толкая друг друга локтями. Элмо Уимплер не верил ни глазам, ни ушам. Они слепые? Неужели не понимают, какое это великое изобретение?

— Она невидимая, — сказал он. — Это краска-невидимка. Вы понимаете? Всё, что вы ею покрасите, не будет отражать свет. В темноте или на чёрном фоне это будет невидимо. На светлом фоне вы увидите только силуэт. Ни одной подробности не разглядеть.

— Эка невидаль, — сказал один.

— А если покрасить такой краской машину? — спросил другой. Для Уимплера все трое были неразличимы, как тройняшки. — Ты и сейчас-то вечно забываешь, где припарковался, а тут вообще не увидишь. В тебя все будут въезжать задним ходом. А ночью?.. Ну, в смысле, кому нужна машина, которой не видно?

Они снова рассмеялись, и Элмо закрыл глаза, пытаясь припомнить нужные абзацы из «Как быть напористым». Дай отпор, сказал он себе. Дай отпор. Но не смог выдавить ни слова в свою защиту. Он смотрел на них и беспомощно слушал их пустую болтовню.

— У тебя ещё тот «кадиллак», Эрни? — спросил один.

— Есть, но, может, продам.

— Чего так? Машина красивая.

— Красивая, да бензин жрёт как не в себя.

— Мне бы пригодилась. Цвет только сменить, — сказал первый.

И тут все трое словно вспомнили об Уимплере.

— В лиловом у тебя что-нибудь есть? — спросил тот, что подумывал купить «кадиллак» Эрни. — Лиловый в этом году будет гвоздём сезона. Лилового будет много. Может, если сумеешь что-нибудь в лиловом…

— Может, для детей, — предложил Эрни. — Им, может, захочется делать вещи невидимыми, чтоб родители не нашли. Ну, скажем, если побрызгать этим на косяк травки… вкус не изменится? Какая эта краска на вкус?

— На вкус? — беспомощно повторил Уимплер. Он потряс головой, часто моргая.

— Ну да. Если на вкус дрянь, то и травка будет дрянь, никто не возьмёт. А если вкус не портит — может, кому-то и понадобится невидимая марихуана.

— Думаю, мы согласны, — сказал третий, — что представлять данное изделие в его нынешнем виде нецелесообразно.

Все трое кивнули Элмо.

— Поработай над вкусом, — посоветовал Эрни.

— И над цветом, — сказал второй.

— Лиловый, — сказал третий. — Поработай над лиловым. Гвоздь сезона.

— И это всё? — наконец выдавил Элмо. — Вы говорите о машинах, говорите о лиловом, уделяете мне две минуты — и прощаетесь?

— Именно, — сказал председатель. — В нынешнем виде это непрактично, мистер Уимпл.

— Уимплер.

— Да, мистер Уимпер. Боюсь, непрактично. Вот если бы у вас было что-нибудь для барбекю — другое дело. Народ снова ударился в барбекю, инфляция-то гуляет. Но не в невидимое барбекю. Тут рынка нет.

— Пробуйте лиловый, — предложил другой.

— Я заплатил вам пятьсот долларов! — крикнул Уимплер.

— Возврату не подлежит, — отрезал Эрни. — Ты это понимал, когда входил. Не возвращается. У нас, мистер Симпл, другие люди ждут, так что если вы закончили?.. У нас человек с чесалкой для спины, которая, по его словам, перевернёт всё искусство почёсывания спины.

— Звучит занятно, — сказал другой. Третий согласился, но заметил, что лучше всего она пойдёт в лиловом.

Чесалка для спины.

Элмо Уимплер собрал свой занавес, невидимую чёрную вазу и баллончик и вышел, качая головой. На выходе он даже не заметил приёмщицыной груди в сорок дюймов обхватом: она была занята разговором с человеком, который предлагал показать, насколько его чесалка для спины полезна и для почёсывания переда.

Пока он добирался домой, Элмо решил, что выведет краску-невидимку на рынок за свой счёт. Слава богу, деньги у него ещё были — немного, но были: кое-что в бумагах и на сбережениях. Он позвонил банкиру, который распоряжался родительским наследством, и спросил, сколько осталось.

— Нисколько, — ответил тот.

— Как — нисколько? — сказал Элмо. — Так не может быть. Тут ошибка.

*Пожалуйста, пусть это будет ошибка*, подумал он.

— Сожалею, Элмо, но я увидел шанс приумножить ваши средства и сделал несколько вложений.

— Я не давал разрешения на вложения, — огрызнулся Уимплер.

— Знаю, — сказал банкир, и в трубке послышалась обида. — Но я знал, что вы не станете возражать. И вложил ваши деньги в золото.

— А золото упало с восьмисот до шестисот за унцию. Что-то должно было остаться.

— Нет, — терпеливо объяснил банкир. — Я покупал с плечом, на заёмные. Падение на двести долларов стёрло вас начисто. Сожалею.

— Мой дом, — сказал Уимплер. — Я могу его заложить. Сколько дадут?

— Поздно. Вам следовало позвонить на прошлой неделе. Я уже заложил ваш дом.

— Проклятье, — прорычал Уимплер.

— Что ж, если бы вы хоть изредка сообщали мне, что у вас на уме… — сказал банкир. — Мыслей я читать не умею. В любом случае, если я могу ещё чем-то…

Уимплер повесил трубку.

Он был без гроша.

Разорён.

И голоден.

Но еды в доме не было. Ничего, кроме сухих хлопьев и порошкового молока, — и его мутило от одной мысли о них.

Он рухнул в кресло, стиснув голову руками. Что теперь делать? Ни родни, ни друзей, к кому можно пойти за помощью. Он может умереть с голоду, и никто не узнает. И это когда у него в руках великое изобретение ценою в миллионы. Вообразите, сколько всего можно сделать невидимым. Танки. Самолёты. Целую армию. Полицейских. Взломщиков.

Минутку.

Он выпрямился в кресле и заново прокрутил в голове всё, что только что промелькнуло, пока не нашёл нужное.

Взломщики.

Сумеет ли он? Хватит ли духу?

Есть ли что-нибудь хуже голодной смерти?

Он пошёл в спальню — сначала медленно, потом всё решительнее. Споткнулся о кота. Кот сердито фыркнул. Элмо Уимплер извинился.

Из шкафа он достал старую рубашку, брюки и свою единственную запасную пару ботинок.

Он повесил их на крючок с обратной стороны двери и принялся распылять краску. Ботинки он выбрызгал в чёрный и вернул их в тёмный шкаф. По мере высыхания краски ботинки исчезали.

Мысль о том, что он побудет человеком-невидимкой, начинала его опьянять. Он побежал на кухню, снова споткнувшись о кота. На этот раз извиняться не стал. Из пищевой плёнки и старой бейсбольной кепки он смастерил личину с узкой прорезью, сквозь которую можно было смотреть. Отнёс её в спальню и выкрасил всю эту снасть в чёрный.

Он облачился в костюм, опустил жалюзи и задёрнул старые шторы. В потёмках он встал перед ростовым зеркалом на обратной стороне двери спальни — и вот он был.

Или не был.

Он был невидим.

По нему прошёл трепет, какого он не знал никогда — даже когда глядел на зад Филлис, копающейся в садике по соседству. Ему было великолепно.

И страшно.


 ГЛАВА ВТОРАЯ

Его звали Ремо, и он не боялся ничего.

Все человеческие страхи держались на одном-единственном — на страхе смерти. Им жил растратчик: боялся, что его разоблачат, и боялся, что придётся свести счёты с жизнью. Им объяснялся ужас ребёнка в темноте и ужас взрослого, заслышавшего возню крыс внутри стены. Любой страх переводился на язык страха смерти.

У Ремо этого страха больше не было. Его занимало не то, убьют ли его, а то, кого и когда убьёт он.

Он был убийцей, и знание того, что в его руках жизнь и смерть других, даровало ему покой, какого он прежде не ведал.

Этот покой он чувствовал и сейчас, когда проскользнул в больницу, небрежным взмахом руки миновал пост охраны и кивнул медсестре средних лет: та одним взглядом окинула стройного, черноглазого мужчину с могучими запястьями и пожалела, что он не её.

Ремо безмятежно насвистывал, поднимаясь на лифте в реанимацию на третьем этаже, и отыскал бельевой чулан. Внутри простая смена одежды превратила его в санитара.

Он набрал охапку полотенец, вошёл в реанимационное отделение и сказал юной волонтёрке в мятно-полосатом переднике:

— Как нынче ночка?

Девушка заглянула в его пристальные тёмные глаза и ощутила ту же дрожь, что и медсестра внизу.

— Тише мыши, — сказала она. — Ты ведь тут новенький?

— Ага, — сказал он.

Он наклонился над её столом и, просматривая список пациентов отделения, дохнул ей в ухо:

— Покажешь мне тут всё попозже?

Его рука легла ей на спину и сделала с ней нечто такое, отчего она заёрзала на оранжевой пластиковой подушке сиденья.

— Конечно. Конечно, — сказала она, а потом, на случай если он не расслышал или не понял всей силы сказанного, повторила ещё раз: — Конечно.

— Славно, — сказал он, убирая руку. — Тогда до встречи.

Так и не расставшись с полотенцами, он отыскал в конце коридора комнату отдыха санитаров. Внутри высокий темноволосый мужчина пил кофе и изучал машинописный лист. Заметив Ремо, он торопливо спрятал бумагу, но Ремо уже узнал её: это был список больных из реанимации.

Ремо налил себе кофе, которого не хотел. Нос воспротивился запаху, а рассудок — мысли о том, чтобы пить грязь, заваренную из палёных зёрен. Потом он сел напротив санитара.

— Ты тут главный? — спросил он.

— А? — отозвался темноволосый; за проволочной оправой очков его глаза чуть не слезились.

— Сам понимаешь, о чём я. Тотализатор твой?

— Какой тотализатор?

— Да брось, приятель, — сказал Ремо. — Мне на смену пора. Кто в списке? Миссис Грейсон? Какие числа остались?

Тощий несколько раз моргнул за стёклами очков, потом медленно проговорил:

— Двадцать первое и двадцать пятое.

— Чёрт, — сказал Ремо. — Она откинется раньше, но давай мне двадцать первое.

— С тебя полтинник, — сказал санитар.

— Всегда со мной, — сказал Ремо, полезая в карман.

Разумеется, деньги лежали в кармане чёрных штанов, поверх которых были надеты белые больничные брюки. Тогда он пробил кончиками пальцев дно пустого кармана, разодрав ткань, просунул пальцы в прореху, добрался до своего кармана и вытащил скрутку купюр.

Делая вид, что отсчитывает пятьдесят долларов, Ремо сказал:

— Я слышал, кой-кто из вас выдёргивает этим больным шнур из розетки. Что-то нечестно.

Тощий санитар ухмыльнулся:

— Шансы у всех одинаковые. Если миссис Грейсон дотянет до твоего числа, ты выдернешь шнур, никто не заметит и она откинется — значит, ты и выиграл. — Он осклабился. — Всё просто. У каждого равный шанс забрать банк.

Ремо протянул ему полтинник, и тот потянулся за деньгами.

— Никогда не задумывался? — сказал Ремо.

— О чём?

— Каково это, когда выдёргивают твой собственный шнур?

Санитар поднял глаза и встретился взглядом с Ремо. Ремо улыбнулся, протянул руку и отключил ему дыхательное горло.

Он забросил тело в платяной шкаф, вынул из нагрудного кармана чужой рубашки машинописный лист и вернулся в комнату. Сел за стол, расправив бумагу перед собой.

Вошёл ещё один санитар — приземистый блондин, чья стрижка-ёжик делала его похожим на аккуратно подравненный стог сена.

— Где Арни? — спросил он Ремо.

— Какое число твоё?

— Девятнадцатое. — Мужчина налил себе чашку кофе. — Сколько уже собрали?

— Сам посмотри, — сказал Ремо и подтолкнул лист через стол. Тот потянулся за бумагой, и Ремо произнёс: — Арни мёртв.

— Мёртв? Как…

— Я выдернул его шнур, — сказал Ремо. — Вот так.

Крепкий блондин увидел, как рука Ремо тронулась с места, но не увидел, как она достигла его, не увидел, как пальцы выпрямились из сжатого кулака, не почувствовал, как они мазнули по его горлу, ловко вынув кадык и трахею без большего усилия, чем если бы Ремо смахивал мошку с запястья.

Он уложил блондина в тот же шкаф, куда до этого убрал Арни, и сел ждать третьего. Эти трое были устроителями; прочие игроки лишь тешились мрачной забавой. Они были готовы проиграть, если больные выживут. Насколько знали наверху, никто из них не имел отношения к умерщвлению пациентов.

Первым был Арни. Вторым, судя по бейджику, — Билли. Оставался Джеки. Дверь открылась, и вошёл санитар с бейджиком «Джеки».

Это была женщина.

Ремо этого не предполагал. Но «Джеки» бывает и мужчиной, и женщиной. Ему следовало бы догадаться, что наверху забудут сообщить о такой мелочи.

Его это не смутило. Женщин он убивал и прежде.

— Где Арни и Билли? — спросила она.

— Мертвы, — сказал он.

Она была слишком занята тем, что смотрела ему в глаза и улыбалась, и не расслышала. Она села напротив.

— Когда они вернутся?

Она была хороша собой. Зелёные глаза, рыжевато-каштановые волосы, ладная грудь и чистый, будто только что из душа, запах.

— Что ты делаешь с этим листом? — спросила она, кивнув на бумагу перед ним.

— Арни отдал, — сказал Ремо. — Какое число твоё?

— Восемнадцатое, — сказала она. — Завтра. Похоже, придётся выдернуть шнур. — Она улыбнулась. — Что ты сказал, случилось с Арни и Билли?

— Спроси у них сама, — сказал Ремо.

Её глаза расширились, когда он отключил ей дыхательное горло. Глаза у неё и вправду были красивого зелёного цвета.

Он свалил её в платяной шкаф к двум мужчинам и отступил, любуясь своей работой.

— Таков лотерейный бизнес, милые, — сказал он и захлопнул дверцу.

На выходе он помахал девушке в мятно-полосатом переднике, сбросил белое облачение в бак для белья, помахал пожилой медсестре на посту и покинул больницу.

Безнадёжные больные отныне могли доходить до последней черты сами собой. От этой мысли Ремо было хорошо.

Но недолго.

В ту ночь у него были и другие задания.


 ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Элмо Уимплер боялся стать взломщиком, но ещё сильнее он боялся умереть с голоду — без гроша, безвестным, без единого друга.

Он выждал до глубокой ночи и облачился в чёрное. Погасил фонари над парадной дверью и шагнул во двор.

Он оглядел себя сверху вниз. Очертания ступней и ног едва угадывались. Он понял, что чуть заметен силуэтом из-за отсветов уличных фонарей. Надо запомнить: настоящая его сила — в кромешной темноте.

Он шёл дворами, позади домов, и однажды миновал в считаных дюймах спящую немецкую овчарку — та даже не повела ухом. С каждым шагом Элмо чувствовал, как в нём прибывает сила.

Дом он выбрал заранее. В Парк-Слоуп, всего в нескольких кварталах от его жилья. Он не раз проходил мимо: большой, из кирпича и штукатурки, в подражание английскому тюдоровскому стилю, а перед ним — длинный чёрный «кадиллак».

Элмо проскользнул за дом и затаился на тёмной веранде, пытаясь унять нервы и утихомирить колотящееся сердце. Пусть он и был невидим, сердце шумело так, что, казалось, его слышно за квартал.

Наконец он легонько тронул звонок и отступил в сторону. Через несколько мгновений к двери подошла молодая чернокожая женщина в форме горничной и выглянула наружу.

— Кто там? — донеслось сквозь стекло.

Он задержал дыхание. Наконец она отворила наружную дверь, шагнула на веранду и придерживала дверь за спиной. Он проскользнул внутрь, услышав её ворчание:

— Проклятые сопляки.

В доме он метнулся в тёмный угол и стал ждать, когда горничная вернётся. Сердце неслось вскачь. И вдруг его накрыл ужас.

А если его поймают?

Стоит горничной зажечь свет — и он будет виден, словно одет в неон.

Впредь дела надо обдумывать тщательнее.

Но горничная прошла мимо, так и не включив света, и шагнула в гостиную.

— Кто там был, Фло? — спросил мужской голос.

Уимплер бесшумно двинулся по коридору, слыша ответ горничной:

— Так, ребятишки балуются, мистер Мейсон.

— Надеюсь, они не разбудили миссис Мейсон.

Дойдя до двери, Уимплер выглянул из тени. Мужчина поднимался с дивана — лет сорока, упитанный, преуспевающего вида.

— Мне надо выйти, Флора, — сказал он. — Не буди миссис Мейсон.

— Слушаюсь, сэр. Вы скоро вернётесь?

Мистер Мейсон обхватил ладонями зад горничной и притянул к себе. Тяжело поцеловал в губы.

— Довольно скоро, — сказал он. — Довольно скоро.

Флора хихикнула, а Мейсон направился к вешалке у двери. Уимплер проворно скользнул наверх. Если драгоценности есть, то, скорее всего, в спальне.

Из всех дверей наверху закрыта была лишь одна. Стоя снаружи, Уимплер слышал тихое дыхание. Он открыл дверь, вошёл и увидел на постели фигуру. Дыхание у него перехватило.

Миссис Мейсон спала поверх покрывала, нагая. Она была не так пышна, как Филлис, его соседка, но и такая сойдёт. За тридцать, ухоженная, с тяжёлой грудью и длинными стройными ногами.

Уимплер поймал себя на том, что возбуждается, воображая, что мог бы с ней вытворять, пока она спит. А проснись она и не увидь никого в комнате — решила бы, что всё это приснилось.

Уимплер чуть не рассмеялся.

Но сперва — дело. С усилием он отвернулся от женщины и принялся обыскивать комнату. То, что он искал, нашлось в верхнем ящике комода: шкатулка, набитая колье, браслетами и кольцами. Он забрал всё и ссыпал в тряпичный мешочек, захваченный из дому. Потом спрятал мешочек под невидимой одеждой.

Он снова повернулся к спящему обнажённому телу миссис Мейсон.

Но страх пересилил похоть. Пора было уходить. Он протянул руку и игриво погладил одну из её грудей. Она улыбнулась во сне. Тогда он прошептал ей на ухо:

— Ваш муженёк с вашей горничной кувыркаются, дорогая.

Улыбка сползла с её лица, а Уимплер уже спешил к двери и вниз по лестнице.

Когда он наконец добрался до собственного дома, то выдохнул с облегчением. Стянул чёрное ночное облачение и вывалил добычу на постель.

Бриллианты вспыхивали и переливались, и он пропускал их сквозь пальцы, перебирая на покрывале. Сколько же? Десять тысяч? Двадцать?

Мечта, да и только.

Он узнает завтра, когда повезёт их на Сорок седьмую улицу в Манхэттене.

Выйдя из метро на Сорок седьмой и проспекте Америк, он с удивлением обнаружил, что сердце снова колотится.

А если кто-нибудь позвонит в полицию?

Он глубоко вдохнул и вошёл в первую попавшуюся оптовую ювелирную лавку.

— Чем могу служить? — спросил продавец.

Не подозрение ли в его глазах? Уимплер едва не попятился к выходу, но откашлялся и выговорил:

— Я хочу… э-э… продать кое-какие украшения. Они… были моей матери. Она умерла.

— Можно взглянуть?

Уимплер высыпал содержимое мешочка на прилавок. Он чувствовал, как под мышками бегут ручейки пота.

— Прелестные вещи, — сказал продавец.

— М-м-м, — отозвался Уимплер, боясь сказать больше: горло пересохло так, что слова могли и не выговориться.

— Придётся позвать управляющего, — сказал тот.

— Зачем? — выдавил Уимплер. — Что тут…

— Их надо оценить, — сказал продавец с подозрительной улыбкой.

Он разглядывал камни бесконечно долгие секунды.

Отступая, Уимплер уже знал, что сейчас будет. Продавец направился к телефону — звонить в полицию. Через тридцать секунд лавку окружат.

Он вылетел на улицу. По пути ему попались шесть лотков с хот-догами, пиццерия, «Макдоналдс», ещё одна закусочная, китайские забегаловки с едой навынос и дюжина продуктовых — он замечал и пересчитывал их только потому, что умирал с голоду.

Он пошарил в кармане. Пятьдесят центов. В Нью-Йорке этого не хватало даже на уличный хот-дог. Да и хотелось домой. Он спустился на платформу, сел на поезд до Бруклина, вышел на Атлантик-авеню и побрёл к докам.

Отец всегда твердил ему, что мужчина чего-то стоит лишь тогда, когда умеет постоять за себя. Жизнь была чередой сплошных потерь — и вот теперь он собирался эти потери прикрыть. Он стоял в грязной воде и думал, хватит ли у него духу покончить с собой.

Он брёл по причалу, собираясь с силами, как вдруг услышал голоса. Почему-то он метнулся за большой упаковочный ящик и прислушался.

— Иначе не обойдётся, — говорил один. — Если Ромео даст показания, нам всем крышка.

— Ну да, конечно, — с отвращением отозвался второй. — Только попробуй сделай это, когда вокруг него вся эта чёртова федеральная охрана.

— Если он даст показания…

— Не говори мне того, что я и без тебя знаю, Тони. Дерьмо. Я предлагал этот заказ всем в городе. Никто не хочет мараться. Похоже, придётся собрать бригаду, явиться туда и вынести всё место целиком.

— Хозяину это не понравится, Джек. Слишком много шумихи. Много крови, много трупов, много репортёров и много федералов.

— А ты знаешь другой способ?

Внезапно Элмо Уимплер понял, что не собирается сводить счёты с жизнью. Внезапно понял, что дни хлюпика кончились. Внезапно ощутил власть. Власть над жизнью и смертью.

Он глубоко вдохнул и вышел из-за ящика на виду у обоих.

— Что за… — вскрикнул один.

— Ты кто такой? — прорычал другой.

— Ответ на вашу проблему, — сказал Уимплер с уверенностью, какой прежде не знал. — Кого бы вы ни хотели убрать, я это сделаю.

— Чего?.. — сказал Джек.

— Ты? — недоверчиво спросил Тони.

Элмо знал, о чём они думают: что он шут гороховый. Его звали так всю жизнь: клоун, зануда, хлюпик.

Но он им не был. Больше не был. Теперь он был лучшим убийцей, какого можно нанять за деньги.

— Пусть внешний вид вас не обманывает, — сказал он. — Я могу сделать то, что вам нужно.

Мужчины переглянулись. Тони пожал плечами.

— Что мы теряем, Джек? — сказал он наконец.

Джек вздохнул и кивнул. Посмотрел на Уимплера:

— Сколько?

Элмо откашлялся. О деньгах он не подумал.

— Тысяча долларов — это не слишком?

— Сделаешь дело — получишь десять тысяч, — сказал Джек.

— Завтра ночью этот человек будет мёртв, — сказал Уимплер. — Скажите, кто он и где он.

Ему сказали. Крупный гангстер, ныне свидетель под федеральной защитой, дающий показания, чтобы спасти собственную шкуру. Его прятали в большом частном поместье в округе Уэстчестер, окружив копами, агентами ФБР и бог весть кем ещё.

— Будьте здесь завтра ночью. В два часа, — сказал Уимплер. — И принесите деньги.

— Ладно, — сказал Джек.

— Мне нужен аванс, — сказал Уимплер.

— Сколько? — спросил Джек, полезая в карман.

Всё, о чём мог подумать Уимплер, был ужин со стейком. Он решил размахнуться.

— Двадцать долларов.

Джек перелистал стодолларовые купюры в бумажнике, пока не отыскал одинокую двадцатку, и протянул её.

— Будь по—твоему, приятель, — сказал он.

Элмо развернулся и пошёл прочь. Он остановился в первой же дешёвой стейковой, заказал два ужина и смёл оба. На сдачу взял такси до дома.

Он спешил в гараж. Первый заказ у него был — но как его исполнить? Чем убить жертву?

Он рылся в гараже, опрокидывая бесполезные изобретения, пока не нашёл то, что нужно.

Уимплер задумывал эту штуку как революционный орехокол, но покупателей не нашлось. Небольшой ручной компрессор. Приладив к нему длинные раздвижные рычаги, чтобы захватывать нечто крупнее грецкого ореха, Элмо испытал его на старом шаре для боулинга. Руки компрессора обхватили шар, и, когда он нажал спуск, они с шипением сомкнулись. Шар рассыпался на сотни кусков, посыпавшихся на пол.

Готово. Осталось лишь покрыть его краской — и у человека-невидимки будет невидимое оружие.

А потом он лёг спать. Впервые за много месяцев он спал как следует.

Утром он отчистил чёрную краску с лобового стекла и окон своей старой машины, стоявшей в гараже. Затем торопливо перекрыл невидимую черноту светло-голубой эмалью из баллончика, позволяя краске стекать тягучими, липкими потёками: ему было плевать, как это выглядит, лишь бы машина снова стала видимой и годной для поездок по улицам.

Потом он поехал в Уайт-Плейнс и прокатился мимо большого поместья, где прятали федерального свидетеля. В сгущающихся сумерках он различил охрану у дверей дома и охранников, развалившихся на газоне.

Но почему-то ему больше не было страшно.

Уимплер покатался ещё немного и, когда стемнело окончательно, оставил машину примерно в полумиле от поместья. Прямо в салоне он переоделся в невидимое, пропитанное составом, который теперь не прочь был называть «хлюпиком» — УИМП, «Уимплеровский Исчезающий Металлический Пигмент».

Обочину обступали деревья, и Элмо шёл в темноте между стволами, к поместью.

Он двигался тенями к дому. Однажды прошёл в двух футах от охранника, который смотрел прямо на него и не видел. Уимплера тянуло поиграть: похлопать кого-нибудь по плечу, шепнуть кому-нибудь на ухо, — но он решил не отвлекаться от дела.

Всё было делом. Ни паники, ни страха. Только холодное сознание: вот для чего он появился на свет. Убивать.

Он проник в дом через боковую застеклённую дверь. В темноте комнаты сидели двое, но они его не увидели.

— Дверь открыта, — сказал один.

— Должно быть, ветер, — сказал другой и встал, чтобы её закрыть.

Уимплер прошёл разведкой по дому, таясь в тенях, прислушиваясь к разговорам. Полицейские, похоже, любили федерального свидетеля не больше, чем мафия. Все, кажется, мечтали, чтобы кто-нибудь просто прикончил его и избавил всех от лишних хлопот.

Элмо Уимплер собирался избавить их от хлопот.

Жертву он нашёл в спальне наверху: человек сидел в кресле и смотрел телевизор в потёмках. Всякий, кто смотрит повторы «Острова Гиллигана», заслуживает смерти, подумал Элмо.

Он тихо подошёл сзади, развёл рычаги компрессора, разомкнул их по обе стороны головы и, прежде чем человек успел шевельнуться, нажал спуск.

Резкое шипение, хруст костей — и человек с раздробленной на куски головой.

Уимплер выбрался через окно и осторожно спустился по шпалере на тёмную сторону дома. Не оглядываясь, пересёк поле напрямик, проходя рядом с охранниками, к машине, оставленной дальше по улице. Приходилось сдерживать желание ликующе закричать. Он сделал это. Он сделал это.

Он не стал переодеваться из невидимого костюма, лишь снял личину, чтобы вести машину обратно в Бруклин.

На доки он прибыл рано, но Джек с Тони тоже, и, стоя в тенях, Уимплер услышал их разговор.

— Он сделал это, Тони. Сделал. Я слышал по радио.

— Жаль, что придётся его убрать, Джек. В нём есть стиль.

— Знаю. Но если хозяин узнает, что мы отдали заказ любителю… забудь, малыш.

Элмо смотрел, как каждый проверяет пистолет и снова прячет его в наплечную кобуру.

— Вы, господа, не слишком честны, — сказал он.

Голова Джека резко дёрнулась. Он вопросительно вглядывался в темноту, не видя ничего.

— Кто это сказал? — потребовал ответа Тони.

— Я, — сказал Уимплер.

Тони потянулся к пистолету, и Уимплер надел ему на голову невидимый компрессор. Мгновение спустя Тони был мёртв.

Джека вырвало на то, что осталось от тела.

— Ты меня не видишь, Джек, а я тебя вижу, — сказал Уимплер.

— Чего ты хочешь? — выдохнул Джек.

— Моих денег, Джек. Вот чего.

— Десять тысяч.

— Пусть будет двадцать — за лишние хлопоты. Поезжай и привези их. Сюда. И если выкинешь фокус, отправишься к дружкy.

Бледный и дрожащий, Джек кивнул. Уимплер смотрел, как он идёт к машине, бормоча себе под нос. Он знал: этот вернётся.

Тот вернулся меньше чем через полчаса, с двадцатью тысячами наличными в руке. Он увидел, как деньги вырвали у него из пальцев и они повисли в воздухе, будто сами собой. Но прежде чем он успел как следует подивиться, он присоединился к своему другу Тони в смерти.

Уходя с причала на Атлантик-авеню, Уимплер думал о том, что мертвы не только Джек и Тони. Там, на причале, остался ещё один покойник.

Хлюпик был мёртв.


 ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Наверху делались всё менее рассудительными, думал Ремо, ведя машину к Уайт-Плейнс.

Уложить троих больничных санитаров разом — дело нехитрое, но к чему была спешка: нестись потом через полгорода проверять охрану какого-то федерального свидетеля? Не могло это подождать до завтра?

Ремо отыскал адрес в Уайт-Плейнс и свернул на подъездную дорожку, ожидая, что его остановят часовые.

Часовых не было.

Он проехал длинную аллею к самому дому, и никто ни разу его не окликнул. На ступенях крыльца толклось несколько человек. Они подняли глаза, когда Ремо пошёл к ним.

— Кто-нибудь хочет взглянуть на мои документы? — спросил Ремо.

— Зачем? — отозвался один. Он сидел на верхней ступени и курил.

— Безопасность, — сказал Ремо.

— Какая безопасность? Тут нечего обезопасивать и некого охранять. — И вдруг, словно заинтересовавшись, спросил: — А ты вообще кто, приятель?

— Меня прислали проверить вашу охрану, — сказал Ремо. — Скажу честно: пока что вы тянете на два с минусом. По обоим предметам.

— Нашему клиенту уже всё равно, — сказал мужчина. Остальные на ступенях захихикали.

Ремо вошёл внутрь и пошёл на шум, наверх, где застал целую толпу федеральных агентов и местных полицейских, снующих у передней спальни.

На полу лежали куски головы федерального свидетеля. Тело — в двух футах от них.

— Вы и припаркованную машину не убережёте, — прорычал Ремо, круто развернулся и зашагал к двери.

Только этого ему и не хватало — слушать брюзжание Наверху по поводу мёртвого свидетеля.

Он слушал это брюзжание десять лет. С тех самых пор, как Ремо Уильямса, молодого полицейского из Ньюарка, подставили под убийство, которого он не совершал, отправили на электрический стул, который не сработал, и завербовали в КЮРЕ — тайное ведомство, которого не существовало. КЮРЕ предназначалось для борьбы с преступностью без оглядки на конституционные запреты на нечестные приёмы, которые, казалось, связывали руки каждому полицейскому управлению страны. Ремо должен был стать карающей рукой КЮРЕ.

Его начальником был доктор Гарольд У. Смит, единственный директор за всю историю ведомства, человек настолько сухой и твёрдый, как кремень, что даже теперь, спустя десять лет, Ремо ни разу не сумел угадать, что у него на уме.

Это были десять лет работы и десять лет выучки. Выучки под рукой восьмидесятилетнего корейца Чиуна, нынешнего Мастера Дома Синанджу — древнего как века дома убийц из Кореи. Ремо прошёл эту выучку и понял, что она была чем-то большим, нежели выучка. Она изменила не столько то, что он умел, сколько то, чем он был. И в этом изменении дала ему силу быть больше, чем человеком. И всё же порой он отдал бы всё это за женщину, за детей и за жильё, которое не было бы гостиничным номером.

Руки Чиуна были сложены мостиком перед глазами, кончик пальца к кончику пальца, и, когда Ремо вошёл в номер, древний кореец не поднял головы. Золотое кимоно, обвивавшее его тщедушное тело, лежало на полу изящной грудой белья.

— Ты дал старикам возможность умирать спокойно? — спросил он.

— Да, — сказал Ремо. — Была одна неожиданность.

— Какая же? — спросил Чиун, по-прежнему изучая свои кончики пальцев.

— Главной была женщина.

— И она была молода и хорошенькая, — сказал Чиун.

— Да.

— И это тебя удивляет?

— Ну, я представлял себе какого-нибудь толстяка с пивным брюхом и долгом букмекеру, который нечем крыть.

Чиун опустил руки, покачал головой и посмотрел на Ремо.

— Ты ничему не учишься, — сказал он. — Все женщины — убийцы, а молодые и хорошенькие хуже прочих, ибо считают свою красоту дозволением убивать. Ты научил её уважению к старшим?

— Я показал им, каково это, когда выдёргивают твой собственный шнур, — сказал Ремо.

— Не ирония ли, — сказал Чиун, — что такого, как ты, непочтительнейшего из людей, посылают учить других почтению к старшим?

— Я тебя уважаю, Чиун. Честное слово.

— Как легко ложь всходит на твои губы, — сказал Чиун. — Словно роса, вдруг проступающая на утренней лилии.

— Ладно, ты попал в точку. Кто тебя навёл? Смитти звонил, да?

Чиун медленно кивнул.

— Да. Звонил Император. Он казался весьма тобой недоволен. И имеет на то полное право. Он твой Император, Ремо, а ты не исполняешь ничего из того, что он тебе велит.

— Сегодня ночью я исполнил всё, что он велел.

— Вот как? А на Белых Равнинах?

— Белые Равнины? — вслух повторил Ремо. — Равнины… Уайт-Плейнс, точно. Он хотел, чтобы я проверил охрану федерального свидетеля.

— И?

— И вышла загвоздка, — сказал Ремо. — Свидетель был мёртв, когда я туда добрался.

— Император, похоже, полагает, что ты спятил. Он читал мне наставление, чтобы я велел тебе не путать указания. Ты уверен, что не…

— Мёртв, когда я пришёл, Чиун, — настаивал Ремо. — Хороша охрана. Кто-то славно облажался.

— Наверняка кто-то молодой, — сказал Чиун.

Когда Ремо и Чиун прибыли в санаторий «Фолкрофт» в Рае, штат Нью-Йорк, всего в пятнадцати минутах от их гостиницы, доктор Гарольд У. Смит стоял в своём кабинете, сцепив руки за спиной и глядя на пролив Лонг-Айленд. Даже со спины, не видя лица Смита, Ремо понял: директор КЮРЕ расстроен.

— В чём дело, Смитти? Кто-то на кухне взял лишнюю порцию клубники?

Ремо увидел, как руки Смита сжались. Он стоял перед столом. Чиун устроился на стуле с прямой спинкой сбоку от стола.

Наконец Смит развернулся.

— Я не могу в тебя поверить, — отрезал он.

— Что я, чёрт возьми, натворил на этот раз? — спросил Ремо.

— Как ты мог быть так… так… — Смит мучительно подбирал слово.

— Идиотичен, — подсказал Чиун.

Смит покачал головой.

— Так…

— Туп, — предложил Чиун.

— Так небрежен, — выдавил наконец Смит.

— «Туп» мне нравилось больше, — сказал Чиун.

— Как можно было провалить оба задания сразу? Полагаю, ты провёл ночь, охраняя каких-нибудь саниторов-убийц?

Ремо покачал головой.

— Объяснение, — сказал Смит. — Неужели это слишком много? Такое, в котором был бы смысл? Два важных задания, а ты их перепутал. — Смит опёрся на спинку своего кресла. — Мы потеряли важнейшего федерального свидетеля, потому что ты не способен удержать задания в голове. Ради всего святого, зачем ты убил Ромео?

— Ты закончил? — спросил Ремо.

— Прояви почтение, — одёрнул его Чиун. — Это твой Император. — Он повернулся к Смиту и кивнул: — Продолжай, Император.

— Я закончил, — сказал Смит.

Они оба, и он и Чиун, уставились на Ремо.

— Я не убивал Ромео, — сказал Ремо.

— Нет? Тогда кто? Чиун? — сказал Смит.

— Не я, — сказал Чиун. — За долгие годы я усвоил: ты желаешь, чтобы я устранял лишь тех, кого ты сам желаешь устранить. Я больше не пытаюсь угадывать, кто они. К тому же это, вероятнее всего, было сделано неряшливо, а ты знаешь, что казнь в исполнении Мастера Синанджу — произведение искусства. Нечто прекрасное. Нечто…

— Прошу прощения, маленький отец, — перебил Ремо, — но не думаю, что Смитти всерьёз подозревает тебя, так что позволь мне защититься самому.

Чиун свирепо взглянул на него за эту дерзость, но промолчал.

— Почему ты решил, что это я? — сказал Ремо.

— А кто ещё? Кто ещё мог пробиться в тот дом через два десятка охранников и через собак, которых хватило бы на целый питомник? Кто ещё мог раскрошить его череп на куски? Куски по всей комнате?

— Ну, во-первых, это не я. Во-вторых, те больничные типы мертвы. Если там ещё не заявили в полицию, пусть проверят платяной шкаф в комнате санитаров на третьем этаже.

Смит помедлил, словно взвешивая сказанное. Сел, набрал номер, немного поговорил и повесил трубку.

Он смотрел на трубку в своей руке.

— Тела в больнице нашли, — сказал он.

— Я снят с крючка? — спросил Ремо.

— С крючка снята телефонная трубка, — сказал Чиун, указав длинным ногтем на аппарат, и Смит повесил её.

— Если не ты, то кто? У кого ещё такая сила? — спросил Смит.

— Мы знаем, что не я. Уже начало, — сказал Ремо.

— Я ни на миг тебя не подозревал, — сказал Чиун.

— Ценю твою веру, маленький отец.

— Вера естественна для великого Мастера Синанджу, — сказал Чиун.

*Как и жадность*, подумал Ремо, вспомнив корабль золота, который каждый год уходил в деревню Чиуна, Синанджу, как плата за его обучение. Но замечание своё он придержал при себе.

Внутри стола Смита Ремо услышал жужжание механизмов. Смит тронул кнопку, и из столешницы поднялась компьютерная консоль. Она замерцала, и, пока Ремо смотрел, лицо Смита омывалось зелёным светом: он читал сведения, которые посылал ему компьютер КЮРЕ.

Наконец он вздохнул, нажал другую кнопку, и консоль ушла обратно в стол.

Он посмотрел на Ремо.

— Полиция Бруклина нашла на одном из причалов тела двух мужчин. Убиты тем же способом, что и федеральный свидетель Ромео.

— И теперь их трое, — сказал Ремо.

— А теперь у нас беда, — сказал Смит. — Здесь действует некая странная сила. Способная передвигаться, оставаясь невидимой. Способная раздавить человеческий череп. И нам лучше выяснить, кто это.

— Те двое в Бруклине? — спросил Ремо. — Есть за что зацепиться?

— Только один пьяница на причале. Говорит, спал за ящиками, услышал голоса, выглянул и увидел двоих, которые разговаривали с человеком, которого не было. И тот, кого он не видел, им отвечал.

— Двое людей. Три голоса, — сказал Ремо. — Один, скорее всего, принадлежал розовому слону этого пьяницы.

— Тогда нам лучше отыскать этого розового слона, — язвительно сказал Смит, — потому что он умеет крошить людские черепа.

— Кто были жертвы в Бруклине? — спросил Ремо.

— Двое мелких бандитов. Но из той самой мафиозной семьи, что выставила заказ на Ромео.

— Думаешь, это связано? — спросил Ремо.

— Во всяком случае, похоже на то, — сказал Смит. — Трое с черепами, раздробленными, как скорлупа грецких орехов. Совпадением это не назовёшь.

— Хорошо, — сказал Ремо. — Пусть всех бандитов перебьют. Нам меньше работы.

— Мы не можем предполагать, что дело именно в этом, — сказал Смит.

— Разумеется, мы не можем этого предполагать, — пожурил Ремо Чиун. — Какое тупое предположение.

Он выглядел довольным: наконец-то удалось вставить «тупое» в разговор.

Смит кивнул.

— Учитывая наше нынешнее положение — положение страны, — мы не можем позволить себе никаких предположений вовсе.

— Какое положение? — подозрительно спросил Ремо.

— Присутствие бывшего эмира Бислами.

— А, этот, — сказал Ремо.

— Он из хорошей семьи, — сказал Чиун. — Бислами всегда был одним из любимцев нашего дома. Рассказывал ли я тебе о том случае в год великого ветра, когда…

Смит перебил его и был вознаграждён испепеляющим взглядом.

— Новые правители Бислами назначили за его голову десять миллионов долларов.

— Где он сейчас? — спросил Ремо.

— На острове у берегов Нью-Джерси, где надеется прожить до самой своей естественной смерти. Между нами, врачи говорят, что ждать недолго. Но это ещё не всё. В Америке есть левые группировки, которые хотят его убить. Русские хотят доказать миру, что Соединённые Штаты не способны защитить собственных друзей. Общая цена его головы может дойти до двадцати миллионов.

— И что это имеет общего с нашим череполомом? — сказал Ремо.

— А предположим вот что. Предположим, человек, убивший Ромео, — наёмный убийца, нанятый теми громилами в Бруклине. И предположим, что потом он убил их, чтобы сберечь свою тайну.

— Ну? И что?

— А если он наёмник, то, по-твоему, много ли пройдёт времени, прежде чем он возьмёт заказ на эмира?

— Я знаю, к чему ты клонишь, — сказал Ремо.

— Да, знаешь.

— Мы должны держать эмира живым, пока он не умрёт, — сказал Ремо.

— Именно, — сказал Смит.

— Звучит восхитительно разумно, — с отвращением сказал Ремо. — Знаешь ли… за двадцать миллионов можно нанять отряд камикадзе, которые пожертвуют собой, чтобы добраться до эмира. Такой удар не может промахнуться.

— Возможно, — сказал Смит.

— Ты хочешь, чтобы мы с Чиуном его охраняли?

— Не совсем, — сказал Смит. — Сперва я хочу, чтобы ты поехал и проверил его охрану.

— Надеюсь, она лучше, чем у Ромео, иначе эмир, скорее всего, уже мёртв.

Смит поморщился.

— Даже не шути так. Президент требует, чтобы эмир Бислами оставался жив любой ценой.

— Пока не умрёт, — сказал Ремо.

— Совершенно верно, — сказал Смит.

— Ремо, — сказал Чиун. — Не понимаю, отчего тебе так трудно уразуметь даже простые вещи. Император выражается предельно ясно.

— Спасибо, Чиун, — сказал Смит и снова повернулся к Ремо: — Поезжай и проверь охрану эмира. Посмотри, нет ли в ней прорех. А потом я хочу, чтобы ты достал этого череполома. Мы не можем ждать, пока он явится стрелять в эмира. Найди его первым.

— Будет так, как ты пожелаешь, Император, — сказал Чиун.

Ремо кивнул.

— Но если он окажется мёртв, когда мы приедем, нашей вины в том нет.

— Просто идите, — сказал Смит, снова морщась.


 ГЛАВА ПЯТАЯ

Они сидели в открытом кокпите катера береговой охраны, что нёс их от Сэнди-Хук к островному убежищу эмира.

— Ты что-то очень тих, Чиун, — сказал Ремо.

— Понимаю, — сказал Чиун. — Когда я говорю, ты меня перебиваешь. Когда я молчу, ты желаешь, чтобы я говорил. Чтобы перебить меня снова?

— Не ворчи, — сказал Ремо. — Тебя что-то гложет. Что?

— Ты прав. Меня кое-что тревожит. Неоплаченный долг, причитающийся моей деревне от предков этого эмира Бислами. Его предки были из самых бережливых…

— Из самых скупых? При всём их богатстве?

— Перебивать меня становится твоим образом жизни, — сказал Чиун.

— Прости, маленький отец. Продолжай, пожалуйста.

— Благодарю. Это простая история. Та самая, что я пытался рассказать в кабинете Императора Смита. Но никто не пожелал слушать.

— Я уже слушаю, — сказал Ремо.

— Случилось это много лет назад, по вашему счёту, когда гречишка правил большей частью Востока.

— Гречишка?

— Да. Александр, кажется, его звали. Так вот, Мастер Динг из Синанджу получил от престола Бислами заказ устранить опаснейшего из его врагов. Мастер Динг это исполнил, но, вернувшись за платой, обнаружил, что эмир, который его нанял, мирно почил во сне. Сын его, новый эмир, платить отказался, заявив, что долг умер вместе с отцом. С тех пор он и висит. Отчего ты так удивлён?

— Это и правда была простая история, — сказал Ремо.

— Разве я не говорил?

— Говорил, но ты всегда так говоришь, а потом тянешь без конца и завершаешь какой-нибудь пословицей, от которой вообще ничего не понять.

— Я никогда не запутываю. Это ты вечно запутан.

— Что?

— Вот именно, — сказал Чиун. — Прекрасное подтверждение моей мысли.

— Чиун, ты собираешься спросить с эмира долги его предков?

— Не знаю. Он не нынешний властитель своей страны. С другой стороны, если он желает вернуться на престол, ему трудно будет говорить о справедливости, разгуливая с отказом платить законные и праведные долги своей державы. Мне предстоит решить.

— Сообщь мне, что решишь.

Чиун кивнул и уставился прямо перед собой, на береговую черту островка, к которому мчался катер.

Их высадили на необитаемой стороне острова. Главный дом выходил фасадом к обжитому берегу, и Ремо рассудил, что лучший способ проверить охрану — попробовать добраться до эмира, никого не уведомив о своём прибытии.

Они бесшумно поднялись по пологой дюне и прошли сквозь жёсткие клочья океанской травы.

Чиун тронул Ремо за плечо, и, когда тот обернулся, старик указал на шумовой датчик, вмонтированный в куст. Ремо кивнул. Сделано грубовато, но против большинства, пожалуй, действенно. Разумеется, против владеющих Синанджу это было бессильно: одним из первых и важнейших уроков, вбитых Чиуном ему в голову, было умение двигаться беззвучно.

«Кто молчит, — говорил Чиун, — у того есть время исправить свои ошибки. А я смотрел, как ты тренируешься, и времени тебе понадобится столько, сколько сумеешь урвать».

И тогда он выложил дорожку из арахисовой скорлупы, скомканной бумаги и стеклянных шариков и заставил Ремо пробегать по ней во весь дух, не издая ни звука. А когда Ремо, после дней учёбы, обратившихся в месяцы, стал жаловаться, Чиун сказал просто:

«Молчаливую собаку не бьют. Беги».

К тому времени, как они добрались до гребня холма и увидели большой дом, они миновали электризованные ограды, минные поля, сигнализацию на фотоэлементах и бухты колючей проволоки. Ремо был впечатлён. Его с Чиуном это не остановило, но их ничто бы не остановило. В основе своей охрана была неплоха. Будь у людей хоть какая-то выучка, Ремо, пожалуй, назвал бы её даже хорошей.

Наконец они с Чиуном неспешно пересекли открытое поле в сотню ярдов, ведущее к тыльной стороне особняка.

Часовой у двери заметил их, и Ремо с Чиуном услышали, как он кричит в дом. Из дома высыпали восемь человек личной гвардии эмира и ринулись к ним с винтовками и пистолетами наизготовку.

— Стой, — приказал один.

— Почему все говорят «стой»? — спросил Ремо у Чиуна. — Почему не сказать просто «стоп»?

— Мне всегда нравится, как говорят в полицейских фильмах, — сказал Чиун. — «Ни с места, браток».

— Ты опять всё перепутал, — сказал Ремо.

Он собирался объяснить, но почувствовал, как в рёбра ткнулся ствол винтовки.

Он обернулся и обратился к тому, у кого на опереточном мундире было больше всего галунов:

— Мы от правительства Соединённых Штатов. Присланы помочь с охраной эмира.

— Нас не извещали, что ваше правительство кого-то пришлёт, — сказал увешанный галунами. Он носил фуражку с плоским верхом, как у пилота, и из-под козырька свисали сальные пряди.

— Мы просили, чтобы вас не извещали. Мы хотели сами испытать вашу оборону. Как видите, мы здесь.

Медленно, незаметно восьмеро охранников окружили Ремо и Чиуна.

— Где представитель США? — спросил Ремо. — Он может проверить наши полномочия.

— Мы вполне способны проверить ваши полномочия сами, — сказал начальник. — Нам это вторжение не по нраву.

Ремо поднял руки жестом человека, желающего договориться.

— Послушайте, — начал он.

Один из охранников принял поднятые руки за нападение и swung прикладом. Никто, кроме Чиуна, не увидел, как двинулся Ремо, но внезапно солдат уже летел поверх голов остальных. Он приземлился в кустах — без дыхания, но целый.

— Я не хочу никого калечить, — сказал Ремо.

— Ты нас не покалечишь, — сказал начальник, впрочем, с большей уверенностью, чем испытывал.

Он оглянулся на своего солдата — отборного, обученного солдата, — который медленно поднимался из кустов. Он даже не заметил, чтобы этот человек шевельнулся, чтобы его коснуться. А ведь он должен был шевельнуться. И всё же — как умудрились забросить человека так далеко?

На миг повисло равновесие, а потом на заднюю веранду дома вышла женщина.

У неё были длинные рыжие волосы и столь же рыжие губы. Фигура — полная, но юная, ловко подчёркнутая крестьянской блузой и дизайнерскими джинсами, которые отличались от недизайнерских лишь ярлычком, пришитым к поясу сзади справа.

Ремо услышал чей-то шёпот:

— Принцесса Сарра.

Младшая сестра эмира.

*Принцесса в джинсах*, подумал Ремо. Ему показалось это забавным. Эмира свергли студенты — с кричалками, с маршами, и среди них множество женщин, впервые допущенных в колледжи модернизаторством эмира. Они тоже носили западное платье и слушали рок-н-ролл. И они агитировали за свержение эмира, называя его режим «деспотичным». Своё желание они наконец получили. Эмир покинул страну. Власть взяла шайка религиозных фанатиков, тут же запретившая женщинам носить западную одежду. Женщинам запретили и учиться в колледжах. А когда те, кто протестовал против «деспотизма» эмира, попытались выйти на марш против новых правил, их избивали и насиловали прямо на улицах.

Когда принцесса Сарра подошла ближе, Ремо увидел, что перед ним не ребёнок, а зрелая женщина, вероятно, под сорок. Но она шла прямо, царственно и гордо, и Ремо ощутил внутри шевеление, которое с минуту не мог определить: то ли уважение, то ли похоть.

Она поймала его взгляд и удержала. На губах её обозначилась полуулыбка.

Ремо кивнул. Он решил. Это была похоть.

— Расступитесь, — сказала она начальнику гвардии.

— Но, принцесса…

— Ступайте в дом. Приведите американского агента, который тут главный. Идите сейчас же, глупец, пока эти двое не уничтожили хвалёную королевскую гвардию моего брата.

Человек поклонился и отступил.

— Ваше имя? — спросила принцесса у Ремо.

— Ремо.

— Одно имя носят лишь царственные особы. Ремо — кто?

— Ремо Шварценеггер, — сказал Ремо. — А это Чиун. Только одно имя.

— Ваш спутник? — спросила она.

Ремо покачал головой.

— Гораздо больше, — только и сказал он.

Краем глаза он заметил, что Чиун ответом доволен.

— Вы утверждаете, что вы представители вашего правительства, — сказала она. — Посмотрим, — сказала принцесса Сарра.

Они стояли, сцепившись взглядами, и Ремо чувствовал, как внутри него отворяются двери, которые он считал закрытыми навсегда. У принцессы Сарры были зелёные глаза. Талия её была невероятно тонка. Ремо хотелось взглянуть на её грудь, но он чувствовал, что это будет как-то оскорбительно. Он всё равно посмотрел.

Начальник гвардии показался из дома вместе с издёрганным человеком в твидовом костюме и широким вискозным галстуком. Тот был невысок, толст и лет пятидесяти.

— Это что, это что такое? — потребовал он объяснений, подходя к группе.

Принцесса Сарра окинула его отчётливым неодобрением, когда он остановился рядом.

— Что происходит? — спросил он.

Ремо вынул удостоверение, которое Смит дал ему для таких случаев, и показал. Человек внимательно изучил его, оглядев с обеих сторон: на карточке стояли имена Ремо Шварценеггера и Чиуна.

Принцесса Сарра улыбнулась.

— Ну? — спросила принцесса.

— Похоже, всё в порядке, — признал человек.

— Похоже? Вы не знаете?

— Ну… выглядит нормально. Я не…

— Мы отведём этих господ внутрь, а вы тем временем наведите справки у своего правительства, — сказала она и повернулась к Чиуну: — Не желаете пройти в дом?

— Благодарю, — сказал Чиун. — Я стар и немощен, и мой народ так беден из-за неоплаченных долгов, что…

— Не начинай, Чиун, — предостерёг Ремо. — Мы почтём за радость пройти внутрь, — сказал он принцессе.

Полуулыбка снова тронула её полные губы, и она повернулась и пошла к дому. Ремо смотрел, как покачиваются её бёдра, и шёл следом.

Американский агент норовил держаться подле принцессы, но её пренебрежение к нему и к его обществу было очевидным. Внутри она проводила их в гостиную, а агент отправился проверять рассказ Ремо и Чиуна.

На неё в высоких сапогах на каблуках она была почти одного роста с самим Ремо.

Его это ничуть не смущало. Он любил высоких женщин.

И низких тоже.

— Вам нельзя, — сказала она королевским гвардейцам, которые начали тесниться в комнату следом за ними.

Те замялись. Начальник открыл было рот.

— Вон, — приказала принцесса Сарра тоном, не допускающим обсуждений, и люди послушно вытянулись наружу.

— Садитесь, — сказала она Ремо и Чиуну голосом, который был приглашением, хотя сами слова были приказом.

Ремо снял с дивана подушку и положил её на пол для Чиуна. Пока Чиун устраивался на ней, скрестив ноги, Ремо откинулся на спинку. Он покосился на принцессу Сарру. Он знал: его ждёт очередная лекция. Номер 912 в Каталоге Чиуна: «Как женщины размывают способность Мастера Синанджу действовать сколь-нибудь ровно». На что Ремо обыкновенно выдавал Ответ Ученика Номер Два: «А кому какое дело?»

— Вы здесь, чтобы помочь моему брату? — спросила Сарра.

— Мы то, что мы сказали, — объяснил Ремо. — Мы приехали осмотреть охрану острова и понять, хорошо ли защищён ваш брат.

— Очевидно, охрана никуда не годится, раз вы здесь.

— Не обязательно, — сказал Ремо.

— Либо так, — сказала она, — либо вы двое — люди необыкновенные. Вы такой, Ремо Шварценеггер?

За него ответил Чиун.

— Он нет, — сказал Чиун. — Я. Он, по правде говоря, довольно обыкновенный.

В комнату вошёл ещё один человек. Высокий, волосы чёрные как смоль, лишь на висках присыпаны сединой. Глаза сверкали напряжённой силой, а рот походил на тонкую прорезь в бумаге. Кожа молочно-белая. Он носил маленькую бородку.

— Простите, принцесса, — сказал он.

— А, Пакир. Входите.

Она взяла его под руку и увлекла к середине комнаты.

— Мы ещё не вполне уверены, Пакир, гости ли эти господа или наши пленники. Хотя я сомневаюсь, что мы сумели бы удержать их в плену, если бы захотели.

— Я слышал. К счастью, нам этого не понадобится. Мы связались с Вашингтоном: разрешение на их присутствие идёт прямо из Белого дома.

— Что ж, тогда, — сказала она, и полуулыбка, жившая на её лице последние пятнадцать минут, расцвела для Ремо в полную ширину. — В таком случае позвольте представить наших гостей. Господа, это человек моего брата… как это сказать… правая рука, Перс Пакир.

— Ремо Шварценеггер, — сказал Ремо и указал на безмолвного спутника: — Это Чиун.

— Китаец.

— Кореец, — быстро сказал Ремо — достаточно быстро, чтобы спасти Пакиру жизнь. — Прошу, не повторяйте этой ошибки. Он очень чувствителен.

— Прошу прощения за мою дерзость, — сказал Пакир Чиуну, слегка поклонившись от поясницы.

Чиун свирепо взглянул на него, но склонил голову, принимая извинение.

— Само ваше присутствие показывает, что наши меры безопасности — и вашей страны — изрядно дырявы.

— Мы как раз это обсуждали, — сказала Сарра.

— Должен сказать, мне не по нраву, как вы обошлись с моими людьми, — сказал Пакир принцессе.

— Во-первых, — холодно ответила Сарра, — королевская гвардия — люди моего брата, а не ваши. Во-вторых, я говорю с кем хочу и как хочу. Если у вас есть замечания, изложите их моему брату. Позже. Я не стану ссориться с вами при наших гостях.

— Как пожелаете, принцесса, — учтиво ответил Пакир. Он кивнул Ремо: — Эмир желает видеть вас обоих.

Ремо и Чиун поднялись. Сарра сказала Ремо:

— Я присоединюсь к вам, когда переоденусь. Мой брат не одобряет платье западных женщин. — Она провела ладонями по внешней стороне бёдер. — Я, напротив, нахожу его весьма удобным.

— До встречи, принцесса, — сказал ей Ремо.

Она откинула волосы за плечи и широко улыбнулась.

— Да. Позже, — сказала она.

Ремо и Пакир смотрели, как она выходит из комнаты. Чиун смотрел, как смотрит Ремо, и печально качал головой. Ремо улыбнулся старику и пожал плечами. Лицо Чиуна осталось бесстрастным. Но он медленно поднялся и пошёл следом за Ремо и Пакиром.


 ГЛАВА ШЕСТАЯ

Даже больной, даже обложенный подушками в постели, эмир оставался царственной особой. Он источал благородство. Ремо заметил это, едва войдя в комнату.

Единственным, кроме него, человеком, за которым Ремо когда-либо замечал это свойство, был Чиун.

— Ваше Высочество, — сказал Пакир. — Это мистер Ремо Шварценеггер, от правительства Соединённых Штатов.

И снова этот человек не заметил Чиуна.

— Ваше Высочество, это Чиун, — сказал Ремо. — Он мой спутник — и гораздо больше.

— Да, — сказал эмир. — Я это вижу. Благодарю, Пакир. Можете идти.

— Ваше Высочество, я позволю себе заметить…

Исхудалая фигура в постели махнула костлявой, слабой рукой в сторону адъютанта.

— Уверен, Перс, что с этими двумя господами я буду в полной безопасности. Прошу, оставьте нас.

— Как пожелаете, — сказал Пакир. — Я буду начеку, если понадоблюсь.

Он вышел из комнаты, отвешивая поклоны.

Чиун пристально разглядывал человека в постели, и Ремо надеялся, что старый кореец не решил взыскать с низложенного монарха тот древний долг.

— Прошу, — поманил эмир. — Подойдите ближе, оба. Голос мой уже не слышен так далеко, как прежде.

Ремо и Чиун подошли с разных сторон кровати; Чиун по-прежнему неотрывно смотрел на эмира, который, казалось, не замечал, под каким пристальным взглядом он находится.

— Меня тревожит, что вы так легко прошли нашу оборону, — сказал эмир.

Он был сед и невероятно худ. Кожа на лице висела, словно была воздушным шаром, из которого разом выпустили воздух. Ремо видел, что это очень высокий человек, некогда, должно быть, внушавший трепет, а теперь — одни кости да обвисшая плоть.

— Это не должно тревожить Ваше Высочество, — сказал Ремо. — Никто другой не прошёл бы вашу охрану так легко. С несколькими нашими советами она станет достаточно плотной, чтобы уберечь вас от всего, кроме разве что полномасштабного армейского штурма.

Человек в постели сухо рассмеялся — не по своей воле, а как побочным следствием болезни.

— Не думаю, что кому-то уже так сильно нужна моя смерть.

— Надеюсь, что нет, — сказал Ремо, и это была правда.

— О, вне сомнений, желающих видеть меня мёртвым немало, но большинство из них покусились бы на мою жизнь лишь в том случае, если бы это было легко. Как вам известно, сама перспектива того, что для дела потребуется хоть какое-то усилие, всегда делает это дело труднее и непривлекательнее.

— Пожалуй, это верно, — сказал Ремо.

— Кроме случая с фанатиком, — заметил Чиун.

Ремо и эмир повернулись к нему.

— Очень часто именно трудность испытания делает задание тем желаннее для фанатика.

— Превосходная мысль, — сказал эмир. — Склоняюсь перед очевидно превосходящим знанием.

Внезапно человека в постели скрутила какая-то боль. Лицо исказилось мукой, а потом тело затрясло в судорогах кашля. Чиун, тихо говоря по-корейски что-то утешительное, протянул руку и тронул грудь властителя, надавливая вдоль рёбер.

Кашель прекратился, и по лицу эмира было видно, что боль тоже ушла. Судорожная гримаса страдания уступила место удивлению, а затем восторгу.

— Что… что вы сделали? — спросил он Чиуна.

— Простое воздействие на мышцы, — сказал Чиун.

— Вы, стало быть, врач?

— Не в строгом смысле слова, — ответил за Чиуна Ремо.

— Но очевидно, что медицина вам не чужда? — спросил эмир у Чиуна.

Чиун кивнул.

Эмир заворочался в постели, ища положение поудобнее. Ремо чувствовал, что он одновременно пытается прийти к какому-то решению. Когда он лёг неподвижно, казалось, решение было принято.

— Не осмотрите ли вы меня? — спросил он Чиуна.

Чиун взглянул на Ремо, и тот пожал плечами.

— Не знаю, сумею ли я сказать вам что-нибудь иное, нежели то, что уже сказали ваши собственные врачи, — предупредил Чиун.

— А никто из моих врачей не сумел сделать для меня того, что вы сейчас сделали одним прикосновением. Прошу. Я остался бы в вечном долгу перед вами, если бы вы меня осмотрели. Каков бы ни был исход.

Глаза больного встретились с глазами Чиуна, удержали их на мгновение, и он снова сказал:

— Прошу.

В этот миг в комнату вошла принцесса Сарра — в струящемся шёлковом одеянии, с увесистой ниткой бриллиантов на шее.

Лицо эмира просветлело, когда он её увидел.

— Сарра, — позвал он.

— Да, брат мой.

— Будь умницей. Прогуляйся с мистером Ремо, пока мы с его спутником побеседуем наедине.

Ремо это прозвучало как учтивая просьба, но он уже усваивал: царская просьба, как бы учтиво она ни была облечена, есть приказ, который надлежит исполнить.

Сарра слегка склонила голову.

— Как пожелаешь, брат мой. Прошу, Ремо, идите со мной.

— Ведите, принцесса. Чиун, увидимся внизу.

Но старый кореец, казалось, его не расслышал. Его руки уже лежали на груди эмира и мягко надавливали.

Шагая рядом, Ремо заметил, что Сарра сняла сапоги на высоком каблуке: теперь она была заметно ниже его.

— О чём это было? — спросила она.

— Что?

— Ваш спутник и мой брат.

— Если совсем честно, принцесса, я и сам толком не знаю, — признался Ремо.

Сарра повела его вниз, через дом, наружу — на громадную каменную террасу перед фасадом, окружённую столь же громадным, заросшим садом. В середине сада бил большой фонтан. Они сели на каменную скамью, глядя на воду.

— Вы живёте здесь постоянно? — спросил Ремо.

— Нет, у меня есть квартира в Нью-Йорке. Вообще-то, я здесь бываю очень мало. Мне чрезвычайно легко становится скучно.

— Похоже, Пакиру было бы вполне удобно, если бы вас здесь не было. Он будто на вас в обиде.

— Пакир в меня влюблён, — сказала она, — но гордости в нём много. Женщина должна быть женщиной и не совать нос в мужские дела. По правде говоря, его дела меня ни в малейшей мере не занимают. — Она повернулась к Ремо: — У меня есть свои дела, о которых надо думать.

Она тронула его руку и улыбнулась.

— Что смешного? — спросил он.

— Я ждала, что от моей руки к вашей проскочат искры, — сказала она.

— Я тоже, — сказал Ремо.

Он придвинулся ближе и тронул кончиками пальцев одну точку у неё на спине, слегка их вращая. Она выгнула спину, как котёнок, которого гладят.

— Я хотела бы, чтобы вы меня навестили, — сказала она, закрывая глаза от лёгкого нажима его пальцев. — У меня в квартире. Как-нибудь скоро.

— Очень скоро, — обещал Ремо.

Когда она снова открыла глаза, чтобы взглянуть на него, она вдруг посмотрела мимо него и выпрямилась, окаменев. Ремо проследил за её взглядом и увидел Чиуна: тот бесстрастно наблюдал за ними с террасы.

— Вы и он, — заметила она. — Вы как-то принадлежите друг другу.

— Да, — сказал Ремо. — Нас связывают тысячи лет традиции.

— Но, когда приедете ко мне в Нью-Йорк, оставьте его, — сказала она.

— Ваше желание мне закон, сладкая, — сказал он, поднимаясь и подходя к Чиуну.

— Что скажешь, Чиун? Он выкарабкается?

Чиун покачал головой.

— Он умрёт, и куда раньше, чем все думают.

— Ты ему это сказал?

— Ты считаешь меня бесчувственным? Я сказал ему, что не нашёл ничего, кроме того, что уже установили его собственные врачи. Он это принял.

Чиун недвижно смотрел на море.

— Ты странно себя ведёшь с тех пор, как мы сюда прибыли, — сказал Ремо, — а ещё чуднее — с тех пор, как мы увидели эмира. Ты всё-таки решил спросить с него тот долг?

Чиун гневно сверкнул на него глазами.

— Раз ты так печёшься, я скажу тебе, что меня тревожит. — Он указал костлявым пальцем с длинным ногтем в сторону потолка. — Этот человек — великий человек, великий монарх. Мастер Синанджу узнаёт истинного монарха, едва его встретив. Этот человек рождён править, и то, что с ним творится последние месяцы, не достойно даже презрения. Лучше ему умереть, чем жить в изгнании.

— Вот что бывает с теми, кто доверяется Соединённым Штатам. Самая короткая дорога на кладбище — рассчитывать, что мы тебе поможем. — Ремо помолчал. — Чиун… ты ведь не…

— Я не сделал ничего, чтобы избавить его от этих мук, причинённых твоим правительством, — холодно сказал Чиун. — Я тебе говорил: он умрёт достаточно скоро.

Ремо выдохнул с облегчением.

— Ладно тогда. Давай найдём Пакира и расскажем ему, как укрепить охрану, — и, может быть, мы дадим эмиру возможность сделать именно это.


 ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Совет Ремо Персу Пакиру был прост.

— Заведите собак, — сказал он. — Острова у вас слишком много, чтобы его перекрыть. Поставите собак на оба фланга — и любой, кто полезет, вынужден будет идти серединой. Тогда у вашей аппаратуры больше шансов его засечь.

Пакир слушал учтиво, но без воодушевления. Его холодность Ремо не задевала. Вернувшись, он передаст свою рекомендацию Смиту, и, нравится ему это или нет, собаки у Перса Пакира будут.

Катер береговой охраны вернулся за ними к главному причалу с обжитой стороны острова, чтобы отвезти их к тому бруклинскому причалу, где нашли тела двух бандитов.

Ремо воспользовался судовой радиотелефонной связью и вызвал Смита в его штабе, в санатории «Фолкрофт».

— Как оно? — спросил Смит.

— Неплохо, — сказал Ремо. — Начальник охраны нас не любит, но я велел ему завести собак.

— Это Пакир, — сказал Смит.

— Верно.

— Прослежу, чтобы собаки у них были, — сказал Смит.

— А кто там у нас олух, представляющий нас? — спросил Ремо.

— Агент Рандиси.

— ФБР? — спросил Ремо.

— Да.

— Проверь его. Он и собственной ноги в собственном ботинке не найдёт. Его даже рядом не было, когда мы обсуждали охрану с Пакиром.

— Как большой человек? — спросил Смит.

Ремо знал, о ком речь.

— Впечатляет, но жить ему недолго. Умрёт в постели.

— Если уж ему умирать, я предпочёл бы именно так, — сказал Смит.

— Ты выяснил что-нибудь о тех, на причале?

— Они искали убийцу, чтобы убрать Ромео, — сказал Смит. — Похоже, нашли.

— Есть представление, кого? — спросил Ремо.

— Нет, — сказал Смит. — Возможно, это был даже любитель. Всех профессионалов, судя по всему, что-то отпугнуло. Посмотри, что сумеешь раскопать.

— Ладно, Смитти.

Они почти дошли до места, когда Ремо отключил связь, а через несколько минут уже бродили по вонючему, грязному причалу.

— Похоже, здесь, Чиун, — сказал Ремо.

— Смотри не только глазами, мясоед, — сказал Чиун.

На досках причала темнели пятна — по виду кровь. Ремо присел, разглядывая их.

— Я даже не знаю, что мы ищем, — пожаловался он.

Чиун присел рядом, оглядывая место. Он протянул руку и провёл ею по пятнам.

— В дереве что-то застряло, — сказал он.

Ремо смотрел, как ловкие пальцы Чиуна ковырнули доску и вынули занозу.

— Вот, — сказал Чиун, раскрыв ладонь перед Ремо.

— Что «вот»? — сказал Ремо.

Он видел лишь чёрную крупинку, осколок чего-то на ладони Чиуна.

— Ты когда-нибудь видел что-нибудь настолько чёрное? — спросил Чиун.

— Только сердце китайца изнутри, — сказал Ремо.

— Достойное чувство, но не ко времени. Сосредоточься. Взгляни на этот осколок краски внимательно.

— Ну, очень чёрная, — сказал Ремо. Он посмотрел снова. — Очень-очень чёрная. И опять же — и что?

— Я никогда не видел ничего настолько чёрного, — сказал Чиун. — Оно не отражает света вовсе.

— Я, право, не понимаю, к чему всё это.

— Нечто настолько чёрное было бы невидимо в темноте, — сказал Чиун. — Оно ничего не вернуло бы глазу. Это отвечает на твой вопрос?

— Ты хочешь сказать, что мы имеем дело с типом, у которого есть какая-то невидимая краска? Кто-то выкрашивает себя в невидимость?

— Это возможно, — сказал Чиун.

— Господи, — сказал Ремо. — Смитти будет в восторге.

Всю жизнь он боялся темноты, но теперь Элмо Уимплер знал: враг его — свет. В темноте, во мраке он был Богом, царём, владыкой всего, что охватывал его взгляд. Но на свету он стал бы всего лишь ещё одним маленьким человеком в тёмном тряпичном костюме. Он снова стал бы хлюпиком.

Никогда. Больше никогда.

Он вкусил власти, убив тех троих, — власти, острее которой он прежде не знал ничего.

Он не отдаст эту власть. Власть делать что угодно. Покупать что угодно. Иметь любую женщину. Решать за других жизнь и смерть.

Единственным его врагом был свет.

В гараже, пристроенном к его домику, Уимплер осмотрел своё чёрное невидимое облачение и обнаружил, что краска чуть отскочила в одном месте. Над этим надо будет поработать. Возможно, стоит сделать краску на резиновой или латексной основе, чтобы она была гибкой и не трескалась, не отскакивала. Он снова забрызгал облезлое место.

Костюм был как новый.

Ему хотелось надеть его снова.

Ему не терпелось надеть его снова.

И он знал, на ком именно его испробовать.

У него была пара долгов, которые пора было отдать.

Пока костюм сохнул, он порылся на полках в поисках изобретения, над которым бился несколько лет назад. Электронный осциллятор. Наведённый на источник питания, он глушил ток, меняя его частоту, и скачок напряжения выбивал лампы по всей цепи. Штука работала, но никакой торговой ценности не имела. Кому понадобилось бы выбивать лампы?

Так Уимплер и поставил её на полку и забыл. До сих пор. Он отыскал коробочку и вставил свежую девятивольтовую батарейку. Потом навёл её на маленький ночник, который постоянно горел в гараже. Ни звука — но свет внезапно погас.

Элмо Уимплер рассмеялся вслух. Он покрыл прибор своей чёрной краской-невидимкой, а затем принялся надевать особый костюм.

Пора было навестить соседей, Кёрта и Филлис. Правда, с Филлис он;; провести чуть больше времени, чем с Кёртом. С Кёртом он рассчитывал разделаться очень быстро. Очень быстро.

Пробраться в дом оказалось легко. Наружная дверь в задний коридор была не заперта. Он вошёл и стоял в тёмном коридоре, глядя, как Филлис моет посуду после ужина. Зрелище он оценил. На ней был лифчик-халтер с открытой спиной, и он любовался изгибом позвоночника, спускающимся к заду, одетому лишь в розовые трусики. Длинные ноги в душную ночь покрывал тонкий блеск испарины. Ступни босые, лодыжки стройные и прелестные, и она мурлыкала себе какой-то мотивчик, работая. Даже со взбитой гривой и крикливым ртом она была женщиной что надо. Она всегда была главной плотской мечтой Элмо. Он воображал, как вытворяет с ней невообразимое, и сегодня ночью, разделавшись с Кёртом, он исполнит всё до единого.

Слева от него уходила вниз лестница в подвал, и Элмо слышал, как Кёрт там кряхтит, занимаясь своей обычной вечерней вознёй с железом. Он бросил последний, lingering взгляд на спину Филлис и тихо спустился по ступеням.

Кёрт лежал на спине и жал штангу в полтораста фунтов. Уимплер смотрел, как тот выжимает гриф над собой, выпрямляет локти до замка, а потом опускает гриф на грудь. Когда штанга оказалась над его головой, Элмо навёл осциллятор на единственную лампу под потолком. Подвал мгновенно утонул во тьме.

— Дерьмо, — прорычал Кёрт. — Чёртова лампа сгорела.

Уимплер уже стоял у него за спиной, череполом раскрыт и наготове.

— Что? Кто здесь?

Страх в его голосе прошил Уимплера почти электрической дрожью по позвоночнику.

— Зашёл по-соседски, как добрый сосед, — сказал Уимплер.

Череполом уже обхватил голову Кёрта.

— Прощай, сосед, — сказал он и нажал кнопку.

Он услышал «пф-ф-ф» компрессора, а затем хруст черепа Кёрта.

Кёрт не успел даже вскрикнуть.

Уимплер стоял внизу лестницы.

Он прижал ладонь ко рту и громко позвал:

— Филлис! — стараясь подделать рёв Кёрта.

Из тени он видел женщину, стоящую наверху, у подвальной двери.

— Кёрт? Чего там темно?

Снова приглушая голос ладонью, Уимплер крикнул:

— Спустись-ка.

Она покорно сошла по ступеням в подвал. Уимплер пропустил её мимо себя, а потом бесшумно взбежал наверх и затворил дверь, чтобы отсечь весь свет.

Потом он снова был внизу — невидимый во мраке, стоящий у неё за спиной.

— Кёрт? — позвала она тихо.

На этот раз в её голосе был вопрос.

Элмо обнял её. Она решила, что это Кёрт. Она замурлыкала.

Уимплер ударил её сбоку по голове — как раз перед тем, как вставить ей в рот кляп и приняться воплощать все свои мечты.


 ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Ещё один? — спросил Ремо.

— Точно как остальные. Череп раздроблен, — сказал Смит и продиктовал бруклинский адрес.

— Что-нибудь по тому осколку краски? — спросил Ремо.

— Пока нет. Он всё ещё в лаборатории. Сообщу, что выясним.

Ремо повесил трубку и посмотрел в окно на Манхэттен. Он перебрался в этот отель в Мидтауне, чтобы быть ближе к принцессе Сарре, а теперь снова катился в Бруклин.

А Бруклин он не любил. Не любил никогда. Когда он был мальчишкой в приюте, монахини заставляли их читать рассказ под названием «Только мёртвые знают Бруклин».

На проверочной работе спросили название рассказа, и он написал: «Только дураки любят Бруклин». За этот умнический ответ он получил линейкой по костяшкам пальцев. С тех пор он питал к Бруклину неприязнь.

Приехав по адресу, они увидели маленького, кроткого на вид человека, выходящего из соседнего дома. Он нёс картонную коробку к прокатному фургончику конторы «Вези-Себя-Сам», припаркованному перед его домом.

Подходя к фургону, человечек споткнулся и начал падать. Ремо подхватил коробку и помог ему удержаться на ногах. А когда помог загрузить тяжёлую коробку в кузов, тот повернулся к нему и принялся горячо благодарить.

— Пустяки, — сказал Ремо. — Съезжаете?

— Да, сэр. Преступность в этом районе становится слишком высокой, чтобы тут жить. Особенно после того, что случилось по соседству.

— Вы хорошо знаете этих людей? — спросил Ремо.

Элмо Уимплер покачал головой.

— Не то чтобы. Здороваться по утрам. Ну, соседское всё это. — Он снова покачал головой, словно всё ещё не веря случившемуся. — Какая ужасная вещь. Убийство прямо по соседству с моим домом.

— Убийство? — спросил Ремо. — Я думал, полиция пока называет это смертью при невыясненных обстоятельствах.

— Не знаю, как они это называют, но знаю, что Филлис — это жена Кёрта — раструбила всему кварталу, что его убили, а её… э-э… подвергли сексуальному насилию.

Человечку было неловко даже выговорить эти слова. Ремо мгновенно его пожалел. Какую же скучную жизнь, должно быть, влачит этот маленький человек?

— Вы слышали ночью какие-нибудь звуки? — спросил Ремо.

— Я ничего не слышал, но я ложусь рано и сплю очень крепко. Филлис говорит, что кричала, а я не слышал. Мне правда очень жаль.

— Может, вам повезло, — сказал Ремо, похлопав его по плечу. — Вы могли стать следующей жертвой.

Человечка заметно передёрнуло.

— Мне надо закончить сборы, — торопливо сказал он.

— Идите, идите. Спасибо.

Человечек пошёл обратно к дому, а Ремо присоединился к Чиуну.

— Этот маленький человек не любит своих соседей, — сказал старый кореец.

— А кто их любит? Пойдём к Филлис.

Траур по покойному мужу не сделал Филлис скромнее в выборе одежды. Открывая дверь, она была в коротеньких шортиках и футболке. Тело неплохое, подумал Ремо, и если бы она следила за лицом, то могла бы даже сойти за смазливую.

— Чего надо? — потребовала она.

— Мы по поводу вашего мужа, — сказал Ремо.

Несмотря на недавнюю утрату, Филлис оглядела Ремо дважды, и увиденное ей понравилось. Он не был громоздким, как Кёрт, но в нём было нечто мужское, нечто, от чего у неё начинало покалывать внутри.

— Ты коп? — спросила она.

Ремо улыбнулся.

— Нас занимает, кто убил вашего мужа.

Как большинство людей, она задала вопрос и не стала слушать ответ. Она решила, что Ремо сказал, что он коп. Она посмотрела на Чиуна.

— Он тоже коп? — спросила она у Ремо.

— Не совсем, — сказал Ремо. — Гораздо больше.

Наградой ему была едва заметная улыбка Чиуна.

— Можно войти?

Она подумала мгновение, потом сказала:

— Пожалуй, — и отступила.

Проходя мимо, Ремо нарочно задел её. Чиун вошёл следом, и она затворила за ними дверь.

— Принести вам чего-нибудь? — спросила она. — Кофе? Выпить?

— Нет, благодарю. Мы не хотим отнять у вас много времени. Покажете, где это случилось?

— Я… я не хочу туда спускаться. Я покажу, где это. Спуститесь сами.

Пока она вела их к подвальной лестнице, Ремо заметил, что задняя наружная дверь не заперта.

— Она всегда не заперта? — спросил он.

Она уставилась на него, распахнув глаза, потом протянула руку мимо него и щёлкнула замком.

— Дурная привычка, — сказала она. — Придётся, наверно, от неё отучаться.

*Конюшню запирают, когда коня уже увели*, подумал Ремо.

Она осталась на кухне, а они спустились вниз.

Полиция для виду, кое-как попыталась отмыть с пола кровь и мозги. В углу лежало скомканное одеяло, и по пятнам на нём было ясно, для чего оно послужило.

Ремо без усилий отодвинул штанги и осмотрел пятна на полу. Чиун склонился над одеялом в углу.

После тщательнейшего расследования, занявшего не меньше четырёх секунд, Ремо выпрямился и сказал:

— Я ничего не вижу.

Не оборачиваясь, Чиун произнёс:

— Подойди, белое создание.

Ремо подошёл и присел рядом.

— Нашёл что-то?

— Смотри.

Чиун протянул раскрытую ладонь. Это был ещё один осколок краски.

— Это всё связывает, — сказал Ремо. — Тот же убийца. А мы по-прежнему ничего о нём не знаем.

— Мы узнаем, — сказал Чиун. — Или, во всяком случае, узнаю я и расскажу тебе всё.

Ремо сунул осколок в нагрудный карман и пошёл за Чиуном наверх. Пока они были в подвале, Филлис привела в порядок лицо и волосы. Теперь она была вовсе недурна, подумал Ремо. Разве что сравнивать её с принцессой Саррой — тогда она оставалась далеко позади.

— Вы слышали что-нибудь до того, как муж позвал вас?

— Нет. Ничего.

— В подвале горел свет? — спросил Чиун.

— Нет. Свет погас.

— Благодарю, — сказал Ремо. — Вы очень помогли.

— Если понадобится что-то ещё, вы просто звоните, — сказала она Ремо, улыбаясь и трогая свою взбитую гриву.

Потом, казалось, вспомнила, что она совсем свежая вдова, и приложила платочек к носу. Она проводила их до двери и шепнула Ремо:

— Он правда коп? Мне можно сказать.

— Вообще-то, — сказал Ремо, — он агент ЦРУ, но это строго между нами.

— Ух ты, — сказала Филлис.

Открыв дверь на крыльцо, они увидели соседнего человечка, заканчивающего погрузку фургончика.

— Вот этот, — резко бросила она.

— А что он? — спросил Ремо.

— Если бы эти преступники не думали, что все дома тут принадлежат ссыкливым хлюпикам вроде него, такого бы не случилось. Кёрт был бы жив.

*Неужели она всерьёз пытается свалить смерть мужа на этого беспомощного, ни в чём не повинного человечка по соседству?* — подумал Ремо.

— Уверен, вы правы, — сказал он. — Спасибо за время.

— Меньшего я и не могла сделать, — сказала она. — Звоните, если я вам понадоблюсь.

Слово «понадоблюсь» она выделила особо.

— Непременно, — сказал Ремо.

Когда они с Чиуном пошли по дорожке, она вышла на крыльцо и заорала:

— Ничтожество! Почему это был не ты, а Кёрт, ты, ничтожество?!

Ремо оглянулся на человечка: тот просто стоял и смотрел на кричащую женщину.

*Бедный малый.*

После того как Ремо и Чиун уехали, Элмо Уимплер сунул руку в карман куртки и вынул маленький, розовый, невесомый лоскуток.

Он встряхнул его и поднял на виду у всех. Это были розовые женские трусики.

Показав их несколько секунд, он поцеловал их и бросил в одну из коробок в кузове фургончика.

Филлис видела всю сцену. Она задержала дыхание. Трусики сорвал с неё прошлой ночью тот призрачный насильник-убийца.

Но нет, не может быть. Только не Уимплер.

Она смотрела, как он запер дом и вернулся к фургону. Прежде чем сесть, он повернулся в её сторону, помахал ей и послал воздушный поцелуй.

*Нет*, подумала она, обхватив себя за плечи. *Не может быть. Просто не может быть.*


 ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В новом ремесле было немало заказов, которые предстояло исполнить, и немало миллионов, которые предстояло сколотить, но сперва Элмо Уимплеру нужно было уладить ещё одно личное дело.

Вернее, три дела.

Трое владельцев «Друзей изобретателей» засиделись в конторе допоздна, разбирая книги с недельной выручкой, когда свет в комнате внезапно погас.

Дверь быстро открылась и закрылась.

Эрни, сидевший посередине стола, услышал хрип компаньона справа и почувствовал, как что-то мокрое шлёпнулось ему на плечо. Он повернулся — и в полумраке конторы увидел, что у компаньона осталась лишь половина головы. И мокрое, вдруг понял он, была кровь.

Он повернулся налево, как раз чтобы услышать «пф-ф-ф», хруст кости и хрип второго компаньона, чьи полголовы клюнулись вперёд и ударились о большой дубовый стол.

— Какого чёрта, — сказал он, вскакивая со стула и озираясь.

Он не видел ничего.

— Прости, что я так и не смог придумать ничего в лиловом, — сказал ему голос из пустоты.

— Кто это? — заикаясь, выдавил Эрни.

Он почувствовал толчок в спину. Резко обернулся — никого.

— У меня крыша едет, — сказал он вслух.

— Продал ту свою машину? — спросил бестелесный голос.

Что-то шлёпнуло Эрни по лицу, но и на этот раз никого не было видно.

— Мне это снится, — сказал он.

— Нет, не снится, — сказал голос.

— Что это такое? — потребовал Эрни голосом, который страх сделал громким.

— Просто думай о лиловом, — сказал голос.

Эрни ощутил на голове какое-то прикосновение и перед самой смертью вспомнил ту встречу с хлюпиковатого вида типом и его чудной чёрной краской.

*Нет. Это не мог быть он. Или мог?*

Пф-ф-ф-ф-ф. Хруст.

— Ещё трое? — спросил Ремо у Смита по телефону из своего нью-йоркского номера с видом на Центральный парк.

— Именно, — сказал Смит и дал адрес «Друзей изобретателей». — Липовая конторка: берёт деньги с тех, кто мнит себя изобретателями, но на рынок не выводит ничего.

— Все черепа раздроблены? — спросил Ремо.

— Верно, — сказал Смит. — Но было и кое-что ещё. На столе записка, написанная лиловой краской.

— Что в записке? — спросил Ремо.

— «Это последний, кого я делаю бесплатно».

— И вот ещё один любитель поддаётся соблазну денег и становится профессионалом, — сказал Ремо.

— А для профессионала единственная добыча в городе — эмир Бислами, — сказал Смит. — Кстати, Чиун был прав насчёт краски. Это особое металлическое соединение, поглощающее весь падающий на него свет.

— Она делает человека невидимым?

— В темноте, — сказал Смит. — Всё, что ты увидишь, — чёрный контур на более светлом фоне. Никаких подробностей не различишь: они не пошлют света твоему глазу.

— А при дневном свете?

— При дневном свете, если наш человек одет в такой крашеный костюм, — сказал Смит, — ты увидишь чёрный силуэт человека. Почти как тень.

— Значит, на свету он действовать не может, — сказал Ремо.

— Нет. Не понимаю, как бы он мог, — согласился Смит.

— Помнишь, я велел завести собак на остров эмира? — сказал Ремо.

— Да. Они уже там.

— Поставь ещё прожекторы, — сказал Ремо. — Повсюду. Чтобы место выглядело как «Янки-стэдиум» во время вечернего матча.

— Это хорошая мысль, — сказал Смит.

Слова прозвучали для слуха Ремо так диковинно, что он переспросил:

— Повтори.

— Я сказал, что это хорошая мысль, — сказал Смит.

— Теперь я могу умереть счастливым, — сказал Ремо.

— Не умирай вовсе. И не давай умирать другим, — сказал Смит и повесил трубку.

Ремо положил трубку на место и повернулся к Чиуну.

— Ещё трое.

— Я слышал. Я ещё не настолько стар, чтобы уши отказали. Император казался встревоженным.

— Он тревожится об эмире, — сказал Ремо.

— Мы никогда прежде не выступали против невидимого человека, — сказал Чиун.

Ремо нахмурился.

— Всего лишь тип в чёрном костюме.

— Ты можешь на это надеяться, — сказал Чиун. — Но шестеро, от черепов которых остались лишь куски, с тобой не согласились бы.

При всей бойне, что творилась в переговорной «Друзей изобретателей», комната выглядела так, будто её отдали в химчистку — вымыть и выгладить.

Ковёр без единого пятна. Стулья аккуратно расставлены вокруг стола. Доски для графиков ровно сложены у стены.

Единственной нотой, выбивавшейся из этой симфонии порядка, была надпись краской на столе: «Это последний, кого я делаю бесплатно».

Лиловый, назвал его Смит.

— Чиун, — сказал Ремо.

Кореец не ответил. Ремо поднял глаза и увидел, что Чиун стоит у выключателя. Он щёлкнул — и лампы люстры погасли. Щёлкнул снова. Свет вернулся.

Снова. Погас.

Снова. Загорелся.

— Чиун, когда закончишь изобретать электричество, подойдёшь сюда? — сказал Ремо.

Кореец плавно подошёл к столу.

— Видишь это? Фиолетовая краска. Это записка, которую оставил убийца, — сказал Ремо.

Чиун покачал головой.

— Нет, — сказал он.

— В смысле «нет»?

— Это не фиолетовый. Это лиловый, — сказал Чиун.

Ремо решил, что это лиловый. Но выглядело всё равно как фиолетовое.

— Зачем ты баловался со светом? — спросил Ремо.

— Я пытался кое-что понять, — сказал Чиун.

— И что же?

— Я пока этого не понял, — сказал Чиун.

Ремо вышел в приёмную, где белокурая девица прихорашивалась. Перед ней лежали в ряд расчёска, лак для ногтей, жидкая тональная основа, тушь и четыре разных сорта помады и блеска для губ.

— Ну не трагедия ли? — сказала она Ремо.

— Вижу, тебе тяжело держаться.

— Они были ничего. Ну, для такого сорта, — сказала она и глубоко вздохнула, выпятив грудь в его сторону.

Ремо задумался, не велят ли правила вежливости в испуге бежать на другой конец комнаты.

— Кто был здесь ночью, когда это случилось? — спросил он.

— Только Вилли, уборщик. Он мыл соседнюю контору. Позвать его?

— Пожалуйста. А потом я хочу, чтобы ты перебрала картотеку, — сказал Ремо. — Дай мне имена и адреса всех, кто здесь побывал за последние полгода. Всех клиентов. И что они изобрели.

— Ох. Это, может, полчаса займёт.

— Сделай — и я выпишу тебе сверхурочные, — сказал Ремо. — Но сперва позови Вилли.

У уборщика Вилли были белые волосы, бифокальные очки и угрюмая складка лица, будто доставшаяся по наследству.

— Ты слышал что-нибудь ночью, Вилли? — спросил Ремо. — Или видел?

— Ну, — сказал старик и сжал губы так, словно это и был исчерпывающий ответ.

— Вилли, нам очень важно, чтобы ты рассказал, — сказал Ремо.

— А мне что с этого? — сказал Вилли.

— Позволь мне побеседовать с мистером Вилли, — шепнул Чиун. — Ты не умеешь говорить со стариками.

Зелёное атласное кимоно струилось вокруг него, пока он шёл к старику.

Рука метнулась из рукава, и он поймал правое ухо Вилли двумя пальцами.

— Теперь отвечай на вопросы, — сказал Чиун.

— Ой-ой-ой. Слушаюсь, сэр.

— Вилли теперь поможет, — сказал Чиун.

— Я очень рад, что ты понимаешь зрелый ум, — сказал Ремо.

— Перед болью все умы одинаковы, — сказал Чиун.

Раз разговорившись, уборщик Вилли, казалось, уже не мог остановиться.

— Я не хотел, чтоб кто подумал, что я выжил из ума, но я слышал. Я слышал голос. И это был не голос кого-то из компаньонов, потому как их голоса я знаю, у них у всех говор как на Лонг-Айленде, а этот был не такой, но когда я вошёл, я ничего не увидел, а слышал — знаю, что слышал. И я не выжил из ума, вот. И я слышал, как он сказал: «Это последний, кого я делаю бесплатно». А никого не видел. И потом мне пришлось вызывать полицию, а потом убирать всю эту грязь. Это было ужасно, кто-то оставил мне эту кровавую, вонючую грязь, и вы не знаете, сколько у меня ушло, чтоб опять отмыть ту комнату.

— Но никого ты не видел.

— Только тела. Страшно было, мозги и всё такое, повсюду.

— Тот голос. Как он звучал?

— Просто голос. Тихий такой. Но мужской. Тихий мужской голос, будто он шептун, ну, знаете, есть такие люди.

Вилли всё ещё потирал ухо.

— Мне можно идти?

— Я с тобой закончил, — сказал Ремо.

— А я нет, — сказал Чиун.

Вилли в порядке самозащиты накрыл уши ладонями.

— Отпусти уши, болван, — сказал Чиун. — Когда ты вошёл сюда ночью, свет горел или нет?

Ремо покачал головой. *Опять чиуновские лампы.*

— Выключатель был включён, — сказал Вилли. — А лампы все не горели. Девять штук. Считайте. Девять лампочек. Все перегорели. И они были новые, потому как я их менял месяц назад всего. Я меняю все сразу, потому как читал когда-то, что так выгоднее, чем ждать, пока перегорят, и менять по одной.

— Значит, лампы погасли, и ты их заменил? — повторил Чиун.

— Так точно, сэр. Да, сэр. Так точно.

— Можешь идти, — сказал Чиун, отпуская Вилли взмахом руки с длинными ногтями.

— Вот это ты умеешь обращаться со стариками, Чиун, — сказал Ремо, когда Вилли ушёл. — И это ты называешь почтением?

— Почтение, в отличие от воды, течёт снизу вверх. Это значит, что ты должен уважать всякого, кого встречаешь. Меня же, напротив, всякий должен уважать. Тебе это может не нравиться, Ремо, но таков порядок вещей.

— Следующую лекцию прочти о скромности, — проворчал Ремо. — У тебя она выходит превосходно. Почему тебя так заняли лампочки?

— Потому что наш невидимый человек, — сказал Чиун, — действенен лишь во тьме. Последние убийства и то, с человеком, чья жена лакирует волосы, совершены в темноте. В темноте, устроенной самим убийцей. Возможно, Ремо, у него есть способ гасить свет.

Ремо кивнул. Старый кореец был прав.

— Тогда, полагаю, нам лучше погасить его собственный свет — и поскорее, — сказал Ремо.

Секретарша в приёмной переоценила трудность составления списка имён, адресов и изобретений всех клиентов, побывавших в конторе за последние полгода. Их оказалось всего двадцать, и она управилась за двадцать восемь минут.

Ремо сидел за переговорным столом, глядя на лист жёлтой бумаги, где она крупными печатными буквами вывела список.

Он не знал, что именно ищет и ищет ли вообще. Но без зацепок он согласился бы на что угодно. Улика. Намёк. Догадка. Что угодно.

И оно было там. Третье имя в списке.

— Чиун. Взгляни.

Кореец подошёл и встал у него за плечом.

— «Краска-невидимка», — прочёл Ремо. — Элмо Уимплер. И глянь на адрес. Прямо по соседству с тем, у которого жена лакированная.

— Маленький человек, который не любит своих соседей, — сказал Чиун.

— Ты прав, — сказал Ремо.

Как-то так вышло, что он не связал имя и адрес с человеком, которого они видели утром.

— Мелкий зануда с прокатным фургоном.

— Маленькие часто опаснее всех, — сказал Чиун.

Ремо взглянул на Чиуна, в котором было меньше пяти футов росту, но подавил улыбку, которой, по его мнению, эта реплика заслуживала.

— Думаю, нам стоит вернуться к дому Уимплера и посмотреть, что мы увидим, — сказал Ремо.

— Или чего не увидим, — сказал Чиун.


 ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Уезжая из своего разваливающегося бруклинского домика, Элмо Уимплер оставил мебель. Оглядевшись, Ремо понял почему. Диван представлял собой громадную, увитую цветочным узором глыбу, в которой нормальный человек, совершив ошибку и сев, мог бы исчезнуть без следа. Кресла в гостиной были облезлые и разорванные.

Кухонный гарнитур состоял из маленького круглого стола с одной шатающейся ножкой и стула с жёсткой спинкой и протёртой до дыр подушкой. Спальный гарнитур — вычурное старое дерево, будто вырезанное во времена Первого крестового похода.

Ремо тщательно прошёл дом, комнату за комнатой, отыскивая что-нибудь, что угодно, что сказало бы ему, кто такой Элмо Уимплер и, что важнее, где он.

Но всякий личный след словно испарился. Ни коробок с письмами в подвале, ни школьных альбомов, ни переписки с роднёй. Ничего, что говорило бы, что в этом доме кто-то жил хоть когда-нибудь после промышленной революции.

Но когда он вернулся в гостиную, Чиун нашёл то, что Ремо упустил.

Старик сидел на полу, скрестив ноги, и читал журнал. Рядом с ним на вытертом до основы ковре лежала небольшая стопка других журналов. Их, судя по всему, прятали под диваном.

Ремо просмотрел стопку. Четыре оказались слащавыми журналами с обнажёнными девицами — для садомазохистской публики. Но остальные три были номерами журнала под названием «Контракт».

Ремо взглянул в тот, что читал Чиун. На обложке дипломат в полосатых брюках и визитке стоял на углу улицы. Мужчина за его спиной набрасывал ему на голову проволочную удавку. Обложка кричала о том, что внутри: «Новые приёмы успешного убийства». И: «Самый разыскиваемый человек в мире».

— Я никогда не слышал об этом журнале, — сказал Чиун.

— Я тоже. Это то, что я думаю?

— Он для ваших американских жалких подобий убийц. В нём пишут, кого некто желает убрать и каковы расценки.

— «Новые приёмы успешного убийства» тебя чему-нибудь научили? — спросил Ремо.

— Лишь тому, что нам с тобой никогда не грозит остаться без работы, — сказал Чиун. — Вот. — Он протянул журнал. — Это тебя заинтересует.

Журнал был раскрыт на статье «Самый разыскиваемый человек в мире». Статью сопровождала фотография эмира Бислами в полной парадной форме со всеми регалиями.

В статье говорилось, что за голову низложенного эмира назначено двадцать миллионов долларов, а заголовок был обведён красными чернилами.

Ремо пролистал остальное. Раздел объявлений в начале был обведён красной ручкой. Он повернулся к объявлениям и скользнул взглядом по колонкам «требуются»:

ТРЕБУЕТСЯ: ЖЕНЩИНА, УМЕЮЩАЯ
УБИВАТЬ С УДОВОЛЬСТВИЕМ. РЕЗЮМЕ И
РЕКОМЕНДАЦИИ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ.

В объявлении указывался номер абонентского ящика.

Были объявления, рекламирующие разные смертельные специальности: метательные ножи, ножи для вспарывания, арбалеты, необнаружимые яды, оружие с особыми ночными прицелами.

Ещё один пункт, обведённый красным, привлёк взгляд Ремо:

КОГДА-НИБУДЬ УБИВАЛИ ЭМИРА?
ВЗГЛЯНИТЕ НА ЦЕНУ. (Ещё один номер ящика.)

Другое гласило:

УБЕРИТЕ ЭМИРА. (Номер ящика.)

Третье:

ОТПРАВЬТЕ МОНАРХА В МОРГ.

— Чиун, — начал Ремо.

— Я их видел, — сказал Чиун.

Он читал другой номер «Контракта». Он казался поглощённым. Ремо сунул свой экземпляр в задний карман и поднялся, чтобы осмотреть гараж.

Он вышел через заднюю дверь и пошёл к небольшому отдельному гаражу. В соседнем дворе он увидел вдову Филлис. Заметив его, она привычным движением повела рукой к взбитым белокурым волосам.

— Не смогли держаться подальше, а? — сказала она с улыбкой.

— Проверяю ещё кое-что, — сказал он.

— Заходите на кофе или чего покрепче, когда закончите. Может, я вам кое в чём помогу.

— Простите. Я сейчас при исполнении, — сказал Ремо.

— Когда освободитесь, — сказала она.

— Может быть. Посмотрим.

Она предпочла счесть его ответ согласием, улыбнулась и вернулась к своим цветам.

Ремо вошёл в тёмный гараж — черноту в нём даже днём создавали плотные пластиковые полотнища на окнах.

Он нашёл верхний свет и щёлкнул выключателем.

У дальней стены он увидел большой верстак. Полки, тянувшиеся вдоль стен, были забиты штуковинами и приспособлениями —;;; дело всей жизни упорного изобретателя. Каждый предмет был подписан, с датой изготовления.

Там были мышеловки, похожие на ловушки для омаров. Там было радио с диско-подсветкой. Ещё один предмет был подписан: «Электрический размягчитель обуви». Это была большая металлическая ступня, и по шарнирам Ремо догадался: если включить в сеть, ступня сгибается и растягивается, выбивая жёсткость из любого нового ботинка, надетого на приспособление.

Два места пустовали. Табличка на одном гласила: «Пневматический орехокол». На другой: «Осциллятор электрического света».

Бетонный пол гаража был запятнан разными цветами. Кое-где виднелись следы горения. В других местах в полу были выбиты ямки. Наверняка всё это побочные следы того или иного изобретения, подумал Ремо.

Середину гаража занимала старая развалюха — мятая, ржавая и явно наспех перекрытая светло-голубой эмалью из баллончика.

*Зачем кому-то понадобилось красить такое корыто?* — подумал Ремо. *И почему так плохо?*

Он опёрся на машину и задумался. Единственная причина красить автомобиль так быстро и так небрежно — скрыть его. Но чем он был прежде, если ему потребовалось прятаться? Между уродливой старой голубой машиной и уродливой старой красной, зелёной или чёрной разницы немного.

*Чёрная машина.*

Ремо снова повернулся к автомобилю и принялся осматривать его внимательно. В углах вокруг лобового стекла виднелись следы глубокой чёрной краски. Такие же отметины были вокруг фар и задних фонарей.

Он нашёл более или менее гладкий участок крыла и сковырнул краску кончиками пальцев. Он был прав. Под голубым был чёрный, и, скобля всё больше, он видел, что это та самая глубокая, невидимая чернота, осколок которой Чиун нашёл раньше.

Он вышел из гаража и направился straight обратно в дом Уимплера, демонстративно не замечая поз и кокетства Филлис в её садике.

Чиун всё ещё читал «Контракт».

— Ты был прав, Чиун, — сказал Ремо.

— Разумеется. На этот раз в чём?

— Он, должно быть, испытывал свою невидимую краску на старой машине в гараже.

— Мы знали, что он изобрёл эту краску.

— Но он изобрёл ещё орехокол и что-то, связанное с электрическим светом, — сказал Ремо.

— Череполом и прибор для выбивания электрических ламп, — сказал Чиун.

Ремо кивнул.

— Теперь, когда я сделал за тебя всю твою работу, — сказал Чиун, — не считаешь ли ты, что должен мне маленькую услугу?

— Например?

— Выясни, кто редактор этого журнала, — сказал Чиун.

— Зачем?

— Потому что если они платят авторам за эти скверные рассказы и статейки, подумай, как они будут горды и счастливы, получив меня.

— Не думаю, что они занимаются поэзией Унг, — сказал Ремо.

— Я говорю не о поэзии, а о красоте иного рода. Они пишут об убийцах и устранениях, а кто может писать об этих предметах лучше меня?

— Никто, пожалуй, — сказал Ремо.

У него засосало под ложечкой. Он-то думал, что Чиун оставил попытки жить литературой. Это была ошибка. Чиун просто ждал своего часа. Писатели никогда не бросают.

— Хорошо, — сказал Чиун. — Ты выведаешь про это издание. Я буду им писать, а ты станешь моим агентом. Три процента от всего, что я заработаю, будут твоими.

— О, радость, — сказал Ремо. — Я буду богат.


 ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Нью-Йоркская телефонная компания сколотила себе репутацию тем, что ставила телефон и включала связь за шестьдесят дней, а отключала за шестьдесят секунд. Но, торопливо съезжая из бруклинского дома, Элмо Уимплер, очевидно, компанию не уведомил, потому что телефон в спальне всё ещё работал.

Когда Ремо дозвонился до Смита, в голосе директора CURE слышалось волнение.

— Где ты был? — сказал Смит. — Я пытался тебя достать.

— Спокойно. Дольше проживёшь, — сказал Ремо. — К тому же мы тут раскрывали это дело. Твой убийца — мелкая мокрица по имени Элмо Уимплер. Он изобрёл невидимую краску. Он же изобрёл какую-то машину для дробления черепов и штуку, что выбивает лампы. Он жил по соседству с тем Кёртом, который получил своё прошлой ночью, а те трое из «Друзей изобретателей» отвергли его краску.

— Где он сейчас? — спросил Смит.

— Не знаю. Он смылся из своего дома в Бруклине, — сказал Ремо. — Anyway… то есть, — продолжил он, — это хорошая новость. Теперь плохая.

— Валяй. Я от тебя к этому привык, — сказал Смит.

— Есть журнал под названием «Контракт», — сказал Ремо.

— Слышал о нём.

— Мы нашли несколько номеров у Уимплера. Там куча всего про убийство эмира, и он это обвёл. Статьи, объявления и прочее.

Журнал всё ещё лежал у Ремо в кармане. Он вынул его и прочёл Смиту несколько объявлений.

— Вот одно, называется «Уберите эмира», — сказал Ремо.

— Это моё, — сказал Смит.

— Что?

— Это я его поместил, — сказал Смит. — Собственно, затем и звонил.

— «Уберите эмира» — твоих рук дело? Не думал, что в тебе такое есть, — сказал Ремо.

— В Дартмуте я был вторым на курсе по литературному мастерству, — сказал Смит.

— Ну, не рассчитывай, что я стану ещё и твоим агентом, — сказал Ремо. — У меня уже есть клиент.

— Я поместил это объявление, чтобы выгнать из норы всякого, кто подумывает о заказном убийстве эмира, — сказал Смит. — Сегодня пришли первые отклики. Большинство — явные психи, но один показался настоящим. Думаю, это может быть наш приятель Уимплер. Я должен встретиться с ним сегодня ночью.

— Где? — спросил Ремо.

— На Овечьей лужайке в Центральном парке. В полночь.

— Мы возьмём это на себя, Смитти, — сказал Ремо.

— Мне не нужно объяснять тебе, насколько это важно, — сказал Смит.

— Тогда и не объясняй, — сказал Ремо.

Это была всё та же старая песня: боковой манёвр Смита, которым он давал понять, что Уимплера живым возвращать не следует. Каменная новоанглийская мораль Смита делала для него трудным прямой приказ убить, но за годы он отыскал достаточно способов сказать это, не говоря. Смит желал, чтобы тело Элмо Уимплера осталось лежать в Центральном парке. Дело было не в попытке уйти от ответственности. Ремо видел таблетки, которые Смит всегда носил с собой и был готов пустить в ход, — таблетки, что убили бы его за секунды. Ремо видел гроб в подвале «Фолкрофта», куда легло бы тело Смита, чтобы отправиться в похоронное бюро в Парсиппани, Нью-Джерси, на быстрые, заранее оплаченные похороны. Уж что-что, а одно Ремо знал в этом мире твёрдо: Смит не станет убегать от своей ответственности.

Дело было в другом. Просто в раздоре между глубокой, сердечной верой Смита в послушание закону и столь же крепкой его верой в то, что CURE, работая вне закона, абсолютно необходимо, если Америка хочет выжить. Примирить одно с другим он не умел. Он справлялся, говоря вокруг да около. Вместо того чтобы велеть Ремо убить Уимплера, он лишь напоминал, как это важно. А Ремо был хорошо выучен. Он знал, каково задание. Элмо Уимплер должен умереть, Смит будет доволен итогом и сумеет уцепиться за малый кусочек себя, прежнего, того, что был до CURE, зная, что он не приказывал этой смерти. Во всяком случае, не прямым текстом.

В гостиной Ремо сказал Чиуну:

— Собирайся. Сегодня ночью мы гуляем по Центральному парку.

Чиун поднялся, как клуб дыма, всё ещё читая номер «Контракта», который держал в руках.

Он пошёл за Ремо к парадной двери. Ремо учтиво придержал её, и Чиун вышел первым.

И тогда Ремо услышал. Звук был над ними. Глаза Чиуна были зарыты в журнал. Ремо слышал шаги на краю крыши над ними. Слышал скрежет, когда ноги оттолкнулись от края.

Кто-то шёл на Чиуна. С крыши. А старик, ничего не замечающий, уткнувшийся носом в журнал, был лёгкой добычей. Ремо выскочил в открытую дверь, развернулся и встретил нападающего, который летел с низкой крыши в прыжке. Ремо перехватил его за пояс. Хруст позвоночника громким щелчком наполнил тёмную тихую улицу.

Ремо отпустил тело на тротуар. Чиун шёл дальше, не поднимая глаз.

— Там наверху есть ещё один, — сказал он через плечо.

Ремо взглянул вверх как раз вовремя, чтобы увидеть второго — с ножом в руке, — прыгающего с крыши прямо на него. Ремо нырнул, подхватил того, что лежал комом на тротуаре, и швырнул его вверх.

Живой и мёртвый столкнулись в воздухе. И оба стали мертвы: нож в руке живого от удара вывернулся и вошёл ему в горло. Когда тела упали, оба были уже мертвы.

Ремо взглянул вверх. Чиун, всё ещё читая, опирался на их прокатную машину.

Ремо обыскал одежду покойников. Никаких документов. Лица не говорили ему ничего. Они могли быть любой из полудюжины национальностей. Ни бумажников, ни ярлыков на одежде, ни водительских прав. Ничего.

Ремо оставил тела там, где они лежали. Когда он подошёл к машине, Чиун сказал:

— Что тебя так задержало?

— Ты мог бы предупредить, что они там наверху, — проворчал Ремо.

— Я был занят чтением. Почему в этой стране люди всегда думают, что если ты читаешь, то не делаешь ничего важного? — Он указал мимо плеча Ремо. — И мои журналы. Ты их уронил. Пойди подними. Сначала ты заставляешь меня ждать, а потом ещё и роняешь мои журналы. Право же, Ремо.

Вернувшись в свой номер, высоко над Центральным парком, Ремо снова позвонил Смиту и рассказал о нападении у дома Уимплера.

— Совсем никаких документов? — спросил Смит.

— Никаких, — сказал Ремо.

— Ты мог определить, иностранцы ли они?

— Ты имеешь в виду, может, из Бислами? Не знаю. С тем же успехом они могли быть из Италии.

— Смуглые? — спросил Смит.

— Да, но это значит испанец, итальянец, бисламиец или дюжина других вариантов, включая загар. И потом, с какой стати кому-то из Бислами посылать бригаду за нами с Чиуном?

— Может, ты не нажил себе друзей, когда навещал эмира? — сказал Смит. — Будь осторожен сегодня ночью.

— Конечно, папочка. Передай мамочке, что мы её любим. Пока.

Чиун всё ещё читал «Контракт» в гостиной гостиничных апартаментов.

— Видел объявления, которые могли бы нам подойти? — спросил его Ремо.

— Нет. Ни одного. Ни разу мне не попалось объявление, требующее кого-нибудь, кто бесплодно попытался бы прикончить Мастера Синанджу и его неблагодарного ученика, роняющего журналы. Ни слова, — сказал Чиун. — Погоди, вот я начну писать для этого журнала. Тогда ты увидишь, как вырастет его качество.

Ремо смотрел в окно на парк.

*Мог ли убийц нанять Уимплер?* В этом не было смысла. Судя по всему, он любил убивать сам.

Ночь была безлунной. Парк будет идеален для невидимого убийцы.


 ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Элмо Уимплер вошёл в Центральный парк у входа с Восточной Семьдесят второй улицы через несколько минут после одиннадцати вечера.

В белой рубашке и брюках, с бумажным пакетом в руке, Уимплер имел ровно столько же шансов уцелеть, прогуливаясь по парку, сколько кусок филея, брошенный в клетку к голодным доберманам.

Но, отойдя всего шагов на двадцать пять, Уимплер метнулся с дорожки в заросли кустов. Он поздравил себя с тем, что его не видели.

Но Уимплер ошибался.

Его видел Бэтс Агрон. Бэтс развалился у трубчатой ограды, перебирая в кармане выкидной нож, и, заметив входящего в парк Уимплера, запахнул на себе тёмную накидку, давшую ему прозвище, и отступил в тень наблюдать. На человечке в белой рубашке всеми буквами было написано: жертва, и Агрон улыбался, пока тот подходил всё ближе.

А потом человечек нырнул в кусты. *Наверно, какой-нибудь голубок*, подумал Агрон. Что ж, может, он и ждал свидания со своим дружком, но его ожидал сюрприз. Он собирался встретиться с Бэтсом Агроном.

Стройный, гладколицый латиноский юнец вынул нож из кармана и держал его в правой руке, палец на кнопке, раскрывающей лезвие. Он прошёл сквозь редкие кусты на маленькую прогалину и огляделся. Ночь была тёмная, но человек в белой рубашке должен был торчать, как маяк. Агрон оглядел всё вокруг — никого.

— Дерьмо, — тихо выругался он себе под нос.

— Кого-то ищешь? — донёсся мягкий голос.

Казалось, из-за правого плеча. Он обернулся, но не увидел ничего — только ещё один силуэт ещё одного куста. Он повернулся в другую сторону, напрягая глаза, чтобы проникнуть в темноту.

Нажать кнопку на ноже он так и не успел. Он почувствовал, как что-то металлическое легло по обе стороны его головы, потом услышал голос: «Прощай, лох», а потом была вспышка боли.

А потом ничего.

Элмо Уимплер был доволен. Он обтёр череполом и вернул его в поясной держатель, который сам придумал для своего снаряжения. С тех пор как он ушёл из дома, он много думал о проблеме своей невидимости. В полной темноте он был невидим, но при любом другом освещении оставался виден силуэтом — без черт, почти тень, но всё же силуэт человека. Он понял, что защита будет куда надёжнее, если он сумеет изменить свой силуэт, и из нескольких кусков картона, скреплённых петлями по длинным сторонам, смастерил складную ширму, приблизительно повторяющую очертания куста. Её он тоже выкрасил своей невидимой чёрной краской. В тёмном парке достаточно раскрыть ширму — и всякий, кто глянет в ту сторону, увидит лишь тёмный силуэт ещё одного куста вместо очертаний человека.

Он сомневался, сработает ли. Тело Бэтса Агрона, лежащее у его ног с раздробленным черепом, только что провело для него успешное ходовое испытание. Работало.

Тихо насвистывая себе под нос, Уимплер сложил ширму под мышку и неспешно двинулся к Овечьей лужайке, на встречу с людьми, желавшими, чтобы он убил эмира Бислами.

Об эмире он знал мало — лишь то, что видел в телевизионных новостях. Но политика его не касалась. Важно было то, что люди, которым он позвонил, готовы платить по миллиону долларов каждый за смерть эмира.

Уимплер всё ещё не решил. Убить эмира и объявить об этом миру, бросив вызов: поймайте меня? Или сделать это тихо, как профессионал, как безымянный наёмник?

А почему бы и нет? Он может сделать и то и другое. Он может взять на себя славу за смерть эмира. Люди выстроятся в очередь, чтобы его нанять. Журнал «Контракт» набит объявлениями тех, кто ищет убийц. Он сможет выбирать.

Но сперва — работа на два миллиона.

Теперь он понимал, каким глупцом был там, на бруклинском причале, запросив так мало за убийство федерального свидетеля. Но то был тогдашний человек. Тот, кто запросил такую сумму, был хлюпиком, и хлюпик мёртв. Жив теперь, на его месте, Элмо Уимплер, Элмо Невидимый Убийца, Элмо, Бич Мира.

Он рассмеялся вслух от счастья. От чистой радости он вынул из кармана осциллятор и навёл его на один из фонарей вдоль парковой дороги. Нажал кнопку. Свет зашипел и умер.

Он вспомнил радиопередачу «Тень». Вот кем он был — современной Тенью, вселяющей страх в сердца людей.

Первая встреча была назначена в юго-западном углу Овечьей лужайки. Уимплер пришёл за несколько минут до полуночи и, увидев, что место пусто, отыскал тёмное пятно у кустов, раскрыл ширму и упёр её в землю. Потом сел за неё, высунув голову, чтобы видеть всю прогалину. Компрессор лежал на траве рядом.

Мысли его вернулись к тому вечеру с невольной соседкой Филлис. Она оказалась не совсем тем, чем он её представлял. Может, кляп и путы её сковали. Но и это осталось в прошлом.

В насилии нужды не было. Женщины придут сами, стоит завести деньги. Таковы женщины. Все. Он вспомнил мать, годами изменявшую отцу и упрекавшую старшего Уимплера в том, что он не способен обеспечить ей мало-мальски приличную жизнь.

Часто она возвращалась домой в подарках, купленных другими мужчинами, и презрение её к мужу было так велико, что она даже не пыталась объяснить, откуда подарки. Элмо никогда не понимал, почему отец терпел это и оставался с ней, а когда она умирала, сидел у её постели, держа её за руку, — преданный муж до самого конца.

Когда Элмо подрастал, женщины никогда не были к нему добры, потому что он был меньше и слабее большинства мужчин. Он и теперь, может, был меньше, но никакой слабости в Элмо Уимплере больше не было. Краска-невидимка всё изменила. Женщины будут слетаться к нему, а он будет их использовать, унижать и бросать.

Он быстро глянул на часы, высунув их из-под длинного чёрного рукава. Две минуты до полуночи.

Скоро.

Он увидел, как на край лужайки кто-то вышел. Двое. Тот, что выше, — худой, в чёрной рубашке и брюках-чинос. Тёмные волосы, глубоко посаженные глаза. С ним — восточный человек в каком-то жёлтом кимоно. Он их уже видел. Когда они шагнули на свет, он вспомнил. Он видел их у своего старого дома в Бруклине. Они заходили расспрашивать Филлис. Он помнил, что высокий задавал ему много вопросов.

*Полиция?* Он не спросил, а тот не стал объяснять сам. Но какие полицейские носят кимоно? Во всяком случае, они могут быть опасны, и от них надо избавиться прежде, чем явится тот, кого он ждёт. То, что эти двое здесь, после того как совали нос в смерть Кёрта, означало: они знают об Элмо Уимплере больше, чем им полезно.

Он навёл электронный осциллятор на ближайший фонарь, и тот зашипел и погас. Быстро выбил ещё девять — и Овечья лужайка утонула во мраке.

Держа кустообразную ширму перед собой, он двинулся сквозь темноту к двоим, чувствуя себя в безопасности, вне их досягаемости, вне досягаемости закона.

Он услышал, как высокий сказал:

— Темно, — усаживаясь на скамью.

— Особенно для бледного куска свиного уха, который смотрит только глазами, а не прочими чувствами.

Для Уимплера это не имело смысла. Крадучись, он обошёл их со спины. Сперва он займётся высоким.

Он снял компрессор с пояса.

— Интересно, наш приятель ли погасил фонари?

— Нет, — сказал восточный. — Просто все лампочки разом решили перегореть.

— Уже не делают вещи, как раньше, — сказал высокий.

— Включая учеников и последователей, — сказал восточный. — И кусты.

*Кусты?* Не ослышался ли он? Но они не могли его видеть. Должно быть, он не так понял слова маленького жёлтого человека. И чего он ждёт? Пора убирать этих двоих.

Он был в десяти шагах позади них, во мраке. Когда он взводил компрессор, раздалось тихое шипение: газ из баллончика с углекислотой наполнил барабан, откуда череполом брал силу.

Элмо взвёл его, шагнул из-за картонного куста и крадучись двинулся к двоим. Он развёл рычаги компрессора под голову высокого.

И тут он с изумлением увидел, как рука восточного человека, двигаясь в темноте, протянулась за его собственную голову и перехватила один из рычагов.

*Как он мог это сделать?* Компрессор был так же невидим, как и он сам.

Совпадение, за которое старик заплатит. Он останется без пальцев.

Уимплер нажал спуск, выпуская запертый сжатый воздух, но рычаги компрессора не двинулись.

Неисправность.

Невозможно.

Он нажал спуск снова, но рычаги опять не сработали. Потом раздался странный рвущий звук: внутренности механизма взбунтовались против того, что не могут исполнить то, для чего были созданы, и лопнули.

Уимплер бросил компрессор и побежал обратно, к спасительному поддельному кусту. Он услышал, как мужчины поднялись со скамьи, и внезапно испугался, что не будет в безопасности даже за кустом, даже окутанный невидимостью в этой черноте.

— Туда, — услышал он голос восточного.

Двое шли к нему. Он выглянул из-за куста. И тогда услышал звук и увидел его причину. В пятидесяти ярдах через Овечью лужайку к ним мчались восемь человек. С ножами. Некоторые крутили ими над головами.

Высокий и восточный обернулись, а Элмо выскочил из-за куста и рванул изо всех сил обратно, в более глубокую тьму ночи.

Отбежав на пятьдесят ярдов, спрятавшись в тени дерева, он обернулся. От увиденного кровь застыла у него в жилах. Восемь человек с ножами окружили восточного старика и американца с жёстким лицом.

Внезапно всё пришло в движение — и трое вооружённых оказались на земле, неподвижные. Почему-то Уимплер знал, что они мертвы, хотя не видел, чтобы высокий и восточный что-нибудь делали.

Он смотрел дальше. Оставшиеся пятеро сомкнулись, все атакуя разом. Потом ещё двое упали. А Уимплер так и не увидел, чтобы намеченные жертвы шевельнулись.

Трое уцелевших нападающих на миг замерли. На этот раз Уимплер был уверен: высокий не двигался вовсе. Ему показалось, что он уловил едва заметное движение со стороны восточного, — и вот ещё трое на земле, а на ногах остались только восточный и его спутник.

Уимплер не стал ждать. Он повернулся и побежал что было сил вглубь парка. Он не остановится, пока не выйдет с другой стороны.

Эти двое были куда опаснее, чем он мог себе вообразить.

Он их ненавидел. Ибо этой ночью они вернули хлюпика — пусть всего на несколько мгновений.

Они уничтожили его компрессор и, что хуже, его чувство неуязвимости.

Он думал об этом на бегу. Наверняка это была удача. Восточный не мог его видеть. Он даже не смотрел в его сторону.

Элмо по-прежнему был невидимкой, и он ответит как новый Элмо Уимплер.

Ненавистью и силой.

Он ненавидел этих двоих — высокого худого и старого восточного человека. Они заплатят за то, что этой ночью спутали ему весь план. У него было назначено два заказа, и теперь оба сорвались.

Он придумает новый череполом. Эти двое, может, даже оказали ему услугу, выявив изъян в оружии. Но себе они услуги не оказали.

Себе они причинили великий вред.

Они записали себя в самый верх списка тех, кого Элмо Уимплер обязан убить.

Он бежал дальше. У него была назначена ещё одна встреча.


 ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Чиун смотрел на мёртвые тела, лежавшие вокруг них. Ремо держал голову поднятой, будто принюхиваясь.

Он вернулся к Чиуну.

— Знаю, — сказал Чиун. — Он ушёл.

— Ты дал ему уйти, — сказал Ремо. — Ты знал, что он там, и дал ему уйти. Не так ли?

— Ужасная ошибка суждения, — сказал Чиун.

Ремо поднял с земли один из ножей, принадлежавших восьмерым мертвецам. Он ощупал рукоять из кости и кожи.

— Не похоже на американский нож, — сказал он.

— И не может быть, — сказал Чиун. — Рукоять ещё не отвалилась.

— Интересно, кто послал этих шутов, — сказал Ремо.

— И тех двоих, у дома. Похоже, мы не только охотники, но и дичь.

— Ага, — сказал Ремо. — Но Смиту ты сам скажешь, что упустил Уимплера. Сам и скажешь.

Чиун тронул его за руку. Ремо взглянул через Овечью лужайку и увидел идущую к ним женщину. Он узнал волосы и походку ещё прежде, чем разглядел лицо.

Принцесса Сарра.

На ней была фиолетовая шёлковая блуза, джинсы, высокие сапоги и повязка на голове под цвет блузы.

А ещё у неё был пистолет.

Она подошла к ним, глядя с подозрением.

— Принцесса, — сказал Ремо.

— Не подходите, — сказала она, направляя на него ствол.

— Вы обычно прогуливаетесь по Центральному парку после полуночи? — спросил Ремо.

— Я должна была здесь кое с кем встретиться.

— С кем?

— С тем, кто откликнулся на моё объявление…

— В журнале «Контракт», — подсказал Ремо.

Глаза её расширились.

— Откуда вы знаете?

— Потому что мы сделали то же самое.

— А эти… — она повела пистолетом в сторону мертвецов, — …это то, что вы встретили?

— Не думаю. Я как раз надеялся, что вы скажете мне, кто они, — сказал Ремо.

— С чего бы мне знать? — спросила она.

— С того, что уж больно;;: кто-то посылает восьмерых громил убить нас, и тут же являетесь вы. Проверяете их работу?

— Не говорите вздора, — возмущённо отрезала она. — Если бы я послала кого-то убить вас, вы были бы мертвы.

— Тогда уберите пистолет, — сказал Ремо.

Она посмотрела на пистолет в своей руке так, словно только что обнаружила его там. Медленно опустила.

— Простите. Я не знала, кого встречу здесь. Мне казалось, это единственный способ помочь брату.

— И вы дали объявление. Это был рискованный шаг, принцесса. Вы пришли одна?

— Нет. Пакир заехал ко мне в квартиру, когда я уже выходила. Он настоял, чтобы ехать с ним.

— Где же он? — спросил Ремо.

— Я велела ему ждать в машине.

— Вы храбрая женщина, — сказал Ремо.

— Я предана брату.

— Тогда взгляните на лица этих людей: не узнаете ли кого.

В темноте принцессе пришлось наклониться к телам. Она внимательно осмотрела каждое. Потом выпрямилась.

— Я не знаю никого из них.

— Благодарю, — сказал Ремо. — Знаю, это было неприятно.

— Вы убили столько людей — всего вдвоём.

— Они были плохо выучены, — уверил её Ремо.

Они подняли глаза и увидели приближающегося Перса Пакира.

Если он и удивился, увидев здесь Ремо и Чиуна, то не подал виду. Он проигнорировал обоих.

— Принцесса, вы не ранены?

— Нет.

— Хорошо. Вы accomplis то, ради чего приехали?

— Нет, Пакир.

Он указал на тела.

— Кто эти люди?

— Они напали на наших двух друзей и были повержены, — сказала принцесса Сарра.

Пакир погладил бородку и оглядел восьмерых. Он был одет в простой деловой костюм, но рубиновые перстни на пальцах выдавали, что бизнесмен он необыкновенный.

— Я вас приветствую, — сказал он Ремо, слегка поклонившись. Принцессе же он сказал: — Думаю, нам пора возвращаться. Помните, я предостерегал против этой затеи.

— Пакир, я бы посоветовала вам не говорить со мной таким тоном, — холодно сказала она.

— Я не имел в виду непочтения, но в этом парке опасно, как всем известно. Я желаю, чтобы вас увезли в безопасное место.

Принцесса не обратила на него внимания и снова повернулась к Ремо.

— Думаете, эти люди как-то связаны с моим братом?

— Не могу сказать, — ответил Ремо. — Что вы знаете о том, с кем должны были встретиться здесь сегодня?

— Ничего. На моё объявление откликнулись. Мне велели поместить в «Нью-Йорк таймс» номер телефона, по которому меня можно застать. Мне позвонил мужчина. Он велел быть здесь сегодня ночью. В половине первого.

— Благодарю, — сказал Ремо. — Всегда рад, принцесса.

— И будете рады снова, — тихо сказала она и кивнула Чиуну, прежде чем повернуть к выходу из парка.

Пакир кивнул Ремо и Чиуну и побежал за принцессой.

— Не нравится мне этот человек, — сказал Чиун.

— Ты не одинок, — сказал Ремо.

Ремо смотрел, как Сарра и Пакир уходят, пока они не скрылись из виду. Ходила она красиво.

— Пойдём, Чиун.

— Не спешите. Есть ещё кое-что.

— Что именно?

Чиун повернулся и пошёл обратно к скамье, на которой они сидели. Шаг за шагом он уходил всё глубже в темноту, за пределы досягаемости фонарей с дальней стороны поля.

Ремо смотрел, как старый кореец остановился, наклонился и ощупал землю. Выпрямился. В руках у него был предмет: маленькая коробка с двумя вытянутыми рычагами, похожими на клешни краба.

Он был выкрашен в ту самую невидимую полуночную черноту, и, когда Чиун нёс его обратно, Ремо думал, как жутко: даже вблизи виден лишь силуэт штуковины. Весь свет, падавший на середину предмета, поглощался целиком и не возвращал глазу ничего.

— Что это, Чиун?

— Полагаю, это твой череполом, — сказал Чиун.

— Где ты его взял?

— Он должен был превратить твою никчёмную голову в кашу, сделав тем самым внешнее тождественным внутреннему, — сказал Чиун.

— Ты о чём? — спросил Ремо.

— Наш невидимка держал его вокруг твоей головы, когда я забрал его у него, — сказал Чиун.

— Вот как?

— Почему я должен говорить тебе всё дважды? — спросил Чиун. — Да, вот так.

— И потому ты дал ему уйти? Ты был занят спасением моей жизни?

— По правде говоря, об этом я не думал, — сказал Чиун. — Я лишь счёл, что это может быть ценное изобретение и его стоит сохранить для мира. В отличие от некоторых вещей, которые вовсе не стоит сохранять.

— Маленький отец, — сказал Ремо. — Благодарю.

— Не за что. Смиту ты сам скажешь, что невидимка ушёл.


 ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Что сказал Чиун? — спросил Смит.

— Он велел передать: ты его упустил.

— Ты его упустил. — Голос Смита был холоден, как лыжный склон в Нью-Гэмпшире в зимнюю полночь.

— Ну, вообще-то, я его не видел, — сказал Ремо.

— Тогда откуда ты знаешь, что он там был? — спросил Смит.

— Ну, вообще-то, он пытался раздавить мне череп! — сказал Ремо.

— Он преуспел? — спросил Смит.

— Это не смешно, Смитти.

— Упустить его — тоже, — сказал Смит. — Просто не понимаю, как тебе удалось такое провернуть.

— Ладно. Если хочешь знать. Он явился. Я его не видел. Он попытался меня убить. Чиун мог либо схватить его, либо спасти мне жизнь. Он решил спасти мне жизнь. Я, лично, считаю, что он решил верно.

— Мне придётся над этим подумать, — сказал Смит. — Никаких документов у той восьмёрки?

— Никаких. И принцесса Сарра их не знала.

— Ты ей веришь?

— Да, — сказал Ремо.

— Он её вожделеет, — крикнул Чиун из другого конца гостиничного номера.

— Он сказал, что если бы всё пришлось переиграть заново, он снова спас бы мне жизнь, — сказал Ремо.

Смит пропустил это мимо ушей.

— Что ты собираешься делать теперь?

— Я собираюсь наведаться в «Контракт», — сказал Ремо. — Объявление дал ты, и принцесса говорит, что давала объявление. Я выясню, кто дал третье, и посмотрю, выведет ли это меня на Уимплера.

— Думаешь, он всё ещё будет заинтересован убить эмира? — спросил Смит.

— Да. Думаю, дело не только в деньгах, — сказал Ремо. — Я с ним встречался, я тебе говорил. И думаю, его занимает власть. Он не может позволить нам помешать ему убить эмира, иначе всё его представление о собственном могуществе полетит в трубу. Он попробует снова.

— Интересная теория, — сказал Смит.

— Всё теория, пока не проверишь, работает ли она, — сказал Ремо.

— Не заставляй меня тебя разыскивать, — сказал Смит. — Держи связь.

Ремо повесил трубку. Когда он повернулся к Чиуну, старик качал головой. Он поднял глаза от своего «Контракта».

— Эти статьи ужасны, — сказал он.

— Что с ними не так?

— Всё только о деньгах и оружии. А где красота безупречного убийства? Где традиция, и история, и слава искусства? Это писано пошляками для пошляков.

— Знаю. И ты можешь лучше.

— Кто знает лучше меня? — сказал Чиун. — Потому, когда пойдёшь в контору этих людей, выведай имя их редактора. Оно тебе понадобится, когда я закончу для них свой рассказ.

— О чём будет рассказ?

— Цивилизованный убийца в мире болванов. Я назову его «Чиун среди варваров».

— Смитти будет в восторге, — сказал Ремо.

— Пусть делает что хочет, — сказал Чиун, — но доли я ему не выделю. Довольно и того, что я обязан платить тебе два процента.

— Я думал, три.

— Не сутяжничай из-за нескольких долларов, Ремо. Это неприлично.

Контору «Контракта» Ремо нашёл в обшарпанном здании на Восточной Двадцать третьей улице, между Мэдисон-авеню и Парк-авеню-Саут.

Контора помещалась на девятом этаже, и гигантские серебряные буквы на стене возле двери выкрикивали название журнала.

Но внутри было тесно и убого. За приёмным столом сидел человек, у которого, судя по виду, единственной целью в жизни было откусывать посетителям ноги.

— Чего? — прорычал он, когда Ремо вошёл.

— Так встречают человека, который собирается спасти тебе жизнь?

— Чего? Как это ты собираешься спасти мне жизнь?

— Может, тем, что передумаю, — сказал Ремо, — и не сделаю с тобой того, чего ты явно заслуживаешь.

— Чего?

Ремо начал подозревать, что этим, пожалуй, и исчерпывается его рабочий словарный запас.

— Я хочу посмотреть ваши бумаги.

— Зачем?

— Хочу знать имена ваших рекламодателей и на какие объявления недавно откликнулись.

— Катись отсюда. Наши бумаги частные, — сказал человек.

— Сколько ещё народу тут работает?

— Тебе зачем?

— Потому что если тут есть кто-то ещё, ты мне не нужен и я могу запихнуть тебя в ящик твоего же стола, — сказал Ремо.

— Чего?

— Не начинай снова, — сказал Ремо.

Человек встал за столом. Шесть футов шесть дюймов и тяжелее Ремо на полтонны.

— Прямо сейчас тут больше никого нет, — сказал он с ухмылкой. — Так что только ты и я, приятель.

Он протянул Ремо руку, как борец, предлагающий помериться силой в захвате кисти.

Ремо пожал плечами. Это лучше, чем убивать его. Даже со сломанной кистью он ещё сможет говорить.

Ремо сцепил свою правую руку с левой рукой гиганта. Он не;; никакого усилия.

— Если это всё, на что ты способен, приятель, тебе плохо, — сказал здоровяк.

Медленно он начал давить на руку Ремо. Ремо не дрогнул и не шевельнулся.

Гигант нахмурился.

— Игры кончились, дружище, — сказал он и надавил, как ему казалось, достаточно, чтобы раздавить кисть Ремо и поставить его на колени.

Ремо не шевельнулся.

Здоровяк заморгал, и лоб его превратился в карту морщин и складок.

— Я правша, — пожаловался он.

Ремо кивнул. Они расцепили руки и сцепили снова, на этот раз левую Ремо против правой гиганта.

Здоровяк мгновенно выдал предельное усилие — всю энергию и силу, какие смог собрать.

Ремо не шевельнулся.

Как раз когда Ремо решил, что придётся раздавить кости его кисти в пасту, гигант сам высвободил пальцы.

— Ладно, — сказал он. — Ты выиграл. Как ты это делаешь?

— Тренировка и чистая жизнь.

— Слушай, без обид, но на тренировки это не похоже.

— Это не такие тренировки. Всё делается в голове. Как тебя зовут?

— Хэл Барден.

— Ты редактор?

— Нет. Я всё, кроме него. Весь листок — на двоих. Редактор — Марк Саймонс. Он там.

— Ты мне врал, — сказал Ремо. — Ай-ай-ай.

— Я всё ещё здесь, так что, может, вышло не так уж плохо, — сказал Барден. — Пойдём, отведу тебя к редактору.

За приёмной была ещё одна тесная, захламлённая комнатушка, и ещё один человек за тесным, захламлённым столом, орудующий ножницами и клеем над пожелтевшими газетными вырезками.

— Марк, это мой приятель.

Ремо шагнул вперёд.

— Ремо Уильямс, — сказал он, протягивая руку.

— Ага, ага, — сказал Марк Саймонс, проигнорировав протянутую руку.

Ремо взглянул на Бардена, и тот пожал плечами.

— Ремо интересуется журналом, Марк. Я обещал показать ему тут всё.

— Показывай, — сказал Саймонс.

— Вы покупаете рукописи? — спросил Ремо у Саймонса.

— Иногда. Если они действительно хороши. Ты писатель?

— Нет. Но мой друг — да, — сказал Ремо.

— Он что-нибудь смыслит в убийствах и заказных делах?

— Немного, — сказал Ремо.

— Хорошо. Присылай всё, что у него есть. Большинство тех, кто нам шлёт, слишком долго теребили свой пудинг. Пишут будто «Алису в Стране чудес».

— Спасибо. Пришлю.

Барден увёл Ремо.

— Пойдём. Тут ещё одна комната.

Он привёл его в ещё одну каморку, где, похоже, хранились все архивы «Контракта».

Барден махнул в сторону картотеки.

— Это наши объявления. Что тебе нужно?

— Мне нужны объявления про убийство эмира Бислами, — сказал Ремо.

Барден кивнул.

— Ага. Он был гвоздём прошлого номера. У нас было парочка про него.

— Три, — сказал Ремо. — Найдёшь?

— Конечно.

Здоровяк выдвинул верхний ящик картотеки и принялся перебирать конверты.

— Вы ведёте учёт тех, кто откликается? — спросил Ремо.

— Нет, — сказал Барден через плечо. — Мы просто пересылаем их рекламодателю. Мы их даже не вскрываем. Так мы не имеем неприятностей с законом. Вот они.

Он обернулся и протянул Ремо тонкую манильскую папку. В ней были тексты трёх объявлений, и у каждого стояли имя и адрес рекламодателя.

Первое, «Уберите эмира», подал некий Джон Браун с абонентским ящиком в Рае, штат Нью-Йорк. *Это Смит*, понял Ремо.

Второе гласило: «Отправьте монарха в морг». В бланке значилось, что его подала миссис Джейн Смит с нью-йоркским абонентским ящиком.

Ремо протянул его Бардену.

— Помнишь что-нибудь об этом объявлении?

Барден взглянул.

— Миссис Джейн Смит, — сказал он. — О, ещё бы. Высокая, красивая женщина с великолепными рыжими волосами. Говорила чрезвычайно изящно. Прямо королева была.

*Это принцесса Сарра*, понял Ремо. Он посмотрел на Бардена с возросшим уважением. Человек почуял врождённую царственность принцессы, даже когда она разгуливала под именем миссис Джейн Смит.

Третье объявление было: «Когда-нибудь убивали эмира? Взгляните на цену». По записи выходило, что его подал и оплатил наличными некий мистер Риггс, живущий в районе Восточных Семьдесятых улиц.

Ремо записал имя и адрес на клочке бумаги.

— Благодарю за помощь, Хэл, — сказал он.

— Всегда пожалуйста. Может, если придёшь ещё, расскажешь про свои тренировки.

— Ещё лучше, — сказал Ремо. — Могу привести с собой своего учителя.

— Вот это было бы здорово, — сказал Барден.

— Погоди, пока ты с ним познакомишься, — сказал Ремо.

У двери Барден вручил ему свежий номер «Контракта».

— Держи. Даровой экземпляр.

— Большое спасибо, — сказал Ремо.

Чиун будет рад.

Когда Ремо ушёл, Марк Саймонс вышел из своего кабинета и ударил кулаком по столу Бардена.

— Кто это, чёрт возьми, был?

— Да он клёвый, Марк. Ты не поверишь, какой силы этот тощий тип. Какая-то особая тренировка и…

— Кто он, чёрт возьми, такой и чего ему было надо?

— Спокойно, — сказал Барден. — Он всего лишь хотел посмотреть некоторые наши объявления.

— Какие объявления?

— Те, про убийство эмира.

— И ты ему их показал?

— Я не собирался ему отказывать, — сказал Барден.

— Ты кретин, Хэл, — сказал Саймонс и ушёл обратно в кабинет. Он запер за собой дверь.


 ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На кнопке звонка стояло имя: Джеймс Риггс. Ремо прошёл через запертую парадную дверь, не заботясь о замке, и поднялся по лестнице к квартире 3-А.

Открывая дверь, он сказал:

— Мистер Риггс, я по вашему объявлению.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросил Риггс.

Человек был высокий, седой, с усталыми, покрасневшими глазами.

— А это важно? — сказал Ремо.

— Место уже занято, — сказал Риггс.

— Я займу его лучше, — сказал ему Ремо.

— Сомневаюсь, — сказал человек, остро взглянув на него.

— Не сомневайтесь, — сказал Ремо.

— Послушайте. Мне жаль, но объявление закрыто, и я доволен. До свидания.

Он захлопнул дверь.

Ремо взял дверную ручку в ладонь и согнул её вниз, пока она не отломилась с его стороны. Внутри было слышно, как вторая половина ручки упала на пол прихожей. Ремо ударил в дверь основанием ладони, и она распахнулась.

Джеймс Риггс стоял в пяти шагах от входа, глядел на сломанную дверь, потом на Ремо, и в глазах его был испуг.

— Что ж, раз уж вы всё равно вошли…

— Благодарю, — сказал Ремо. — Кто занял место по объявлению?

— Я, право, не думаю…

— Хорошо. Я привык иметь дело с людьми, которые не думают.

Ремо затворил дверь и прошёл мимо Риггса в квартиру.

— Если вы не уйдёте, я вызову полицию.

— Отлично. Я как раз расскажу им, что пришёл по вашему объявлению о найме убийцы.

Риггс поморщился, когда Ремо произнёс слово «убийца». Наконец он подошёл к бару в углу гостиной из хрома и стекла и налил себе полный стакан скотча. Выпил половину и сказал:

— Я не знаю. Это был просто голос.

— Вам лучше объяснить.

— Мне пришло письмо в ответ на объявление. В нём велели поместить номер телефона в «Таймс». Я поместил. Мне позвонил человек и велел встретиться с ним на Овечьей лужайке прошлой ночью, в час. Я вышел из дома, чтобы дойти туда, около половины первого. Улица была тёмная. Он ждал меня прямо на улице. Я его не видел. Мы сторговались о цене.

— Сколько?

— Сто тысяч долларов.

— За эмира?

Риггс допил стакан, хотя и качал головой.

— Я не хотел, чтобы убивали эмира.

— Но в объявлении было именно это, — заметил Ремо.

— Я приписал это, чтобы привлечь внимание. Я рассудил: всякий, кто возьмётся за эмира, согласится и на простое дело, какое я имел в виду. Это была всего лишь мысль.

— Кого вы на самом деле хотели убрать? — спросил Ремо.

Риггс замялся. Ремо шагнул к нему.

— Моего компаньона, — сказал Риггс.

— А чем вы занимаетесь? — спросил Ремо.

— Рекламой.

— Ну конечно, — сказал Ремо.

Он взял имя и адрес компаньона Риггса и ушёл. Проходя через дверь, он видел, как Риггс наливает себе ещё.

— Непременно почините дверь, — сказал Ремо. — В Нью-Йорке много преступности.

Риггс не знал, как ему повезло. Занимайся он чем угодно, кроме рекламы, Ремо, возможно, взыскал бы с него плату за попытку заказать собственного компаньона. Но Ремо считал, что убийство рекламщиков вообще не должно запрещаться законом.

Он спускался по лестнице и на площадке первого этажа столкнулся с принцессой Саррой, поднимавшейся наверх.

— Похоже, мы всё время ходим по одним и тем же следам, — сказал Ремо. — Сегодня без Пакира?

— Мне не нужен сопровождающий повсюду, куда бы я ни шла, — уведомила она его. — Мистер Шварценеггер.

— Зовите меня Ремо, — сказал он.

— В журнале мне сказали, что вы там были, — сказала она.

— Незачем дважды проходить один и тот же путь. Пойдёмте со мной, и я расскажу, что сказал Риггс.

Она обдумала это.

— Вы предлагаете работать вместе?

— Мы ведь на одной стороне, разве нет? — спросил Ремо.

— Я знаю, на чьей я стороне, Ремо. А вы на ней же?

— Да, — сказал он.

— Тогда пойдём ко мне и поговорим, — предложила она.

— Хорошо. Но сперва нам нужно кое-куда заехать, — сказал Ремо, беря её под руку и ведя обратно вниз по лестнице.

— Куда?

Он рассказал ей то, что только что услышал от Риггса.

— Мы едем предупредить его компаньона?

— Нет. Он в рекламе, — сказал Ремо. — Но я хочу посмотреть, был ли там уже Уимплер. Если нет — может, мы там немного задержимся.

Такси довезло их до дома, почти неотличимого от того, что они только что покинули, только стоял он на западной стороне Нью-Йорка, по другую сторону Центрального парка. Ремо проверил почтовые ящики, взломал дверь, и они поднялись на лифте на девятый этаж.

Дверь была открыта.

— Держись позади меня, — сказал Ремо принцессе.

— Как галантно, — сказала она, но Ремо слышал в её голосе напряжение.

Она была напугана. Отчего-то это делало её теплее и ещё желаннее.

Квартира не выглядела разгромленной. Следов борьбы не было. Ремо оставил её в гостиной с наказом не двигаться, пока он осмотрится.

Спальня была темна, когда он толкнул дверь. Плотные шторы отсекали весь свет с улицы. Ремо вспомнил, как близок был к смерти прошлой ночью, и замер, обострив чувства, вслушиваясь: не остался ли в комнате невидимый Уимплер, готовый обрушить ему на череп невидимую бейсбольную биту?

Но из комнаты не доносилось ни звука.

Ремо вошёл.

Тело компаньона Риггса лежало на полу. Он, судя по всему, раздевался, когда Уимплер нанёс удар. На нём были носки и белье. Рубашка и костюм были брошены на спинку стула. Рядом стоял переносной телевизор с треснувшим экраном.

Ремо услышал за спиной резкий вдох. Сарра вошла за ним в спальню и увидела тело. Тыльной стороной правой ладони она прижалась ко рту; глаза широко раскрылись; левая рука у груди завершала классическую позу.

— Не кричите, — приказал он.

— Я не кричу, — сказала она, опуская руки.

Ремо склонился над телом. Голова была раздавлена, но не каким-то особым устройством. По-видимому, Уимплер оглушил человека, а потом уронил ему на голову телевизор, чтобы уж наверняка.

Реклама снова взяла своё. Компаньон Риггса был мёртв. Смерть оказалась лишь чуть прямее и быстрее той, что реклама обычно причиняет американцам.

— Идёмте, — сказал Ремо Сарре, тронув её за локоть и разворачивая. — Ничего не трогайте.

— Разве не следует вызвать полицию? — спросила она.

— Нет.

Они спустились на лифте и поймали на углу проезжавшее мимо такси.

Сарра назвала водителю адрес своей квартиры.

У неё в пентхаусе, с видом на Ист-Ривер, она предложила Ремо выпить, но он отказался. Он уже много лет не пробовал спиртного, и мысль о питье алкоголя — вещества, которым разводят лак, — вызывала у него тошноту.

Себе она тоже не налила. Она села на диван рядом с ним, подобрала под себя длинные ноги и спросила:

— Что всё это для вас значило?

— Тот мертвец?

— Да.

— Только то, что я упустил Уимплера.

— И всё?

Он пожал плечами.

— Мне жаль, если это вас разочаровывает, Сарра, но он ничего для меня не значил.

Он видел, что его взгляд её не разочаровал. Он, возможно, даже её взволновал, потому что она придвинулась к нему ближе.

— Вы думаете, этот Уимплер попытается убить моего брата?

— Да.

— Почему? На кого он будет работать? Что ему с этого?

— Тут вы правы. Заказа у него нет. От нас он его не получил, и от вас тоже. Другое объявление было липой. Но дело в том, что ваш брат — человек, которого ищут, и цена его головы очень высока. Человеку, особенно невидимому, нетрудно выйти на того, кто заплатит ему большие деньги за убийство вашего брата.

Она кивнула.

— Не знаю почему, — сказала она, — но у меня чувство, что он сделал бы это, даже если бы денег не было вовсе.

Ремо согласился.

— Мы говорим о человеке, который всю жизнь был тихим котёнком. Теперь у него власть, а прошлой ночью мы с Чиуном эту власть оспорили. Не думаю, что он может обойти эмира стороной. Иначе рухнет всё, что он пытался из себя построить. Не думаю, что он способен устоять перед вызовом.

— А вы?

— Что я? — спросил он.

Она тронула его руку, потом щёку и наконец губы. Пальцы её были прохладны и гладки, когда они обводили очертания его рта.

— А вы способны устоять перед вызовом?

— Только когда сам хочу, принцесса, — сказал Ремо.

А на этот раз он не хотел.

Была почти полночь, когда Ремо покинул пентхаус принцессы Сарры — и её постель.

Спускаясь в лифте, он ощутил странное довольство собой и принялся это чувство разбирать. Долгое время он был способен удовлетворить любую женщину. Он был как машина: не вовлекаясь лично, просто исполняя работу. Всё — результат двадцати семи ступеней, которым его научил Чиун.

Обычно Ремо проходил эти ступени с клинической отстранённостью, останавливаясь на той, которую женщина ещё могла вынести. Лучше всего было обычно около тринадцатой.

Всё чинно, точно и механически. И скучно.

Пока техника расцветала, желание усохло в ничто.

Но не на этот раз.

Не только Сарра наслаждалась их марафоном — он тоже. И любви тут не было ни капли. Любовь была чувством слабости, чувством, которое он старался в себе урезать, ибо слабостей он не мог себе позволить. Влюбиться — значит стать уязвимым, а уязвимый человек в этом ремесле — мертвец.

Это была просто резвая, безудержная плотская радость. Если бы он смог рассказать об этом Чиуну, Чиун счёл бы это отвратительным, потому что это была близость без цели продолжения рода. Но ничего отвратительного в ней не было. Это было просто торжество жизни двух людей, которые жизнь ценят. Это было счастливо. Иного слова не подобрать.

Поглощённый этими мыслями, Ремо вышел из дома Сарры ровно в полночь.


 ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Слитс Уилсон любил полночь на Манхэттене. В это время он обычно делал свою лучшую работу.

Своё прозвище он заработал ножом, вспарывая чужие животы, и гордился им. Этим же ножом он зарабатывал на жизнь и жил совсем недурно, когда не проводил отпуск в качестве гостя государства.

Но это был шанс навсегда покончить с этими поездками за казённый счёт. Это был его большой куш, и если всё пройдёт гладко, у него хватит денег, чтобы завести себе пару женщин. Пара лисичек, работающих на него на панели, начали бы реально грести зелень. Потом можно было бы расшириться. Немного подпольной лотереи. Со временем — немного элитной торговли наркотой.

Но сначала это дело. Тип захотел убрать другого типа, и для Слитса в этом было пять штук. Тип велел Слитсу убедиться, что у него достаточно помощи. Сколько братьев нужно, чтобы укокошить одного беляша?

Но мужик платил и мужик настаивал, так что Слитс подтянул троих, и теперь они ждали напротив большого жилого дома, когда один белый тип выйдет прямо им в руки.

Вилли Плеть был главной подстраховкой Слитса. О нём Слитс подумал в первую очередь, подбирая людей на это дело. Вилли тоже неплохо управлялся с ножом, хотя Слитс считал его топорную манеру лишённой стиля.

Вилли был ровесником Слитса, двадцати шести лет, но если Слитс был низкорослым и коренастым, то Вилли был высоким и худым как тростинка.

Вилли привёл своего шурина, Тейлора по прозвищу Портной. Прозвище он получил потому, что в свободное от грабежа старушек время работал в химчистке. Слитс надеялся, что тот не напортачит.

Четвёртым в квартете был Большой Луи. Луи и в вытяжку не дотягивал до пяти футов, но был самым злобным и отмороженным ублюдком из всех, кого знал Слитс. Кроме него самого.

— Вы просто делаете, что я говорю, слышите? — инструктировал Слитс. — Это всего один парень, но заказчик сказал, что он крутой, так что будем осторожны.

— Понял.

— Ага.

— Замётано.

— Сейчас он выйдет из той двери. Мы с Вилли будем тут наверху, Луи и Портной — там внизу. Если он пойдёт сюда, вы заходите ему за спину. Если он пойдёт к вам, мы с Вилли будем у него за спиной. Сечёте?

— Понял.

— Ага.

— Замётано.

— Теперь я режу его первым, понятно, потому что это моя работа. Потом он ваш. Смотрите, чтобы мы забрали его кошелёк, чтоб выглядело как обычное ограбление. А когда закончим, каждый получит по сотне. Сечёте?

— Понял.

— Ага.

— По местам, — сказал Слитс.

* * *

Тщательно разработанный план, высшая точка интеллектуальной жизни Слитса Уилсона, имел один изъян. Он учитывал поворот Ремо налево или направо. Но Ремо вышел из жилого дома и, не останавливаясь, пересёк улицу напрямик, оставив позади четырёх совершенно сбитых с толку молодых людей.

Как лидер, Слитс знал, что ему придётся импровизировать, если он не хочет, чтобы всё дело пошло прахом.

Он побежал через улицу к Ремо.

— Эй, эй. Стой. Эй, эй, — крикнул он.

Ремо остановился и посмотрел на него. Он видел, как трое других парней подтянулись и начали переходить улицу за ним.

— Чего надо? — спросил Ремо.

— Спички есть? — быстро сообразив, сказал Слитс.

— А где сигарета? — спросил Ремо.

Продолжая быстро соображать, Слитс сказал:

— Должно быть, обронил.

— Тогда спички тебе не нужны.

— Чёрт побери, беляш, мне нужен огонёк, — сказал Слитс. Он не собирался отказываться от хорошего плана только из-за какого-то несговорчивого белого.

— Потри головой об асфальт, — сказал Ремо. — Должна проскочить искра.

Слитс увидел, что трое других уже подходят, и выхватил нож.

— Я тебя порежу, — сказал он.

Тип даже не испугался.

— Почему ты не говоришь как следует? — сказал он.

Затем рука типа двинулась быстрее, чем он мог уследить, и его клинок исчез.

— Чёрт, мой нож. Вилли! — крикнул он.

Вилли прыгнул вперёд, нервно размахивая зажатым в руке лезвием. Внезапно он почувствовал удар по руке, и лезвие оставило узкую борозду на щеке Слитса.

— Чеееёрт, — заорал Слитс, хватаясь за лицо. — Ты порезал меня, ты, индюк.

— Это не моя вина, Слитс. Честно.

— Заткнись и режь его! — заорал Слитс. — Вы тоже! — крикнул он Портному и Луи.

Слитс широко раскрытыми глазами смотрел на то, что произошло дальше, не в силах поверить.

Портной сделал выпад ножом в сторону беляша, и вдруг беляша там не оказалось. Портной и его клинок продолжили движение, пока лезвие по самую рукоять не вошло в живот Вилли. Крик Вилли прорезал безмолвную полночь Манхэттена, как ледоруб, пронзающий мягкий хлеб. Пока Портной в ужасе смотрел на сползающее на землю тело Вилли, Слитс увидел, как беляш подхватывает Портного и швыряет его головой вперёд сквозь лобовое стекло припаркованной машины.

Луи бросился на типа сзади с ножом, но типа там уже не было. Он оказался за спиной у Луи. Он похлопал Луи по плечу, и когда тот обернулся, беляш ткнул его в живот. Пальцем. Луи рухнул, и Слитс с тошнотворным чувством в желудке понял, что Луи больше никогда не встанет.

Где его нож? Слитс обшарил взглядом землю, гнев пересилил здравый смысл. Сейчас порежу этого типа. Хорошо порежу.

Едва его рука сомкнулась на рукояти ножа, он перестал дышать. Что-то схватило его за горло, и он почувствовал, как оно плотно сжалось. Затем он увидел лицо беляша перед собой, словно парящее в дымке. Беляш что-то говорил, задавал ему вопрос.

— Кто тебя послал? — спрашивал беляш.

*Чеееёрт*, подумал Слитс. *Я даже имён не знаю. Просто белый парень.*

Он попытался сказать «не знаю», но вышло что-то вроде «Незна», а потом он вспомнил про нож в руке и замахнулся им, но прежде чем лезвие до чего-либо дотянулось, стальной обруч на его горле сжался ещё сильнее, он почувствовал, как взрывается его мозг, и выронил нож на тротуар. А затем упал, чтобы присоединиться к нему.

Ремо посмотрел вниз на тело. Он не особо хотел убивать этого человека, но его реакция была автоматической. К тому же реакции Ремо были замедленными, и он был глуп.

Чиун, как обычно, был прав. Ремо позволил женщине повлиять на себя, и это изменило его реакции.

Он посмотрел на троих мужчин на земле и на неподвижные ноги человека, торчащего из лобового стекла. Просто заурядные нью-йоркские бандиты. Сумочники и обидчики женщин.

Но кто? И зачем?

Он отступил назад и посмотрел вверх, на окно пентхауса принцессы Сарры, и в его разум закрались подозрения.

Не она ли его подставила?

Какой-то человек наблюдал за происходящим в конце квартала. Он покачал головой. Он знал, что они всё испортят.

Он смотрел, как Ремо идёт к нему. Он прислонился к машине, закурил и стал ждать.

Когда Ремо оказался в тридцати футах, он отступил от машины, вынул пистолет, тщательно прицелился и выстрелил один раз.

И промахнулся.

*Невозможно*, подумал он.

Он выстрелил снова. На таком расстоянии он не мог промахнуться, но человек даже не попытался пригнуться. Он просто продолжал идти прямо на него.

Он выстрелил ещё четыре раза. Человек всё ещё шёл к нему. Он замахнулся пистолетом, чтобы ударить человека по голове, но тот, казалось, уклонился от удара, почти не двигаясь.

А потом Ремо оказался рядом. Он почувствовал руки на своём горле. Он щёлкнул запястьем, выкидывая нож из пружинного механизма. Он ткнул ножом в глаза человеку.

Ремо скользнул под удар, но затем услышал хруст позвоночника. С отвращением к самому себе он позволил человеку рухнуть на тротуар.

Ремо посмотрел на него. Белый мужчина. Он наклонился и пощупал карман пиджака. Он нашёл бумажник. Хорошо. Белый мужчина. С полным бумажником. Ремо забрал бумажник и побежал трусцой обратно в свой гостиничный номер, чтобы рассказать Смиту.

Но его мысли всё ещё были о принцессе Сарре.


 ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Смит повторил:
— Я сказал, до прошлой недели он был федеральным агентом, пока не уволился.

— Что это агент — бывший агент — делает, пытаясь…

— Не знаю. Надеюсь, ты сможешь выяснить, — сказал Смит.

— Ладно. Кстати, Чиун с тобой не связывался?

— Нет, — сказал Смит. — А что?

— Потому что, когда я вернулся, его здесь не было, — сказал Ремо.

Повесив трубку, Ремо посмотрел на город. Бывший агент. Так ли это на самом деле? Что может быть проще, чем заставить парня уволиться, чтобы, если его поймают на выполнении задания, посланного начальством, они всегда могли умы руки. Он уволился. Он на нас не работает.

Но если дело обстояло именно так, это означало, что правительство Соединённых Штатов может быть замешано в попытке убить эмира. Ремо это бы не удивило. За последние пять лет страна выработала прочную традицию поворачиваться спиной к своим друзьям. Вашингтон во всём мире прослыл столицей предательства. Теперь его не удивило бы ничто, исходящее от Вашингтона, включая попытку устранить эмира просто для того, чтобы решить проблему с пиаром, связанную с его содержанием внутри Соединённых Штатов.

Почему бы и нет? Смысла в этом было не меньше, чем во всём остальном.

И где, собственно, Чиун?

Таксист не хотел ехать до самого Сэнди-Хук, штат Нью-Джерси, и уж тем более не хотел везти этого жутковатого старика-азиата, который, как он точно знал, не оставит на чай и ломаного гроша.

В своей милой нью-йоркской манере он попытался намекнуть об этому старому азиату.

— Слушай, приятель, хрен я поеду в Сэнди-Хук. Приедем — ты дашь мне на чай шиш, а обратно я попрусь пустым, так что вали отсюда.

Он попытался тронуться с места, точно так же, как сотни раз до этого трогался от других потенциальных пассажиров, особенно в дождь, когда те промокали насквозь, но отказывались платить по двойному тарифу. Водитель включил передачу и дал газу.

И ничего не произошло.

Колёса крутились. Он мог поклясться, что они крутятся, потому что слышал их вой и даже чуял запах палёной резины. Но такси не двигалось с места, а маленький азиат всё так же стоял рядом, положив руку на ручку передней пассажирской двери и просунув голову в окно, обещая дать водителю целый доллар на чай, если тот отвезёт его в Сэнди-Хук.

— Я никуда не еду. Долбаная тачка не едет.

— Я её починю, — сказал старый азиат в синем халате.

— Да? И как?

Чиун скользнул на переднее сиденье рядом с водителем, и теперь, когда водитель давал газу, такси плавно и послушно тронулось с места. Водитель покосился на старика. Не знай он жизни, поклялся бы, что старик держит машину и не даёт ей ехать. Но нет. Этого не может быть.

Чиун заметил взгляд водителя и улыбнулся ему:
— Вам не обязательно разговаривать со мной, пока мы едем в Сэнди-Хук. Я даже доплачу вам лишний доллар, если вы воздержитесь от беседы. Более того, храните молчание, и я дам вам доллар двадцать пять. Знаю, это целое состояние, но я давно в Америке и понимаю туземные обычаи.

Таксист начал было говорить о том, что по пути в Сэнди-Хук, вероятно, придётся заправиться, но Чиун заставил его замолчать, приложив палец с длинным ногтем к губам водителя.

— Ни слова, — сказал Чиун. — Мне нужно думать.

Больше они не разговаривали.

Счёт до Сэнди-Хук составил восемьдесят восемь долларов семьдесят центов. Настаивая, чтобы водитель не беспокоился о мелочи, Чиун расплатился с ним девяноста долларами, которые достал из старого кожаного кошелька, спрятанного где-то в глубине складок его шёлкового кимоно. Чиун настоял, чтобы водитель оставил себе весь оставшийся доллар тридцать центов в качестве чаевых, хотя обещал лишь доллар с четвертью.

— Это потому, что я щедрейший из людей, — объяснил Чиун.

Водитель кивнул. Больше всего на свете он хотел вернуться домой.

Владелец небольшого рыбацкого катера не хотел выходить в море к острову у берегов Джерси. Как он объяснил маленькому азиату в шёлковом кимоно, он уже совершил свой последний рейс с гуляками на сегодня, рыба всё равно не клюёт, и сегодня хороший день, чтобы отправиться домой, полежать у бассейна на заднем дворе и попить пива.

Он не осознавал, насколько слаба, порочна и поистине бесчестна эта цель, пока старый азиат не вытащил из держателя у поручня его сверхпрочное удилище для глубоководной рыбалки, пригодное для ловли чего угодно — от акулы и марлина до небольшого кита. Старик взял в обе руки удилище толщиной в дюйм.

И переломил его, словно хлебную соломку.

Он снова улыбнулся капитану рыболовного катера.

Капитан решил, что прогулка до острова в такой день — отличная идея, а пять долларов… целых пять долларов ему лично?.. о, радость. Он будет счастлив подождать у островного причала, пока старый азиатский джентльмен не закончит свои дела и не будет готов вернуться.

Когда катер причалил к острову, Чиун положил на доски две сломанные части удилища, которые держал в руках всю дорогу через воду, и строго наказал капитану не уплывать, пока он не вернётся.
— Сколько бы времени это ни заняло, — сказал он.

Капитан посмотрел на Чиуна, потом на сломанную удочку и согласился ждать.

Легко ступив на причал, Чиун подумал, почему Ремо вечно жалуется, как трудно передвигаться на общественном транспорте. У Чиуна никогда не было с этим проблем.

С двумя охранниками у парадной двери дело обстояло иначе, но они были функционерами, а роль функционеров в этом мире — мешать занятым людям делать то, что должно быть сделано.

Они объяснили Чиуну, что без надлежащих документов внутрь никого не пускают; Чиун объяснил им, что ему необходимо поговорить с эмиром; а они объяснили, что это невозможно. Совершенно невозможно.

Чиун оставил их лежать у крыльца. Не будь он так доволен тем, как легко нашёл такси и катер, и не будь он в таком хорошем настроении, он мог бы серьёзно их покалечить, но вместо этого просто уложил их временно поспать.

Как и охранника у дверей спальни эмира.

Когда Чиун вошёл, эмир сидел в постели. Его лицо просветлело, когда он увидел старого азиата.

— А, мой друг, вы не забыли вернуться и навестить меня.

— Для меня это удовольствие, Ваше Высочество, — сказал Чиун.

— Я удивлён, что мои люди не доложили мне о вашем прибытии.

— Они расскажут вам всё, когда проснутся, — сказал Чиун.

Эмир рассмеялся.
— Они не ранены?

Чиун покачал головой.

— Это хорошие люди, — сказал эмир.

Чиун поправил его:
— Возможно, это люди с хорошими намерениями. Это не одно и то же, Ваше Высочество.

Эмир кивнул, казалось, на несколько мгновений задумавшись над словами Чиуна.

— Ваш спутник, Ремо, с вами? — спросил он. Он повернулся к левому окну, и медленно садящееся солнце плеснуло ему в лицо оранжевым светом, стерев мертвенную бледность, которую наложила на его черты приближающаяся смерть.

— Нет. И это не визит. Я здесь с поручением, — сказал Чиун.

— Вот как?

— Вы доверяете людям вокруг вас? — спросил Чиун.

— Настолько, насколько должен, — сказал эмир.

— Вашему помощнику?

— Пакиру? Он со мной много лет. Да, я ему доверяю.

— Вашей сестре, принцессе?

— Она любит меня. Думаю, она отдала бы жизнь, чтобы спасти мою, — сказал эмир.

Чиун посмотрел на умирающего монарха. Как много, подумал он, стоит ему рассказать?

— В последние несколько дней на наши жизни были покушения, — сказал Чиун. — Людьми из вашей страны.

— Вы узнали их имена?

— Нет. У них не было документов, — сказал Чиун.

— Но вы уверены, что они из моей страны? Знаете ли, многие национальности похожи, — сказал эмир.

— Это правда, — сказал Чиун. — Но немногие из них едят одинаково. Изо рта этих людей исходил запах париндора, пряности, которую используют при приготовлении ваших национальных блюд.

Эмир кивнул.
— Почему они пытались убить вас, а не меня? Если предположить, что конечная цель — я? — спросил он.

— Возможно, они ждут, пока цена не достигнет своего пика, — сказал Чиун. — После того как на нас напали эти люди, прибыла принцесса. А позже и Пакир.

— Мастер Чиун, я ценю ваши добрые намерения. Но я всем сердцем доверяю этим людям. Если они были там, как вы говорите, а я в этом не сомневаюсь, значит, они пытались спасти меня от убийц и наёмников, чтобы я мог дождаться своей естественной смерти. О да, я знаю, что умру. Я к этому готов. Вы ведь это увидели при осмотре, не так ли?

Чиун кивнул.

— Мы сделаем всё возможное, чтобы вы могли умереть своим путём, с достоинством, — сказал кореец.

— У меня такое чувство, что мы с вами уже встречались, — сказал эмир. — Или что между нами есть некая связь, уходящая корнями на много лет назад?

— Мы не встречались, — сказал Чиун. — Но наши предки встречались много лет назад.

— На поле битвы? — спросил эмир.

— Нет. Дом Синанджу был нанят на службу вашему королевскому дому. Мастер того времени выполнил свою задачу, но ему не заплатили. Если бы я мог лишь сохранить вам жизнь, я бы выставил вам счёт на эту сумму.

— И если бы я мог остаться в живых, я бы с радостью его оплатил, — сказал эмир. — Дом Синанджу, — тихо произнёс он. — Конечно, я слышал о нём в архивах нашей земли. Я думал, это просто миф, легенда.

— Легенда, — сказал Чиун. — Но не миф. Теперь я уйду.

Дойдя до двери спальни, он услышал, как эмир тихо окликнул его по имени. Когда Чиун обернулся, низложенный правитель сказал:
— Я не доверяю американцам. Когда-то они были моими друзьями, но теперь, думаю, я для них лишь обуза. Полагаю, им было бы сподручнее, если бы я умер. Когда-то было не так, — сказал он, но голос его растворился в тумане воспоминаний, и усталое тело одолел сон.

— Пока я жив, с вами ничего не случится, — сказал Чиун. — А иначе многим придётся заплатить за вашу смерть.

Но эмир его уже не слышал; он провалился в сон.

— Где ты был? — спросил Ремо, когда Чиун вернулся в их гостиничный номер.

— Я теперь должен отчитываться о своих передвижениях, как школьник? — сказал Чиун.

— Нет, пожалуй, не должен, — сказал Ремо.

— Я ходил к эмиру.

— И?

— Я хотел услышать, что он думает о своей сестре, — сказал Чиун.

— И что он о ней думает? — спросил Ремо.

— Он ей доверяет.

— А ты нет? — сказал Ремо.

— Я лишь знаю, что эта дама умна и своенравна, и что она ослепила тебя, так что ты не видишь ничего, кроме её кожи.

— Что ж, возможно, после сегодняшней ночи это изменится, — сказал Ремо. И быстро рассказал Чиуну о покушении на него, когда он выходил из дома Сарры.

— Эта женщина всегда оказывается рядом, когда приходит смерть, — сказал Чиун.

За телефонный звонок. Это был Смит.

— Ремо, — сказал он, — я тут кое-что обдумывал.

— Я тоже, — сказал Ремо. — Если тот парень, что пытался меня укокошить сегодня ночью, был федеральным агентом, это может означать, что наше правительство замешано в попытке убрать эмира. Теперь, если ты всё ещё хочешь, чтобы мы его охраняли, мы будем. Но нам, возможно, придётся убить кучу наших собственных. Ты готов рискнуть?

— Именно об этом я и думал, — сказал Смит. — Так что я проверил ещё раз. Тот, кто пытался тебя убить сегодня ночью… его документы были на имя агента ФБР. Но это был не он. Я проверил отпечатки пальцев. Это не настоящий агент.

— А кто?

— Не знаю, но это не агент ФБР.

Что-то кольнуло память Ремо.
— Слушай, — сказал он. — Настоящий агент. Он был назначен охранять эмира?

— Да. Он был там, пока не уволился, — сказал Смит.

— Ладно. А парень, который сейчас руководит всей этой операцией… как его там… Рандиси. Как он выглядит? — спросил Ремо.

— Ты его видел, — сказал Смит. — Ты мне и скажи.

— Проверь свои файлы и дай мне описание. Я подожду.

Ремо услышал, как трубку положили на стол, и услышал, как открылась крышка настольного компьютера. Он слышал стук клавиш, а затем тихое жужжание. Через несколько мгновений Смит снова был на линии.

— Ему тридцать пять, волосы с проседью, карие глаза, рост шесть футов два дюйма, вес двести фунтов. Небольшой шрам у правого уголка рта.

Ремо покачал головой, слушая остаток описания.

— Отлично, — сказал он. — Это не тот парень, Смитти.

— В каком смысле?

— Это не тот человек, которого мы с Чиуном видели на острове. Кто-то привёл двойника. Насколько мы знаем, настоящий Рандиси может быть мёртв. Как и тот парень, что пытался убить меня сегодня.

На другом конце линии повисла тишина.

Затем Смит сказал:
— Это значит…

— Это значит, что каждый агент на этом острове может быть фальшивкой. Они могут быть членами ударной группы, посланной убить эмира.

— Но почему они не сделали этого до сих пор? — сказал Смит.

Чиун крикнул через всю комнату:
— Возможно, они ждут, пока цена не станет достаточно высока.

— Наверное, они ждут, пока цена не станет достаточно высока, — сказал Ремо, благодарно кивнув Чиуну.

— Может быть, — сказал Смит.

— Так и есть, — сказал Ремо. — И это всё Пакир.

— Почему он?

— Он отвечает за безопасность на острове, — сказал Ремо. — Он бы знал, если бы работал с фальшивыми агентами. Он бы их проверил.

— Я пришлю за тобой вертолёт, — сказал Смит. — Это будет самый быстрый способ добраться туда.

— Почему бы тебе не позвонить на остров? — предложил Ремо.

— И с кем говорить? — сказал Смит.

Ремо на мгновение задумался.
— Попробуй с принцессой. Может, она уже там.

— А если её там нет?


 ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Побережье Нью-Джерси.

В кабинете на третьем этаже островного особняка Перс Пакир уложил несколько записных книжек в стенной сейф и с театральным жестом захлопнул дверцу. Час пробил.

Здоровье эмира угасало. Если Пакир не поторопится, он упустит контракты, на заключение которых потратил столько сил.

Деньги были важны, но дело было не только в них. Годами эмир относился к Пакиру как к преданному адъютанту, и только. Никогда — как к равному. Никогда — как к члену королевской семьи. Никогда — как к другу. Всегда — как к подданному. Хватит. Монархия Бислами мертва, ей пришёл конец. Пора выцарапать что-нибудь из руин. И Пакир собирался выцарапать десять миллионов долларов за гарантию того, что носитель престола никогда не вернётся на родину, чтобы восстановить свою древнюю монархию.

Этот план он вынашивал с самого того дня, когда они с эмиром и принцессой Саррой бежали из страны, опередив наступавшую революционную армию.

Оказавшись на этом острове в Соединённых Штатах, он сумел убедить эмира, что должен лично курировать вопросы безопасности, координируя действия с агентами американского правительства. Он настоял на том, чтобы агенты США жили на острове в качестве меры предосторожности. Затем, когда собственная королевская гвардия эмира оказалась под его надёжным командованием, Пакир встречал каждого прибывающего американского агента, устранял его, а на его место тайно, по ночам, пока эмир спал, завозил на лодке своих людей.

Теперь на острове находилось двадцать человек: королевские гвардейцы и агенты США. Но агенты на деле не были агентами, гвардия хранила верность Пакиру, и пришло время избавиться от эмира.

Единственным человеком, не посвящённым в его замыслы, оставалась принцесса Сарра. Он надеялся, что её тоже не придётся убивать. У него были на неё виды.

Всё свершилось бы гораздо раньше, но Пакиру потребовалось время, чтобы договориться с новым революционным правительством Бислами.

А потом этот идиотский журнал напечатал объявления о поиске киллеров для устранения эмира, и на остров прибыли двое настоящих американских агентов. Это были единственные нестянутые концы.

Он пытался устранить этих агентов — американца и азиата, но потерпел неудачу. Пытался избавиться и от того, кто возьмётся за контракт на убийство эмира. Он не мог позволить кому-то ещё шляться по их острову, штурмовать его и присваивать себе славу убийцы эмира. Но выйти на этого человека и убрать его он так и не сумел.

Поэтому медлить было больше нельзя. Дело должно было быть сделано этой ночью.

Когда всё закончится, фальшивые агенты США просто исчезнут. Соединённым Штатам придётся объяснять всему миру убийство эмира и пропажу почти дюжины своих агентов.

Мир в это не поверит. Для мира это будет выглядеть так, будто Соединённые Штаты убили эмира, а затем прикончили тех, кто нажал на курок.

Это устроит всех. Пакир сможет получить награду за убийство и от нового революционного правительства Бислами, и от русских — как за смерть эмира, так и за унижение Соединённых Штатов.

А он сам… и, возможно, принцесса Сарра, если проявит благоразумие… будут жить как очень богатые люди. Может быть, в Южной Америке. Или в Швейцарии. Или где угодно. Для человека с десятью миллионами долларов закрыто очень мало дверей — как внутри страны, так и за её пределами.

Пришло время.

Эмир пошевелился в постели. На мгновение он открыл глаза, затем снова закрыл их, пытаясь провалиться обратно в сон. Сон был всем, что у него осталось. А потом — смерть. Теперь он был бессилен повлиять на свою судьбу. Если его не достанут многочисленные группировки, назначившие цену за его голову, это сделает рак.

Пожалуй, так было даже лучше. Сарра сможет жить своей жизнью. Его друзья в Соединённых Штатах, хоть и бросили его в час нужды, избавятся от национального позора.

А эмир будет избавлен от боли.

Пожалуй, так лучше.

Принцесса Сарра переступила порог комнаты брата. Он мирно спал, а она села в плетёное кресло в углу, ожидая его смерти? Она спрашивала себя, зачем пришла. Неужели потому, что ранее в этот день услаждала своё тело с Ремо, а теперь испытывала вину за то, что предавалась утехам, пока её брат был мишенью и для убийц, и для болезни?

* * *

Элмо Уимплер сидел, укутавшись в одеяло, на корме двадцатифутового быстроходного катера, стоявшего на якоре в семистах ярдах от океанского берега острова эмира.

Он предвкушал ближайшие пару часов. Теперь, благодаря тому мёртвому рекламщику, у него были деньги в банке, а теперь появилась и цель: разобраться с эмиром и с теми двумя — американцем и азиатом, — которые чуть не схватили его в Центральном парке.

Они как-то были связаны с эмиром; он был в этом уверен. Значит, вернее всего их можно было найти здесь, в островном убежище эмира. Элмо Уимплер должен был им отплатить. Всё просто: пока они живы, всегда существует угроза, что в мире есть кто-то, кто не боится власти Уимплера.

Он прихлёбывал тёплый чай из термоса и думал об эмире Бислами. Когда-то этот человек держал в кулаке целую страну, а теперь жизнь этого человека была в руках Уимплера. От одной этой мысли его пробирала дрожь. И потом, убив эмира, он наверняка найдёт кого-нибудь, кто согласится заплатить свою долю. В том журнале говорилось, что за голову эмира назначена награда аж в двадцать миллионов. Кое-что из этих денег он получит; он был в этом уверен.

* * *

Вертолёт высадил их на берегу Нью-Джерси, и быстроходный катер уже ждал, чтобы домчать их до острова.

Сойдя на главный причал, Ремо заметил:
— Никого. По идее, здесь должен быть кто-то, кто проверяет посетителей.

— Возможно, они не ждали гостей, — сказал Чиун.

— А возможно, они обсуждают, что делать с этими гостями, — сказал Ремо.

Чиун кивнул. Одновременно они услышали звук. Шаги. Кто-то бежал сквозь заросли от главного дома. Когда бегущий вырвался на открытое место, они увидели, кто это.

Это был Рандиси, главный федеральный агент на острове. Или человек, игравший роль Рандиси.

Он подбежал к ним, явно запыхавшись и с безумным взглядом. Ремо снова прокрутил в голове описание, данное Смитом. Рандиси, по словам Смита, было тридцать пять, рост шесть футов два дюйма, вес двести фунтов, волосы с проседью. Этому же было под пятьдесят, рост пять футов восемь дюймов, толстый, рыжий.

— Они захватили дом, — выдохнул он, хватая Ремо за плечи. — Эмиру грозит опасность. Вам лучше поторопиться.

— Вы Рандиси? — спросил Ремо.

— Да.

— Вы правы, — сказал ему Ремо. — Нельзя терять ни минуты. Надо браться за дело.

— Верно.

Ремо протянул руку и коснулся шеи фальшивого агента сзади, там, где позвоночник входит в череп и где он наиболее уязвим. Раздался хруст, и человек рухнул к его ногам мёртвый.

Чиун уже двигался к дому. Ремо быстро оказался рядом.
— Если они послали его вперёд с этим фальшивым предупреждением, значит, они ждут, что мы сломя голову побежим прямо к парадному входу, — сказал он.

Немедленно они свернули в сторону и сквозь заросли обошли большой четырёхэтажный особняк с тыла.

Проходя вдоль боковой стены дома, они увидели троих мужчин в костюмах, вооружённых автоматическими винтовками; те залегли у дорожки, ведущей к фасаду.

— Тихо, — предупредил Чиун.

Ремо кивнул. Если эмир ещё жив, любой знак того, что Ремо и Чиун спешат ему на выручку, может означать его неминуемую смерть.

Они зашли троим в спину. Когда до них оставалось всего два фута, Ремо сложил губы трубочкой и зашипел:
— П-с-с-с-с-с.

Трое обернулись. Ремо и Чиун ударили одновременно. Ремо взял того, что справа. Чиун справился с тем, что посередине, и с тем, что слева. Беззвучно жизнь была выжата из их тел.

— Четверо, — сказал Чиун.

— Смит говорил, что на острове двенадцать федеральных агентов. И мы видели восьмерых королевских гвардейцев. Их здесь не меньше двадцати, — сказал Ремо. Он посмотрел вверх и прошипел Чиуну: — На крыше двое. Я полезу наверх и буду спускаться вниз. Ты начинай отсюда и иди наверх. Кто-нибудь из нас доберётся до эмира раньше, чем они успеют его убить.

Ремо обошёл дом с тыла. Здание было кирпичным, и углубления в цементном растворе между старыми красными кирпичами вполне хватало, чтобы зацепиться пальцами рук и ног, когда он начал подъём.

Он поднимался по стене здания, как в ускоренной и перевёрнутой вверх ногами съёмке капля дождя стекает по стеклу. Секрет был в давлении; телу нужно было удерживать давление сосредоточенным внутрь, в центр камня, и если давление было достаточно сильным и сконцентрированным, оно пересиливало обычное притяжение гравитации, которое должно было бы стащить человека обратно на землю.

Перебравшись через край крыши, Ремо увидел двоих человек из королевской гвардии, выглядывавших из-за передней кирпичной стены вниз.

Сбросить их было бы легко.

Легко, но шумно. А тишина сейчас была всем, если они хотели сохранить эмиру жизнь.

Оказавшись у них за спиной, он похлопал обоих по плечам. Они обернулись. В мгновение ока оба рухнули на крышу. Ремо подхватил их винтовки прежде, чем те с грохотом ударились о кровлю, и аккуратно уложил их.

Шестеро готовы. Зависит от того, что Чиун делает внизу.

Незапертый люк вёл на этаж ниже. Ремо провалился в него, угодив прямо посередине между двумя гвардейцами, которые держали лестницу, собираясь лезть на крышу.

Мужчины посмотрели на Ремо, и эта доля секунды до их реакции оказалась слишком долгой.

Восьмеро. Ремо подхватил лестницу, прежде чем она упала.

Ремо был один на четвёртом этаже. Двумя этажами ниже находилась спальня эмира. Ремо подумал, будет ли принцесса Сарра со своим братом.

Чиун вошёл через парадную дверь как раз в тот момент, когда из дома вышли четверо. У каждого в руках была автоматическая винтовка.

Всё, что они успели увидеть, — это лиловое пятно ночного халата Чиуна. Когда он закончил, четыре винтовки были сложены вместе военной пирамидкой в одном углу веранды. В другом углу точно так же были сложены четверо мужчин. Они походили на вокальный квартет на углу филадельфийской улицы.

Никто внутри дома не услышал ни звука.

Ремо осторожно спустился на третий этаж. За поворотом у подножия лестницы стояли двое. Ремо услышал их разговор.

— По-моему, Пакир бредит, — сказал один жёстким американским голосом. — Здесь никого нет.

— Только мы с тобой, — ответил другой американский голос.

— И я, — сказал Ремо, выходя из-за угла.

Двое американцев крутанулись к нему, руки потянулись к пистолетам в кобурах на бёдрах.

Десять. Насколько он знал.

Внутри дома, у парадной двери, Чиун остановился, прислушиваясь. Ни голосов, ни шагов. Лестница на второй этаж представляла собой длинный изогнутый марш, и с первого этажа вторую площадку было не разглядеть. На стене был выключатель, и Чиун щёлкнул им, погрузив первый этаж и лестницу во тьму.

— Свет погас, — услышал он голос сверху.

— Проверь, — сказал другой.

— Ага. Всё лучше, чем торчать здесь.

Чиун двинулся к лестнице и стремительно поднялся наполовину, остановившись на полпути к следующему этажу. По звуку шагов он понял, что спускаются двое. Когда они завернули за поворот, так что их поле зрения охватило первый этаж, Чиун шагнул из тени у перил. Его руки с длинными ногтями вылетели из рукавов кимоно и сомкнулись на горле обоих. Они боролись лишь краткий миг, пытаясь сперва освободиться, а потом закричать. Не вышло ни того, ни другого. Медленно Чиун позволил им рухнуть на мягкие, устланные ковром ступени. Он пробежал оставшиеся ступени на второй этаж. Ремо спускался по лестнице с третьего.

Перс Пакир входил в комнату эмира. В руке он держал пистолет.

И Ремо, и Чиун увидели, как он входит, когда достигли площадки второго этажа.

Четверо мужчин — двое со стороны Ремо, двое со стороны Чиуна — тоже наблюдали, как Пакир входит в комнату.

Это было последнее, что они видели в жизни. Ремо и Чиун зашли за спины своим двоим и беззвучно свернули им шеи. Они отпустили тела, которые мягко осели на пол коридора, устланный персидским ковром, а затем оба, Учитель и ученик, побежали по коридору, встретившись у центральной двери в комнату эмира.

— Долго же ты добирался, — сказал Ремо.

— В моём возрасте следует избегать резких движений, — непринуждённо ответил Чиун. — Тише.

Ремо замолчал, пока Чиун прислушивался у двери. Тот обернулся к нему.

— Тогда можно и заходить, — сказал Ремо.

Ремо бросился на дверь, точно в ту критическую точку, где тяжёлый дуб и латунные петли теряли равновесие, и когда дверь распахнулась, а Пакир крутанулся с пистолетом в руке, Чиун пролетел в дверь поверх тела Ремо и изящным движением ноги в туфле выбил пистолет из руки Пакира. Прежде чем бородатый адъютант успел потянуться за ним, Ремо парализовал его, впившись пальцами в плечевую мышцу бисламийца.

— Он собирался убить моего брата, — сказала принцесса Сарра. Она стояла у постели эмира, склонившись, словно готовая заслонить монарха собственным телом.

— Я знаю, — сказал Ремо.

Чиун подобрал пистолет Пакира с пола и положил его на столик рядом с эмиром.

Глаза старого монарха пылали гневом.

— Почему, Пакир? Почему?

— Потому что вы всё равно умрёте. Потому что, когда вы умрёте, ваши враги всё равно будут охотиться за мной. Но если я убью вас, они перестанут за мной охотиться, и я стану богат. Богат сверх самых смелых мечтаний.

— Десять миллионов долларов, — сказала принцесса Сарра эмиру. — Вот сколько за вас предлагают.

Эмир посмотрел на неё, затем снова на своего когда-то преданного адъютанта.
— Богат сверх самых смелых мечтаний? Твоя беда, Пакир, в том, что ты всегда мечтал по-мелкому, — сказал эмир.

Его рука метнулась с кровати и схватила пистолет, который Чиун положил на приставной столик. Он развернул руку и выстрелил в Пакира. Ремо почувствовал, как тело обмякло в его руках, и уронил его на пол, где оно лежало неподвижно.

— Хороший выстрел, — сказал он. — Рад, что вы не попали в меня.

— Прошу прощения.

— Ничего страшного. Я бы увернулся, — сказал Ремо.

— Не за это, — сказал эмир. — За то, что использовал пистолет. Было время, когда я задушил бы этого предателя голыми руками. Но теперь… не могу. — Он посмотрел на Чиуна.

Старый кореец кивнул.
— Оружие убивает всё веселье, — сказал он.

Что-то, казалось, привлекло его внимание, и он подошёл к большому окну спальни эмира, выходившему на Атлантический океан.

Он обернулся к Ремо.

— Там что-то есть, — сказал он.

— Лодка, — сказал Ремо.

Чиун кивнул.
— Чёрная лодка. Очень чёрная.


 ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Элмо Уимплер уже почти собрался в путь.

Хозяину, у которого он арендовал катера, придется изрядно поломать голову, когда их найдут выкрашенными в чёрный цвет, и он будет гадать, кому взбрело в голову уродовать его суда.

Катера впитали краски куда больше, чем ожидал Уимплер, и он порадовался, что замешал новую партию невидимого состава и разлил её по аэрозольным баллончикам. Покраска вышла так себе, но для скоротечной операции сгодится.

Может, когда всё это кончится и он найдёт того, кто готов заплатить за смерть эмира, он переберётся жить на воду. На собственную яхту. И сходить на берег он будет лишь затем, чтобы взять заказ на убийство или закупить провизию. Вряд ли он покинет борт ради женщины. Это его больше не интересовало. Он много думал о женщинах с той ночи, когда он овладел Филлис, и, честно говоря, сравнивать было нечего. Убийство он предпочитал сексу.

И сегодня ночью он убьёт своего первого монарха, подумал он, натягивая до конца свои невидимые чёрные брюки.

На острове лежал двадцать один труп, считая Пакира.

Ремо позвонил Смиту, чтобы доложить: с эмиром всё в порядке.

— Все остальные мертвы?

— Все они были подставными, — сказал Ремо.

— Надеюсь.

— Так и есть. А королевская гвардия была в кармане у Пакира, потому что они рассудили: если останутся верны эмиру, следующими отправятся на тот свет.

— Не видели следов тел наших настоящих агентов?

— Рискну предположить, что их выбросили в море, — сказал Ремо.

— А принцесса? — спросил Смит.

— Она цела и невредима, и чиста перед законом. Она единственная на острове, кто не был в этом замешан. Думаю, Пакир был к ней неравнодушен и хотел сохранить ей жизнь.

— Что вы делаете сейчас?

— Мы с Чиуном идём за Уимплером. Его катер стоит на рейде.

— А это разумно? — сказал Смит. — Оставлять эмира и принцессу одних?

— Теперь да. Я позаботился об этом, — сказал Ремо.

— Будьте осторожны, — сказал Смит.

Ремо повесил трубку телефона в холле и обернулся: в дверях комнаты брата за ним наблюдала Сарра.

— Как эмир? — спросил Ремо.

— Плохо. Предательство Пакира — сокрушительный удар. Чиун с ним.

— Вы ведь тоже доверяли Пакиру, не так ли?

— Он мне не нравился, но я не думала, что он повернёт против эмира, — сказала она.

— Он вас хотел, — сказал Ремо.

— Хотел? — переспросила она. — Грубовато. Он вожделел вас.

— Возможно. Но не я его. Я хочу только вас, — ответила она.

— Спасибо, — сказал Ремо. — Это в сто раз лучше любви.

Она подошла и обняла его.

— Вы будете осторожны с этим другим, которого поджидаете?

— Не волнуйтесь. Помните, что я вам сказал?

— Да. Я не понимаю этого и не верю в это, но я сделаю.

— Просто сделайте, — сказал Ремо.

Они вместе подошли к дверям комнаты эмира.

Чиун склонился над исхудавшим, костлявым правителем, который говорил.

— Раз уж мне суждено умереть в любом случае, я предпочёл бы быть убитым, чем узнать, что Пакир, мой друг, строил против меня козни.

Лицо Чиуна окаменело от гнева.

— Это глупо, — сказал он.

Эмир выглядел потрясённым.

— Что?

— Глупо, глупо, — сказал Чиун. — Вы отдаёте другим и их поступкам власть над своей жизнью и смертью. Но если человек хочет быть настоящим мужчиной, он должен править не только страной, но и обстоятельствами своей жизни и условиями своей смерти.

Эмир, очевидно, на мгновение задумался, затем кивнул.

— О предателях не следует скорбеть, — сказал он.

— Ты в порядке, брат мой? — спросила Сарра, входя в комнату.

— Просто устал, — сказал эмир.

— Отдыхай, — сказала она. — Я посижу с тобой.

— А он займётся делом его величества, — сказал Чиун.

Из дверного проёма Ремо окликнул Сарру:

— Знаете, что делать?

— Да, — сказала она. — Я не понимаю, но сделаю.

И пока Чиун и Ремо спускались по лестнице к ожидавшему их катеру, принцесса Сарра хлопотала в комнате эмира, зажигая свечи. Свечи, собранные со всего дома. Она зажгла их на комоде, у окон, на маленьких приставных столиках, на письменном столе и на каминной полке.

Когда их катер, набрав ход, отошёл от главного причала и обогнул маленький остров, Ремо увидел мерцание свечей в окне эмира и улыбнулся про себя. У Элмо Уимплера, может, и было устройство, способное пережигать лампочки, но потребовалось бы множество мощных направленных потоков воздуха, чтобы задуть все эти свечи. А пока он этим занимался бы, он был бы всего лишь ещё одним маленьким человечком в чёрном костюме, и принцесса Сарра из револьвера Пакира разнесла бы его в клочья. Эмир был в безопасности.

Пока их катер тихо и медленно шёл к тёмному силуэту на фоне тёмного ночного неба, Ремо сказал Чиуну:

— Он тебе и правда симпатичен, не так ли?

— Он был носителем великого престола, — сказал Чиун. — Его сменили шакалы, у которых нет ни его мужества, ни его характера. Во священное имя «народа» они будут превозносить посредственность, глупость и жестокость. Я всякий раз предпочту монархию.

— Почему? — спросил Ремо. — Монархии тоже бывают посредственными, глупыми и жестокими.

— Но если они таковы, их можно изменить, устрранив одного человека. Поэтому лучшие монархи знают, что должны править с умом и состраданием. Этот человек был одним из лучших. Бедный народ его страны скоро поймёт, каким человеком он был. Тсссс. Мы приближаемся.

Ремо заглушил двигатели. Катер продолжил дрейфовать к большому судну, стоявшему на якоре в каких-нибудь сорока ярдах впереди.

Элмо Уимплеру потребовалось совсем немного времени, чтобы решить, каким оружием заменить его конфискованный череполом.

Ножом.

Он обработал своей краской три разных ножа и смастерил пояс с большими петлями, чтобы носить их все на талии. Когда будет время, он потренируется их метать. Это сделает его ещё смертоноснее в темноте, и без предательской вспышки пламени, которая выдала бы его позицию, используй он пистолет.

Он застегнул пояс. Пришло время.

Время убрать эмира.

Он направился к носу катера. И тут он услышал это.

Голос. Это был американец.

— Есть кто дома? — крикнул он. — Готовы вы или нет, мы идём.

Они ощутили лёгкий толчок при столкновении с катером, но вблизи, лишённый чёрного контура на фоне неба, тот был невидим. Он и Чиун выбрались из своего маленького катера и полезли вверх по борту судна Уимплера, находя опоры для рук и ног там, где их не было видно.

Он не верил своим глазам. Через борт переваливались и ступали на палубу те двое из парка. Американец и азиат. Они нашли его.

Элмо Уимплер отпрянул в тень, присев в углу кормовой палубы. Он не мог позволить им вмешаться. Не сейчас. Не когда он был так близок.

Он дождался, пока оба окажутся на палубе. Затем бесшумно вынул один из ножей. Они начали ходить по катеру, и тут он кое-что заметил.

Их шаги не издавали ни звука.

Но обычные люди должны были бы шуметь, ступая по деревянной палубе. Неужели они… нечто большее, чем обычные люди?

Он отогнал эту мысль. У него не было времени. Он должен был избавиться от них и добраться до эмира.

Он встал и сделал шаг к американцу. И оба мужчины повернулись в его сторону, словно услышали его.

Он не издал ни звука. Откуда они узнали?

Азиат указал прямо на него и сказал:

— Там?

Как они могли знать?

— Всё кончено, Элмо, — сказал высокий.

Нет. Нет. Не сейчас. Никогда.

— Кончено. Тебе пора обратно в Хлюпинск.

Он метнул невидимый нож сквозь ночную тьму в высокого, и азиат толкнул белого в сторону. Элмо смотрел, как нож ударил азиата в грудь — рукоятью вперёд.

— Нож, — сказал азиат.

Он увидел, как высокий кивнул. Элмо выхватил из-за пояса ещё один нож. Держа его перед собой, он бросился на высокого белого.

Он не видел, как шевельнулась рука мужчины, но что-то ударило его по запястью. Нож вылетел из его руки и упал за борт.

Он откатился от мужчины и вынул свой последний нож. Он замер совершенно неподвижно. Если он не будет двигаться, им придётся подойти к нему. И он по-прежнему был Тенью, человеком, наводящим ужас на других, человеком, владеющим властью над жизнью и смертью ближних.

— Он стоит неподвижно, Чиун, — сказал американец.

— Он вон там, — сказал старик, указывая прямо на Уимплера. — У него ещё один нож.

— Пара пустяков, — сказал Ремо.

Элмо крепче сжал рукоять ножа и облизал губы. Азиат приближался к нему с одной стороны, белый — с другой.

Уимплер со всей силы взмахнул ножом, целясь в тощее горло старика. Но вдруг старика там больше не было.

— Можешь перестать двигаться, — сказал азиат в темноту. — Но ты не можешь перестать дышать, а мы всегда тебя найдём.

Ослеплённый гневом и досадой, Элмо снова замахнулся ножом на человека в халате, чувствуя ещё большую ярость, когда он резко выдохнул воздух перед выпадом.

Азиат легко уклонился от ножа.

Затем высокий оказался у него за спиной. Уимплер переводил взгляд с одного на другого, с одного на другого. Он дико размахивал невидимым ножом вокруг себя. Но его дыхание вырывалось громкими выдохами, и мужчины уклонялись от взмахов. Этого не могло быть. Величайшее изобретение всех времён сводилось на нет его собственным проклятым дыханием.

Он метнул нож в белого. Промахнулся: высокий пригнулся, и нож безвредно звякнул о борт катера.

Он не мог позволить себя поймать. Не мог. Они всё испортят. Сделают его видимым. Снова превратят в ничтожество.

Он не мог этого вынести.

Элмо Уимплер выпрямился и ринулся к кормовым перилам.

— Чиун, перила.

Уимплер прыгнул.

Порыв прыгнуть был слепым и самоубийственным, но, не намереваясь и даже не думая об этом, Элмо приземлился в маленькую рыболовную лодку с электромотором, которую буксировал. Он планировал использовать её, чтобы бесшумно доплыть до острова эмира. Свалившись кучей в лодку, он почувствовал острую боль в лодыжке.

Он завёл электрический мотор и отбросил тонкий трос, связывавший его с большим катером. Даже эта маленькая лодка была покрыта краской-невидимкой, и теперь они никогда его не найдут.

Ремо почуял, что Уимплер прыгает через перила. Он удивился, услышав глухой стук вместо всплеска. Он подбежал к борту как раз в тот момент, когда завёлся электромотор. У сукиного сына была маленькая невидимая лодка. Ремо смотрел, как вскипает кильватерная струя, и казалось, будто какая-то гигантская плавниковая рыба уплывает от большого катера.

— Чиун, у него лодка. Давай заводить эту посудину.

— Слишком медленно, — сказал Чиун. — К тому времени он скроется в темноте. Плыви.

Ремо кивнул и перепрыгнул через перила в холодные воды Атлантики. На мгновение он замер, затем уловил слабый след кильватера маленькой лодки, хлещущий крошечными волнами давления ему в лицо. Он выпрямил тело на поверхности воды и начал грести вслед за лодкой, сливаясь с водой воедино, позволяя потоку окружить его тело и нести его с собой, делая гребки лишь для корректировки курса.

Уимплер успел оглянуться и увидеть, как высокий прыгает с катера в воду. Неужели этот дурак и вправду собирался догнать его вплавь? Неужели думал, что сможет переплыть моторную лодку?

К своему неверию, он увидел, что плывущий начал его нагонять.

Как это возможно?

Как он мог плыть быстрее лодки?

И как он мог видеть лодку Элмо, чтобы преследовать её?

Он понял ответ на второй вопрос. Мужчина шёл по кильватерному следу и слабому звуку электромотора. Его невидимая лодка не приносила ему никакой пользы. Она прекрасно выдавала его местоположение.

Уимплеру пришлось попытаться уйти от плывущего, который, что невероятно, казалось, набирал скорость, даже не делая гребков. Он повернул руль, заставляя лодку описать широкую дугу, круг. Ремо держался вплотную позади.

Круг сжимался всё теснее и теснее вокруг большого катера.

У Уимплера был план. Он нашёл под сиденьем маленькое алюминиевое весло. Он снова повернул лодку. Оглянулся. Ремо шёл вплотную за его лодкой, всего в пятнадцати ярдах.

На этот раз он резко крутанул руль. Лодку занесло внутрь, и, когда Уимплер дал полный газ, она рванула вперёд и понеслась прямо на большой катер. Уимплер выждал мгновение, корректируя курс, целясь в большой чёрный контур, на миг проступивший на фоне белёсых облаков. Затем он изготовился на носу своей маленькой лодки. Вдруг она таранила большой катер. От сотрясения Уимплер на мгновение подпрыгнул и вскочил на палубу большого катера, занеся весло над головой.

Чиун, стоявший в углу палубы, обернулся как раз в тот момент, когда Уимплер ринулся на него, готовый обрушить весло на череп азиата. Потом он заведёт большой катер и умчится от этого плывущего маньяка, который преследовал его.

Уимплер замахнулся металлическим веслом на голову азиата. Оно во что-то ударило. Но затем, словно прыгун с шестом, Уимплер обнаружил, что его подбросило вверх, в воздух, в океан.

Он был в сознании, когда ударился о холодную воду. Инстинкт подсказал ему попытаться плыть. Он сделал всего три гребка, когда его руки начали уставать, а ноги тяжелеть. Он начал тонуть.

Паника.

Одежда, из которой он сшил свой костюм, становилась тяжелее, впитывая воду, но его великое изобретение — краска-невидимка — начало разбухать и образовывать пузыри, которые начали наполняться водой. Оно вздувалось, становясь громоздким. Он чувствовал, как его увеличивающийся объём давит на руки и ноги, затрудняя движения.

Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, но рот наполнился водой. Он закричал, но лишь у себя в голове.

Он пытался избавиться от одежды. Снять её.

Он пытался, но одежда, казалось, прилипла к нему, как клей. Его руки отказывались двигаться, подчиняться командам оторвать пуговицы и освободиться.

Ему казалось, будто на нём надеты латы.

Он почувствовал онемение.

Он почувствовал сонливость.

А потом он больше ничего не чувствовал.

Ремо подтянулся и перемахнул через борт большого катера.

— Что ты делаешь? — потребовал ответа Чиун, когда он взобрался обратно на борт.

— Он разбился, Чиун. Он врезался прямо в тебя. Наверное, пошёл ко дну как камень.

— Я знаю, что он пошёл ко дну как камень, ты, бледнолицый дурак, — сказал Чиун. — Это я сбросил его за борт. Но его мундир. Ты понимаешь, что мы могли бы сколотить на этом состояние?

— Что?

— Неужели ты не видишь перспектив?

— Мне плевать на перспективы, — сказал Ремо. — Ты просто жаден до денег.

— Ты не хочешь, чтобы я был богат. Ты хочешь, чтобы мой народ вечно голодал, вечно был угнетён, чтобы…

Что угодно было лучше, чем слушать эту тираду до конца. Ремо посмотрел на спокойное море. В каких-нибудь пятнадцати футах от катера виднелся слабый маленький водоворот ряби. Ремо подумал, какая там глубина.

— Ну, раз уж я всё равно мокрый, — сказал он.

Чиун ободряюще похлопал его по спине. Ремо нырнул через перила в воду.

Добравшись до места ряби, он нырнул прямо вниз. Он не мог оценить, насколько глубоко погрузился, но чувствовал, как давление окружающей воды сжимает воздух в его лёгких. И тогда перед ним он увидел Элмо Уимплера.

Глаза маленького человека были открыты в посмертном ужасе. Из его открытого рта больше не выходили пузыри. Его волосы колыхались вокруг лица, словно стая змей-анархистов. Он достиг той точки в воде, где вес его тела сравнялся с весом окружающей воды, и парил там, не всплывая и не опускаясь. Когда-нибудь, когда внутри его тела образуются газы смерти, удельная плотность трупа изменится, станет легче, и он выскочит на поверхность, как пробка.

Ремо протянул руку, чтобы коснуться тела, и понял, что костюм, который носил Уимплер, раздулся, как воздушный шар. Его руки и ноги выглядели так, словно были сварены вместе. Одежда была покрыта огромными пузырями, и даже пока Ремо смотрел, они лопались, распадались и ускользали в воду, крошечные чёрные пятна краски разрушались.

Он схватил Уимплера за шею и поплыл к поверхности, буксируя его тело. Добравшись до катера, он вытолкнул тело вверх и перекинул через борт на палубу.

И последовал за ним.

— Я его вижу, — пожаловался Чиун.

— Не красавец, да? — сказал Ремо.

— Вода уничтожила его секрет, — сказал Чиун. — Или соль.

— Ага, — сказал Ремо. — Что-то портит его маскировку.

— Выбрось его обратно, — сказал Чиун.

— Прошу прощения? — сказал Ремо.

— Я сказал, выбрось его обратно. Костюм бесполезен, а он мёртв, значит, тоже бесполезен.

— Выбросить его обратно, как рыбу? — сказал Ремо.

— Просто выбрось его обратно, как что угодно, как что ты хочешь его выбросить, — сказал Чиун. — Как рыбу, как камень, как фунт мраморных шариков. Выбрось его, и давай вернёмся на остров.

— Ну и ну, — сказал Ремо.

Он поднял тело, перекинул через перила и сбросил.

Ударившись о воду, оно подняло больший всплеск, чем любая слишком мелкая рыба, которую когда-либо выбрасывали обратно.

Большой катер качнулся. Затем Ремо почувствовал, как он просел на несколько дюймов. Он перешёл на другой борт и посмотрел вниз. В деревянном борту была пробоина.

Невидимая краска была содрана, и под ней Ремо увидел развороченное дерево, образовавшееся, когда маленькая лодка Уимплера врезалась в борт. Большой катер тонул. Пусть тонет, подумал Ремо.

— Пошли, — крикнул он. — Пора домой.

Чиун последовал за ним в их маленькую лодку. Они отдали концы и повернули к берегу, обратно в Нью-Джерси, обратно к эмиру и принцессе Сарре.

Когда они вернулись в особняк, Ремо позвонил Смиту из телефона в холле первого этажа.

— Всё кончено, — сказал он.

— Уимплер?

— Мёртв. На дне океана.

— А его невидимый костюм? — спросил Смит.

— Ты становишься совсем как Чиун, — сказал Ремо. — Солёная вода его уничтожила.

— А эмир?

— В порядке, когда мы смотрели в последний раз, — сказал Ремо. — Думаю, они могут пока расслабиться.

— Вряд ли, — сказал Смит. — Всегда найдётся кто-то, кто желает его смерти, Ремо; кто-то ещё, кто наймёт убийцу, или наёмника, или целую армию. Сегодня ночью я пришлю новые силы безопасности для его охраны. Смотри, не уходи оттуда, пока все не займут свои места.

— Хорошо, Смитти.

Ремо повесил трубку и посмотрел на Чиуна, который всё ещё казался безутешным.

— Давай, Чиун. Взбодрись. Пойдём наверх.

На их стук в дверь эмира никто не ответил. Они вошли и увидели эмира, лежащим на спине на кровати, его руки были раскинуты в стороны в гротескной пародии на смерть. Но это не было пародией, потому что в теле монарха не осталось жизни. На его лице была улыбка.

Принцесса Сарра сидела у кровати, уронив голову на руки. Она плакала. Рядом с ней на матрасе лежал револьвер, из которого она должна была защищать своего брата. Свечи в комнате всё ещё горели.

Она подняла глаза, когда вошли Ремо и Чиун.

— Ремо…

— Я знаю.

— Он умер всего несколько минут назад. Он спал, а потом просто перестал дышать.

Она сказала это с оттенком отчаяния, словно ожидала, что Ремо сможет что-то сделать, чтобы отменить поступок эмира.

— Его мучения окончены, — сказал Ремо.

Чиун встал в ногах кровати и склонил голову.

— Приветствую тебя как великого правителя, истинного сына истинного престола.

Эмир был похоронен в Соединённых Штатах. Правители его страны, которые предлагали миллионы, чтобы вернуть его живым, дабы убить, отказались принять его тело мёртвым и лишили его погребения на родной земле.

Сидя в уличном кафе на Юниверсити-плейс в Нью-Йорке, Смит спросил Ремо:

— А принцесса?

— Я посадил её на самолёт.

— Куда?

— Я не спрашивал.

Чиун мрачно сидел за маленьким столиком, скручивая бумажную салфетку в тонкие, как нити, полоски.

Смит кивнул в его сторону, глазами задавая Ремо вопрос.

— Он расстраивается с тех пор, как мы потеряли невидимую краску Уимплера, — сказал Ремо.

— Что ж, те образцы, что вы сохранили для нас, и его машина в гараже должны дать нам достаточно материала, чтобы воспроизвести формулу, — сказал Смит.

Чиун резко поднял глаза.

— И что вы потом с ней сделаете? — сказал он.

Смит пожал плечами.

— Передадим её министерству обороны. Для каких-нибудь военных нужд, полагаю.

Чиун вернулся к разрыванию салфетки, несчастный от того, что из невидимой чёрной краски выкачивалась всякая возможность коммерческого предприятия.

— Не расстраивайся, — сказал Ремо. — В дурных руках эту краску можно было бы использовать для множества скверных дел, Чиун.

— Назови хоть одно.

— Ну, — сказал Ремо. — Ею можно было бы выкрасить Синанджу. Тогда подводная лодка Смитти, набитая золотом, никогда не смогла бы её найти.

Чиун резко сказал что-то по-корейски.

— Что он сказал? — спросил Смит у Ремо.

— Поверь мне. Ты не хочешь этого знать.

— Рискни.

— Он сказал, что когда он станет всемирно известным писателем, люди не будут так с ним обращаться.


Рецензии