Памяти Николая Власова-Окского

Николай Степанович Власов-Окский (1888–1947)

Русский поэт, публицист, прозаик, мемуарист первой половины XX в. Николай Степанович Власов-Окский (наст. фам. Власов, псевдоним Окский) родился 15 апреля 1888 г. в селе Дуденево Горбатовского уезда Нижегородской губернии (ныне Богородский район Нижегородской области) в бедной крестьянской семье. Высокий берег Оки, завораживающие речные просторы, церковь на фоне неба, окрестные леса впоследствии живо и красочно отразятся в его пейзажной лирике, а название величественной реки – притока Волги – воплотится в литературном псевдониме «Окский».

Отец будущего поэта, Степан Максимович, потомственный землепашец, из-за скудости хозяйства также занимался извозом. В 1896 г. во время очередной перевозки грузов С. М. Власов сильно простыл и, проболев короткое время, умер. После него осталась небольшая, но хорошо подобранная библиотека русских классиков: самостоятельно выучившись грамоте, он любил читать, что впоследствии передалось и сыну.

По решению матери, Таисии Анфимовны Власовой, которая до глубокой старости прожила неграмотной, Николай через год пошёл учиться в находившуюся в селе начальную школу. Уже во втором классе он всерьёз увлёкся литературой, и его учитель А. А. Рюриков, заметив это, стал руководить чтением мальчика, специально подбирая для него книги.

После окончания трёхлетней школы Н. С. Власов сначала перебивался случайными заработками в Дуденевском затоне, затем – на рыбном промысле местного купца Гордеева в степном прикаспийском посёлке Тишкове. Ранний трудовой путь Власова-Окского – помощник икряника и клеевщика (за еду и одежду), бурлачество и физически тяжёлая работа матросом на баржах и пароходах.

В начале 1906 г. Н. С. Власова вызывают в Дуденево из-за формальностей с воинской повинностью. Единственный сын вдовы, он не подлежит призыву в армию и устраивается грузчиком в Дуденевском затоне. Тогда же в селе возник кружок политически настроенной молодёжи, который сыграл свою роль в экономической забастовке затонских рабочих. Н. С. Власов, как один из её предполагаемых организаторов, был арестован и помещён сначала в горбатовскую тюрьму, затем в Нижегородский тюремный замок. Но доказать его непосредственное участие в организации стачки не удаётся, и Власова-Окского вскоре освобождают. В 1907 г. он служит приказчиком книжного магазина в большом богатом селе Богородском (ныне город Богородск) и находится под надзором полиции. Недостаток образования поэт восполняет постоянным чтением. Интеллектуальному развитию Власова-Окского во многом способствовало постоянное общение с хозяином магазина – В. П. Шеломаевым, известным в с. Богородском общественным деятелем и краеведом.

28 февраля 1907 г. в нижегородской газете «Народная мысль» было впервые напечатано стихотворение Н. С. Власова «Русь». В 1908 г. в Нижнем Новгороде выходит его первая книга «Стихотворения крестьянина Николая Власова»; её открывают стихи, датированные 1901-м годом, когда их автору было всего 13 лет.

В течение трёх лет после литературного дебюта поэт много печатается в губернских изданиях (в частности, в «Волгаре», «Нижегородской земской газете», «Нижегородском листке»), где публикует не только стихи, но и рассказы о жизни рыбаков Каспия, бурлаков и матросов Волги и Оки. Литературное творчество Н. С. Власова-Окского было замечено, и в 1910 г. его пригласили на постоянную работу в водницкую газету «Судоходец» в Нижний Новгород. В 1913 г. поэту предложили должность неофициального редактора журнала «Вестник нижегородских учреждений мелкого кредита». Благодаря помощи учредителей этого издания Н. С. Власов-Окский в том же году сумел выпустить две книги стихов «Песни народных нужд и горя» и «Родное».

Через два года поэт становится слушателем гуманитарного отделения открывшегося в Нижнем Новгороде вольного университета, созданного по типу знаменитого Московского народного университета имени А. Л. Шанявского. Он готовит к печати книгу судоходных рассказов, но в октябре 1916 г. его как ратника второго разряда (нестроевика) призывают на военную службу и отправляют в Тверь.

В Твери после Февральской и Октябрьской революций 1917 г. поэт оказывается вовлечённым в политику. Его избрали в губернский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, затем он стал членом губисполкома, председателем Тверского уездного исполкома и редактором газеты «Вестник Тверского губернского исполнительного комитета». Одновременно Н. С. Власов-Окский находится в гуще литературной жизни Твери, активно публикуется в губернских газетах. В конце 1917 г. вокруг альманаха «Факелы», сатирического листка «Тверской свисток» и журнала «Тверской кооператор» сплотилась тесная группа литераторов, наиболее инициативным среди которых оказался именно Н. С. Власов-Окский, выдвинувший в одной из заметок идею организационного объединения местных литературных сил.

В ноябре 1919 г. состоялся первый съезд пролетарских писателей Тверской губернии, фактическим председателем которого был Н. С. Власов-Окский, а почётным председателем – патриарх русской крестьянской поэзии С. Д. Дрожжин. В результате работы съезда вместо планируемой властями и некоторыми участниками «классовой» пролетарской литературной организации было создано Тверское литературно-художественное общество имени И. С. Никитина (по типу Московского Суриковского литературно-музыкального кружка для писателей-самоучек). В течение двух лет Н. С. Власов-Окский состоял председателем правления этого общества, которое из-за ориентации на русские национальные традиции постоянно подвергалось нападкам местных пролеткультовских критиков и в начале 1926 г. его деятельность оказалась под запретом.

В Твери Н. С. Власов-Окский редактировал журнал «Известия Тверского губсоюза», публиковал стихи и рассказы в местных литературных альманахах «Факелы», «Среды» и «Зарницы», издал 10 книг стихотворений и рассказов: «Красные зори» (1917), «Песни безвременья» (1917), «Шутка дьявола» (1918), «Солнечный путь» (1919), «Песни свободы» (2-е изд., 1919), «Рубиновое завтра» (1920), «Тишина» (1921), «Близкие – далёкие» (1921), «Серая жизнь» (1922), «Россия» (1924). В этих небольших по объёму сборниках в романтических образах «алого дня», «бурнопламенных зорь», «красного шквала» и т.п., а также в названиях стихотворений («Я люблю свободу», «Рухнули башни», «На смерть борца», «На митинге», «Объединяйтесь» и др.) отразились реалии революционного времени и послереволюционных преобразований, «Рубиновое завтра» положительно упомянул В. Я. Брюсов в литературно-критическом обзоре «Вчера, сегодня и завтра русской поэзии» (1922).

Именно в тверской период творчества поэта стала заметна его мировоззренческая и художественная эволюция: постепенный переход от революционной романтики к изображению деревенской жизни, выражение мыслей и чаяний русского крестьянина, появление образов-символов русской природы, аллегорическое переосмысление послереволюционных социальных процессов.

В 1922 г. Н. С. Власов-Окский вместе с женой М. С. Власовой (урождённой Зайцевой) и дочерями Галиной и Евгенией переезжает в Нижний Новгород, где некоторое время возглавляет литературно-художественный отдел многотиражной газеты волжского речного бассейна «Бурлак-коммунист». Затем его приглашают в недавно созданную столичную газету речников «На вахте», и с ноября 1923 г. Н. С. Власов-Окский вместе с семьёй живёт в Москве. Здесь он работал в различных изданиях, в том числе детских (в частности, в конце 1920-х гг. сотрудничал с журналом «Мурзилка»), познакомился с В. А. Гиляровским, А. С. Новиковым-Прибоем, К. А. Фединым, С. М. Городецким, К. Г. Паустовским, С. А. Есениным и другими выдающимися писателями и поэтами, выпустил, по некоторым данным, около 10 книг, среди которых «Синева» (1924), «Ветлужанка» (1926), «Цветной шатёр» (1927).

9 июня 1924 г. Н. С. Власов-Окский вместе с С. А. Есениным, С. А. Клычковым и П. В. Орешиным выступил в Твери на организованном членами Никитинского общества литературном вечере памяти поэта А. В. Ширяевца.

В последние 15 лет жизни Н. С. Власов-Окский нигде не публиковался, поскольку его стихи в большинстве своём не отвечали жёстким требованиям советской идеологии и авторитарной эстетике того времени, тяготея к тематике и поэтике новокрестьянской лирики. Тем не менее, он незадолго до смерти подготовил к печати большой роман, сборник стихотворений «Зелёный простор», а также законченную ещё в 1941 г. книгу «Отошедшие», которая увидела свет лишь в 2000 г.

«Отошедшие» – сборник очерков-воспоминаний о писателях, с которыми Н. С. Власов-Окский встречался на своём жизненном и творческом пути. Он даёт дополнительное представление о литературной жизни России конца ХIХ – первой трети ХХ в., вносит новые штрихи в биографии известных поэтов и прозаиков (С. А. Есенина, В. А. Гиляровского, Ф. К. Сологуба и др.). Особый интерес представляет очерк «Низовский соловей», посвящённый С. Д. Дрожжину, который в 1920-е гг. не раз бывал у Н. С. Власова-Окского в Москве. Поэт написал предисловия к двум книгам Дрожжина «Баян» (2-е изд., 1920) и «Песни» (1928).

Н. С. Власов-Окский скончался 8 ноября 1947 г. и был похоронен в Москве на Даниловском кладбище.

Гость случайный
(Сергей Есенин)
    
   С Есениным я был знаком пять лет. Познакомил меня с ним давний приятель его, тверской поэт, живший раньше в Москве, Н. П. Рогожин. Первая встреча состоялась в книжном магазине имажинистов на Никитской. По переезде моём в Москву мы встречались с Сергеем Александровичем в Доме Герцена, в ОГИЗе и на литературных вечерах. Особенно часты и продолжительны наши встречи были в 1924 году.
   В предыдущем очерке я говорил о том, что Ширяевец давно звал меня в поездку по волжским городам, в частности в Тверь. Поездка эта не состоялась. Ширяевец умер. И вот в канун похорон волжского баяна Есенин, сильно расстроенный смертью друга, встретившись со мной в Доме Герцена, заявил:
   -Не удалось поехать на Волгу с вами и Ширяевцем, поедем без него. Устроим вечер его памяти в Твери. Вы там работали. Спишитесь с никитинцами, чтобы они там организовали это дело. Пригласим с собою Орешина и Клычкова.
   В день похорон Ширяевца мы с Есениным шли рядом за гробом поэта. В пути Сергей Александрович познакомил меня с Сергеем Городецким.
   - Отходят крестьянские поэты, -- говорил Есенин. - Очередь за мной.
   Городецкий, тронутый этими словами, вспомянул петербургский период новокрестьянских поэтов, группу "Краса", которой он тогда руководил.
   Когда гроб Ширяевца был опущен в могилу, Есенин одним из первых кинул традиционный ком земли на крышку гроба и с горестным лицом взял лопату и начал закапывать могилу друга.
   Я написал никитинцам относительно вечера памяти Ширяевца. Они немедленно отозвались на наше предложение, и через несколько дней я, Есенин, Клычков и Орешин поехали в Тверь.
   Вечер состоялся в Доме народа.
   Мы поделились своими сообщениями о покойном волжском баяне, после чего вместе с тверскими поэтами читали свои стихи.
   Есенин, вообще замечательно читавший стихи, особенно трогательно прочел свое стихотворение, написанное в связи со смертью Ширяевца:
 
   Мы теперь уходим понемногу
   В ту страну, где тишь и благодать.
   Может быть, и скоро мне в дорогу
   Бренные пожитки собирать.
 
   Слушатели неистово аплодировали Сергею Александровичу. Поэт вошел в большой раж и с подъемом прочел ряд своих новейших стихотворений.
   На вечерке был известный еще по петербургским журналам критик М. П. Неведомский, живший теперь в Твери. Он долго беседовал в конце вечера с Есениным, а потом говорил о нем окружающим:
   - Ах, какой большой талант, какой большой талант вырос на наших глазах!..
   После вечера ужинали в ресторане "Кукушка", находившемся на территории городского сада. Ресторан был лучший в городе и ужины отпускал по ценам весьма высоким, так что посетителей здесь бывало не густо.
   Ужинали на террасе, обращенной на Волгу. За соседним столом сидели московские артисты после только что оконченного ими концерта в городском театре.
   Есенин узнал некоторых артистов и, затуманивший голову изрядной порцией пива, начал задирать их:
   - Ар - ти - и - с - ты!.. То - же ар - ти - ис - ты!.. Какие вы артисты!?
   Орешин останавливал охмелевшего поэта:
   - Оставь, Сергей: попадешь в милицию...
   Есенин не унимался.
   Я всегда избегал встреч с Есениным, когда замечал его сильно выпившим. Я любил его видеть другим, таким, каким он выглядел из своей "Голубени" и вообще из до кабацких стихов. Поэтому я поднялся с места и стал прощаться, и в первую очередь с ним. Он удивленно посмотрел на меня и, как бы что-то сообразив, спросил:
   - Что, разве уже конец?
   - Конец не конец, а лучше бы положить конец этому ужину...
   - В таком разе - конец... - заявил он. -  Пойдемте, ребята... только... где мы сегодня ночуем?
   Ночевать всех приехавших пригласил к себе председатель Никитинского литературного общества М. С. Дудоров, но я на улице отстал от них, не желая стеснять председателя и уже имея приглашение от других.
   Утром мы встретились на вокзале.
   Есенин стоял у буфетной стойки со стопкою пива в руке и, увидев меня, позвал:
   - Пойдемте, продернем по стопочке... Мы вчера, после вас, еще хватили здорово!..
   - Нужно обзавестись билетом, -- отвечал я. - Поезд скоро пойдет...
   - Там Орешин покупает...
   - Он не знает, что я здесь, и берет билеты, наверно, только на троих. Так я уж пойду к кассе.
   -Ну, идите.
   Мы вошли в вагон. Поезд тронулся. Есенин стал придираться к Клычкову, подтрунивая над вычурным языком его сказки, прочтенной на вчерашнем вечере. Я и Орешин начали отвлекать его от этой темы. Он замолк, потом прилег на скамейку и мгновенно уснул. Через полчаса всхрапнули и Орешин с Клычковым.
   Около Клина Есенин проснулся, совершенно отрезвевший, оглянулся на спящих товарищей, улыбнулся и стал закуривать. Закурил и неожиданно спросил:
   - Вы никогда не бываете хмельным?
   - Бываю, -  ответил я, усмехнувшись.
   - Что же вы как-то сторонились вчера? Я ведь хоть пьян был, но заметил... -- признался он.
   - Мне нравится видеть вас другим, -- сказал я. - Поэтому и в Москве я не раз, видя вас охмелевшим, уходил...
   - Правда?
   - Правда.
   - Ну, а сегодня... Я ведь отрезвел теперь... Сегодня, как сойдем с поезда, зайдемте в пивную и выпьем немного... всего по две бутылки пива...
   - Хорошо.
   Мы помолчали. Потом я спросил:
   - Вот вы были за границей и ни разу не отобразили ваших впечатлений от этой поездки. Что бы это значило?
   - Она, эта заграница, произвела на меня какое-то неприятное впечатление, - отвечал поэт, -  может быть, потому, что я безумно люблю Россию. Когда я возвращался к границе и увидел черный хлеб и услышал русскую речь, меня не только ударило в слезы, - я зарыдал и упал лицом на землю. А кругом говорили: "Это ничего. Это бывает"...
   Когда мы выходили из московского вокзала, Есенин напомнил мне:
   - Так пойдемте по парочке пива выпить...
   -  Пойдемте, -- отвечаю. -- Нужно сказать об этом и Орешину с Клычковым...
   -  Нет, пускай они идут...
   Мы вошли в пивную на Каланчевской площади.
   Потягивая прохладное пиво. Сергей Александрович говорил:
   -  Печатают меня теперь охотно и часто. Особенно Воронский. Он любит мои стихи. А одно время начали было затирать. Это -  в период между народническими изданиями и "Москвой кабацкой"... Печатают. Но очень хочется иметь собственный журнал. Уже и название придумано: "Россиянин"... Я редактировал бы отдел стихов, а Клычков -прозу... Из Клычкова хороший беллетрист может выйти, только способствовать развитию его таланта надо... Уже и в Госиздате о журнале говорили. Отвечают: согласны, только ответственным редактором большевика назначим... И название журнала им не совсем... нравится...
   Выпив, как условились, по парочке, мы покинули пивную и отправились каждый восвояси.
   В 1925 году Есенин начал прихрамывать и не раз попадал в больницу. Все реже приходилось видеть его. Как-то летом встретившись с ним в ОГИЗе, я насилу узнал его: побледнел и как-то обезживел. Его сопровождал молодой поэт Наседкин. Но и тяжело больной поэт норовил крепиться и, говоря, улыбался, хотя улыбка была уже не прежняя, а какая-то страдальческая.
   И вдруг -  трагическая развязка!
   "Англетер"... вскрытая вена... петля...
   Громадное полотнище, растянутое по фасаду Дома печати: "Здесь находится тело великого национального поэта Сергея Есенина" -  вызывало слезы. Утрата была слишком велика.
   Ваганьковское кладбище. Громадная толпа провожающих, выкрики учащейся молодежи над закапываемой могилой:
   - Прощай, Сережа!
   Хотелось бежать и не слышать этого. Утрата была слишком велика.
   Положен рядом с другом Ширяевцем.
 
***

 
   Тверской "ужин", тверской вокзал и пивнушку на Каланчевской я упомянул не к тому, чтобы класть какое-то пятно на память ушедшего. Таких пятен немало положено в свое время другими, да и сам поэт даже в стихах запечатлел кабацкий чад. Я же коснулся этих моментов как накипи, которая не шла к лицу этого голубоглазого юноши. Как видит читатель, я даже самому Есенину высказал это.
   Осуждать же поэта я вообще не мог, ибо не знал, что толкнуло его к кабаку и в некоторый период времени -- к кабацким стихам, в которых он называл себя даже хулиганом, и что, наконец, заставило его наложить на себя руки...
   В искренность его "хулиганства" я никогда не верил. Трезвым он был деликатнейшим из людей, каких я знал.
   Было ли здесь раздвоение личности, тоже не знаю. Да мой очерк - не исследование, он - лишь воспоминание о моих встречах с поэтом.
   Из моей памяти почему-то не испаряются следующие строки Есенина:
 
    Душа грустит о небесах,
   Она не здешних нив жилица.
 
 ***
   Я пришел на эту землю,
   Чтоб скорей ее покинуть.

 ***
   Только гость я, гость случайный
   На горах твоих, земля.
   Вот и написал я об этом "госте случайном" то, что мог.

  И ещё,     из сборника  -   " Поэты - Революции. Русская поэзия первых десятилетий Советской власти о Великом Октябре"
     М., "Правда", 1987       

                Дайте песен!
               
                Мир стал узок, мир стал тесен!
                После рабства и оков
                Дайте новых, светлых песен,
                Огневых, узывных слов!

                Ваши речи устарели.
                Песня ваша - перепев.
                Звуки плачущей свирели
                Заглушил народный гнев...

                Тьма исчезла... Нет ненастья...
                Пали башни и дворцы...
                Песен радости и счастья
                Дайте, новые певцы!

                1917

                Хоровод революции

                Сотрясаются троны, ниспадают корены.
                Низвергается в море за тираном тиран.
                Льются красные звоны. И звучат уж не стоны,
                А победные клики. Враг сдыхает от ран.

                Во вселенной безбрежной дух витает мятежный,
                Революций кровавых уж гудит хоровод.
                И бунтарь неуслежный рвется в мир зарубежный,
                И несет неустанно огнь восстаний вперед.

                Зашумели народы, словно вешние воды.
                Скоро огнь революций жизнь изменит всех стран.
                Позабудутся годы древнеликой невзгоды.
                Близок час, когда сгинет в мире поздний тиран!

                1917 или 1918

                Решимость

                Матери моей -
                Г. А. Власовой

                Стою я у порога
                Великих слов и дел.
                Далекая дорога!
                Неведомый удел!
               
                Невзойденные кручи
                Угрюмых, хмурых гор,
                Маячит из-за тучи
                Мне солнечный узор.
               
                Не знаю, что теряю,
                Не знаю, что найду,
                И к аду или раю
                Приду я, но - приду!
               
                1919

                К труду!

                Работа, работа, работа,
                Упорный, настойчивый труд -
                Они, лишь они нас в ворота
                Невиданной яви зовут.

                Упорной работой строенье
                Великое мы возведем.
                Трудами и рук и мышленья
                Подлунь, как невесту, в цветенье
                Небывшее мы уберем.

                Трудитесь, кто может, руками,
                Трудитесь, кто может, умом,
                Сохою, пилой, молотками,
                Кирками, ланцетом, смычками,
                Резцами, кистями, пером.

                Пусть будет одна лишь забота
                У тех, кто к расцвету идут:
                Работа, работа, работа,
                Упорный, настойчивый труд!

                1920

                Красный взмах

                По всей Вселенной Красный Взмах
                Рассеял сети дряблой Хмури.
                Но и в Долинах и в Горах
                Еще звучат напевы Бури.
                Умолкнет гневный Ураган,
                И - из-за Туч, как сквозь оконце,-
                На возрожденный Океан
                Свои лучи уронит Солнце.

                11 сентября 1920


Рецензии