Пролог. Москва, 2025 год
Эту фразу в семье Валиевых произносили нечасто, но всегда — с той особой интонацией, в которой смешивались раздражение, тихая гордость и знание, что спорить дальше бесполезно.
*** *** ***
За окном октябрьский дождь серой сеткой затягивал московский двор.Психолог, Анжела Леонидовна — дама с вечно одухотворенным лицом, в очках в тонкой роговой оправе и с браслетами, которые мелодично звякали при каждом взмахе руки, — пододвинула к столу два бланка и сложила пальцы домиком:
— Солнце мое, ну сколько можно тянуть? Весь девятый «Б» уже прошел тестирование. Остались только вы вдвоем — Сергей и Светлана Валиевы.
Двое за столом — брат и сестра, близнецы — сидели молча. Оба черноволосые, с тем спокойным, чуть прищуренным взглядом, который в суетливой Москве всегда кажется непривычно взрослым.
— Наша мама согласие не подписывала, — ровно ответил Сергей. — И мы тоже не будем.
Анжела Леонидовна скорбно, почти по-матерински вздохнула, поправила очки и с легкой снисходительной улыбкой качнула головой:
— Солнце мое, при чем тут мама? Это тестирование проводят с тринадцати лет, а с пятнадцати вы по закону решаете сами. Вам обоим уже пятнадцать исполнилось, вы взрослые люди. И потом — это же обязательная часть учебного плана, входит в образовательную программу! Как контрольная или зачет. Без него у нас отчетность не закроется, классного руководителя премии лишат. Вы же не хотите подставлять человека?
Она говорила гладко, с заученным участием, привычно смешивая сладкую лесть с прямой ложью. Про себя Анжела Леонидовна давно поставила на Валиевых жирный красный маркер: «тяжелый случай, сплошная группа риска». В личном деле значилось, что отец детей когда-то имел судимость, а теперь и вовсе ушел добровольцем на СВО — для утонченной натуры Анжелы Леонидовны оба этих факта сливались в один пугающий коктейль из «токсичной маскулинности» и «неблагополучной среды». Таким семьям, по её глубокому убеждению, требовался особый, неусыпный надзор прогрессивной педагогики.
Давили всю неделю — сначала классная звонила вечерами, потом завуч вызывала в кабинет, теперь вот Анжела Леонидовна звенела браслетами и ласково врала в глаза.
Светлана чуть повернула голову к брату, потом снова посмотрела прямо в глаза женщине. Спина у обоих была прямая, как шомпол — не напоказ, просто иначе они стоять не умели.
— Это не часть учебного плана, — тихо и четко сказала она. — И в программу оно не входит. Раз с пятнадцати лет закон дает нам право решать самим, наше решение — отказ.
- Но почему? Что тут страшного? Должна же быть причина?
- Не хотим отвечать на такие личные вопросы.
Улыбка на лице Анжелы Леонидовны дрогнула и разом погасла, сменившись брезгливым раздражением. Куда только делась вся её лавандовая мягкость. Она потянулась к лежащему на столе мобильному:
— Ах так? Значит, по-хорошему вы не понимаете, солнце мое? Впрочем, чего еще ждать при вашей семейной ситуации… Хорошо. Сейчас я позвоню вашей маме. Посмотрим, что она скажет, когда узнает, как вы срываете учебный процесс!
Сергей молча положил поверх анкет письменный отказ, написанный от руки твердым, аккуратным почерком. Они со Светланой встали, вежливо попрощались и вышли, тихо прикрыв за собой дверь, пока Анжела Леонидовна уже нервно тыкала пальцем в экран телефона, предвкушая, как поставит на место «эту сложную семью».
*** *** ***
Максим сидел на банкетке, медленно, с усилием затягивая шнурок на высоком берце. Правая нога сгибалась туго — осколки вытащили не все, и швы под плотной тканью брюк еще тянули при каждом резком движении. Рядом стоял тяжелый, туго набитый баул.
Марина, его жена, стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Глаза сухие, но губы сжаты в тонкую белую нитку. Старшая сестра Максима, приехавшая накануне из Владикавказа, уже не спорила — только смотрела на его хромоту с тяжелым, горьким укором.
— Врачи сказали — минимум три месяца реабилитации, Макс, — тихо произнесла Марина. Голос не дрожал, в этой семье не принято было голосить. — Ты по лестнице на третий этаж с одышкой поднимаешься. Куда ты собрался? Там без тебя справятся.
Максим выпрямился. Провел ладонью по коротко стриженному ежику с ранней сединой, поднял на нее глаза — те самые, спокойные,усталые.
— Там пацаны мои, Марин, — сказал он негромко. — Я им обещал вернуться, как залатают. Залатали.
Марина долго смотрела на его упрямый подбородок, на прямую, негнущуюся спину, потом медленно выдохнула и произнесла тихо, с горькой улыбкой:
— Ну что тут скажешь… Сразу видна кровь Бесо. Ни одного не переупрямишь.
В этот миг на кухонном столе зазвонил её телефон. Марина взглянула на экран, нахмурилась — «Школа, психолог» — и нажала на кнопку ответа, включив громкую связь, потому что руки были заняты.
— Алло, Марина Викторовна? Здравствуйте! — зазвенел в прихожей приторно-взволнованный голос из трубки. — Я вынуждена вам позвонить! Ваши дети, Сергей и Светлана, демонстративно отказываются проходить обязательное тестирование, срывают нам всю программу…
Максим, уже поднявшийся с банкетки, переглянулся с женой. В его глазах мелькнула короткая, сухая усмешка. Он шагнул к столу, взял трубку с громкой связи и поднес к уху.
— Здравствуйте, — сказал он негромко, но так, что на том конце провода сразу замолчали. — Это отец Сергея и Светланы. Я в курсе. Тестирование добровольное, в программу оно не входит, и я полностью поддерживаю решение своих детей. Вопрос закрыт. Всего доброго.
Он нажал отбой и положил телефон на стол. Повернулся к жене — а в дверях прихожей уже стояли вернувшиеся из школы Сергей и Светлана. Оба вытянулись, глядя на отцовский баул у порога, прямые, молчаливые, готовые во всем стоять за него и друг за друга.
Марина обвела взглядом всех троих и только качнула головой: то же упрямство, та же тихая, негнущаяся сталь.
Максим обнял жену одной рукой, рывком, почти не поморщившись, закинул тяжелый баул на здоровое плечо и шагнул к двери. Хромота никуда не делась, но шаг стал тяжелым, упрямым, словно вбивающим гвозди в пол.
*** *** ***
— Миш, ты головой ударился? Это же «Камри»! Ты два года как проклятый пахал без выходных!
Операционистка в отделении банка за стеклянной перегородкой старательно делала вид, что не слушает, но пальцы ее замерли над клавиатурой.
Мишка Бельский стоял у стойки в расстегнутой куртке, взъерошенный, с горящими глазами, и нетерпеливо барабанил пальцами по мрамору. Рядом переминался его друг Серега, с ужасом глядя на последнюю банковскую пачку, которая только что выехала из лотка кассы.
За последний месяц Мишка уже трижды приходил сюда «щипать» свой счет. Сначала снял на тепловизоры для разведчиков — «ну немного, парням же надо». Через неделю выгреб еще треть на генераторы для госпиталя. Потом добил половину остатка на медикаменты. А сегодня утром позвонили волонтеры: фура на Курск и Донецк стоит под погрузкой, не хватает на зимнюю резину и печки-буржуйки. И Мишка снова поехал в банк — забирать всё, что еще оставалось на счете, под ноль.
— Да пошла она к черту, эта «Камри», — отмахнулся Мишка и сунул пачку во внутренний карман. — Что мне на куске железа ездить, когда у пацанов там фура негруженая стоит?
— Так ты же уже три раза им переводил! Ну оставь хоть на первый взнос! Зачем до копейки-то вычищать?!
Мишка широко, по-мальчишески ухмыльнулся, хлопнул друга по плечу так, что тот едва устоял на ногах, и шагнул к стеклянным дверям на улицу:
— Не умею я останавливаться на полдороге, Серега. Либо помогать до конца, либо вообще не браться!
Он выскочил на промозглый ноябрьский ветер, на ходу набирая номер водителя фуры. Ни пафоса, ни высоких слов — просто широкий, безрассудный жест наотмашь, от которого у рассудительных людей всегда округлялись глаза.
Продолжение
Свидетельство о публикации №226111600957