Четвёртая стена
Иван Петрович Фундуков возвращался домой из университета. День выдался трудовым: три пары установочных лекций, многовато даже для начала сентября, хотя в преподавательский ритм он привык входить без проволочек.
Аудитория была наполненной – шумной, пёстрой, возбуждённой. Сметное дело, которое читал Николай Петрович, не занимало её нисколько. Правда, появился наконец беспроводной микрофон. Можно было не срывать голос, а ходить по проходам и рассказывать про сметы – хоть шёпотом – отмечая заодно, чем занимаются студенты. Удовлетворения и новых знаний это не принесло. С приближением Фундукова экранчики смартфонов гасли, чтобы тут же вспыхнуть у него за спиной. Он чувствовал всем телом, как его выдавливают обратно к кафедре: там твоё место, читай и не заморачивайся, слушают тебя или нет…
На автобусной остановке Иван Петрович задержался у афиши областного драматического театра, гласившей: «Премьера: «Дядя Ваня». Режиссёр Максим Волнистый». Ниже шли имена трёх главных исполнителей; на второй строчке – Валентина Хорохорина.
Внутри у Фундукова потеплело.
Хорохорина – девичья фамилия жены Ивана Петровича. С одной стороны, обидно: до внуков, хоть и далеко, но, если появятся, будут Хорохорины. С другой – Валя Фундукова вряд ли столь выигрышно смотрелась бы на афишной тумбе. В общем, Фундуков давно уже вытащил из души эту занозу и не переживал.
Дома ждал обед, к которому полагалась рюмка. Обещала заглянуть и дочь – набирающая популярность актриса Хорохорина. То, что его ждали, грело душу, однако настроение не подымало. Ощущение чужой аудитории было ему знакомо, но в тот день задело почему-то сильнее. Иван Петрович любил сметное дело, и не только за точность, но и за красоту. По важности ставил вровень с сопроматом – куда там архитектуре, умевшей лишь транжирить не свои деньги. Студентам было всё равно. И что? Основная масса растворится, останутся единицы, которые будут бегать за ним и смотреть в рот на практических занятиях. Поводов для тревоги, казалось бы, не было, и всё-таки…
«Старею, похоже», – в конце концов заключил Фундуков.
* * *
За семейным столом зашёл разговор о последней театральной премьере.
– Про «Дядю Ваню» вашего уже неделю местные паблики трындят, будто Гагарина в космос запустили, – полемически отметил Иван Петрович после второй рюмки.
– Ага, читала, – отозвалась дочь, – вроде не сильно ругают.
– Кто посмеет вас ругать? – поднял брови Фундуков. – Наоборот, отрывки в новостях показывали. Но ты всё-таки объясни, почему у вас дядя Ваня ходит по залу и жалуется зрителям на жизнь. А?
– Так в этом и фишка, – у Вали загорелись глаза. – В пьесе у него напряжённый внутренний монолог. А здесь появляется слушатель, которого ему не хватало. Мы ни одного слова в тексте не поменяли. Просто вовлекаем зрителей. Они переживают, советуют.
– Что именно?
– Разное, – улыбнулась Валя, – один парень предложил: брось ты их всех, пойдём пивка поставлю.
– А дядя Ваня?
– Говорит: не сейчас, скинь контакт.
– Врут, – махнул рукой Фундуков.
Дочь с матерью переглянулись и засмеялись.
– Развлекаетесь, – проворчал Иван Петрович, – разрушаете четвёртую стену. Между зрителем и актёрами – самое главное в театре. Смотрите, натолкнётесь на враждебное отношение аудитории. Я знаю, о чём говорю.
– Ты критиканствуешь, – возразила жена, – а людям нравится.
Театральные споры в семье случались часто, причём главными спорщиками были сам Фундуков и его жена Марина.
– Ладно, – сказал Фундуков, решив не идти на обострение. – А что это за фанерная конструкция на сцене вместо усадьбы?
– Минимализм, «бедный» театр, – опередив дочь, ответила Марина, – будто сам не знаешь.
– Это позволяет приблизить артистов к зрителям, – добавила Валя, – выдернутые из среды, герои как будто обращаются непосредственно к сидящим в зале, привлекая их к соучастию.
В её словах Фундукову послышалось не столько убеждение, сколько заученная формула.
– Вот-вот, к соучастию, – подхватил он, – Хорошее слово. Пришёл человек в театр, сел в кресло, а ему говорят: ты теперь соучастник.
– Папа!
– Это духовное и психическое насилие. Харассмент. Весь современный театр – узаконенный харрасмент.
– Отец, не перегибай, – поморщилась Марина.
Но Ивану Петровичу теперь хотелось спорить.
– А этот шум, крик, надрыв, – продолжал он, – что, ваш Волнистый не может микрофоны купить? Потом эти вопли переходят в семью, в коллектив. Драматический театр понукает, взнуздывает жизнь. В шуме теряются нежные, тихие звуки.
– Какие, например? — спросила Марина.
– Например, когда чай наливают.
– Очень трогательно, – Марина встала из-за стола и стала собирать тарелки. – А ничего, что в первоначальном театре вообще не было никакой стены между актёрами и зрителями? Они вместе творили представление.
– Так актёры и зрители были с одной улицы, из одной деревни, – парировал Фундуков. – Вопросы обсуждали актуальные. Морды били друг другу после выступления. А современная драма – это как наблюдать за крокодилами в террариуме через стекло. Вдруг стекло разбивается, и крокодилы здесь, перед тобой.
– Ну папа, зачем крокодилы? – всплеснула руками Валя. – Почему не птички или бабочки? И вот они здесь, пред тобой. Совсем другое дело ведь?
– В том-то и дело, – упрямо произнёс Иван Петрович, – что в ваших спектаклях на сцене не птички и не бабочки.
– Ты же не ходишь в драматический театр, откуда ты знаешь? – не преминула отреагировать Марина по пути в кухню.
– Ходил, пока они не стали превращать спектакли в митинги и инсталляции, – бросил ей вслед Фундуков. – Жили бы на своей половине и не лезли бы на чужую.
– Давайте жить дружно, ребята, – поспешила разрядить обстановку Валя. – Есть два билета на четверг, вечер. Пойдёте?
– У меня процедура, доченька, – сказала Марина, – прости, за месяц записывалась.
– Жаль. Ну сходи хоть ты, папа, – Валя повернулась к отцу.
– Спасибо, подумаю, – рассеянно сказа Фундуков.
– Это последний премьерный показ.
– Хотя… – Иван Петрович посмотрел на дочь. – Если артист может сломать четвёртую стену со своей стороны, то и зритель может поучаствовать, сломав стену со своей. Правильно? А? Интересно…
– Значит, пойдёшь? – обрадовалась Валя. – Давай, после обсудим.
– Ты только глупостей не наделай, – с подозрением в голосе, сказала Марина, вернувшись с шипящим чайником, – а то нас там знают.
– Пойду, пожалуй, – уже твёрдо сказал Иван Петрович. – Кто у вас моего тёзку играет? Дядю Ваню?
– Иноходцев, – ответила Валя, – заслуженный артист России.
– Не помню такого, – сказал Фундуков, – да и не важно.
– Ну раз так, я побежала, – заторопилась Валя, вставая из-за стола.
– Как тебя на роль Сони-то утвердили? – спросил Иван Петрович, взглянув на дочь. – Экая красотка выросла.
– Правда? – польщённо засмеялась Валя и поправила волосы.
– Или тебе какой-нибудь грим специальный накладывают? – не унимался Фундуков. – Соня ведь дурнушкой должна быть.
– Так уж и дурнушкой, – проворчала Марина.
– А ты приходи и увидишь, – крикнула Валя уже из прихожей, – я же артистка, должна уметь сыграть и красивую, и некрасивую.
– Да уж теперь приду, – пообещал Иван Петрович и поднялся из-за стола, чтобы проводить дочь.
– Сегодня интервью с режиссёром в вечерних новостях, не пропустите, – строго сказала Валя, взявшись за ручку входной двери. – Потом его на «Культуре» обещают показать.
* * *
Волнистый появился на телеэкране в красном замшевом пиджаке и бабочке. Высокий, гибкий, с узкими, будто запелёнатыми в пиджак плечами, он двигался изящно и томно. Усаживаясь напротив молодой журналистки, он словно перетёк в кресло, и обвил руками подлокотники, как щупальцами. Голос его обволакивал, но мог внезапно сделаться резким и даже сорваться на фальцет, чтобы в следующую секунду снова стать мягким и проникающим. Современный театральный режиссёр – что тут скажешь.
– Очень он себя уважает, – то ли с одобрением, то ли с осуждением прокомментировала Марина.
Волнистый рассуждал о том, что театр – это высшее искусство, самый эффективный инструмент воздействия на людей. Фундуков не мог не согласиться – с одной лишь оговоркой: именно это его в современном театре и раздражало.
– Молодец, – хмыкал он, слушая режиссёра, – Инструмент у него! Открытым текстом шпарит.
– Подростком я был мобилизован несколькими спектаклями ленинградского ТЮЗа, – рассказывал Волнистый, – с тех пор состою на службе у Мельпомены.
И под конец объявил:
– Не хочу скрывать: мой театр имеет целью вывести обывателя из зоны комфорта.
Тут Фундуков не выдержал.
– Так-так, господин Волнистый! – произнёс, поднимаясь с дивана. – Это я, стало быть, обыватель? А если вас, господин режиссёр, вывести из зоны комфорта?
– Ты что задумал? – поглядев на мужа, тревожно спросила Марина. – Не надо этих юношеских взбрыков. Ты – солидный мужчина, доцент. И не подставляй дочь.
– Нет-нет, попробуем, – не слушая супругу, повторял Фундуков. Он ещё какое-то время тенью двигался по комнате, ворча себе под нос, потом утомился, прилёг на диван и уснул.
* * *
Театр в городе, где жил Иван Петрович Фундуков, хоть и не был столичным, но славился своей публикой и амбициями, выходившими за пределы области, а в мечтах – и страны. Небольшой уютный зал с красным бархатом на креслах, местами потёртым и казавшийся оттого ещё более настоящим – или, как сейчас говорят, аутентичным. В ярко освещённом фойе, поглядывая на своё отражение в зеркалах и наблюдая за празднично одетой публикой, Фундуков расслабился.
Добродушное настроение не покидало его весь первый акт и половину второго – пока Иноходцев, он же дядя Ваня, не спустился по ступенькам в зал и не двинулся по проходу прямо на сидевшего с краю Ивана Петровича. На ходу Иноходцев произносил свой жалобный монолог (микрофон Волнистый ему всё-таки купил) и прошёл на расстоянии вытянутой руки от Ивана Петровича – тяжело дыша, с потным отрешённым лицом, в мятном сюртуке, заставив Фундукова отодвинуться от края, извинившись перед сидевшей рядом восторженной пожилой дамой.
Тут в Иване Петровиче всколыхнулся протест. Он вспомнил, зачем пришёл, и почувствовал себя мобилизованным на подвиг. В антракте, выпив бокал ледяной шипучки, он несколько раз прошёл мимо служебного входа на сцену – неприметной дверцы с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Когда-то дочь уже открывала её для него, пригласив на экскурсию по театру. Дождавшись, когда вестибюль опустел, Фундуков огляделся по сторонам, осторожно нажал на ручку и толкнул дверь, которая легко и без скрипа подалась внутрь, открыв тёмный коридор, заставленный реквизитом.
«Ай-ай-ай, – весело сказал себе Фундуков, – как непредусмотрительно». Он услышал за спиной стук каблучков по фигурному паркету и быстро шагнул в темноту, аккуратно, без щелчка прикрыв за собой дверь.
Парадный театр – бархатный, с хрустальной люстрой и запахом духов – остался за дверью. Тот тайный, что открывался ему, пахнул пылью, гримом и потом; он притягивал ощущением принадлежности к избранному обществу и казался обманчиво интимным и доверительным. Фундуков прошёл по коридору с облупившейся краской на неровных стенах и тусклыми лампочками в железных намордничках.
Коридор вывел на освещённое пространство, откуда явственно слышались голоса артистов на сцене.
«А прикольно было бы, в самом деле, проверить, знает ли зритель пьесу и способны ли артисты на импровизацию, или они рабы драматурга и режиссёра» – подумал Иван Петрович, осторожно выглядывая из кулис, откуда открывалась ярко освещённая сцена и артисты, собравшиеся вокруг грубо сколоченного деревянного помоста, призванного обозначать помещичью усадьбу. Их лица в бесстыдном и беспощадном свете казались плоскими и матовыми.
Пытаясь занять позицию повыигрышнее, Фундуков неосторожно шагнул на качающуюся доску и зацепился за её противоположный конец. На полусогнутых ногах, с трудом выпрямляясь и напоминая перегруженный самолёт на взлёте, он выкатился на сцену. Оказавшись в свете софитов и ещё плохо соображая, Иван Петрович громко, на актёрский манер, произнёс:
– Прошу прощения. Пол у вас неровный, доски торчат.
На сцене повисла мёртвая тишина, которую прервал звонкий голос его дочери Сони:
– Это наш сосед. Между прочим, твой тёзка, дядя Ваня. Он прав: с полом нужно что-то решать.
Поймав взгляд Фундукова, она сделала «страшные глаза» и, обернувшись к Иноходцеву, добавила:
– Хорошо бы включить в смету, дядя Ваня.
– Не трогайте меня, – нервно произнёс Иноходцев-дядя Ваня и замер, отвернувшись.
– А где Астров? – спросил пришедший в себя Фундуков, чтобы не стоять истуканом.
– Он уехал, – нежным голосом ответила дочка-Соня, – если поторопитесь, ещё успеете нагнать. Ступайте, ступайте. После поговорим.
– Я сейчас заплачу, – то ли всерьёз, то ли подыгрывая Соне, жалобно произнесла Елена Андреевна.
Из зала послышались одиночные хлопки.
– Хорошо, ухожу, – изобразив на лице бодрую улыбку, громко сказал Фундуков, – четвёртая стена взломана, пойду восстанавливать, – и он задом, неуместно кланяясь, стал продвигаться к кулисе, напевая вполголоса слова известной песенки «All in all it’s just another brick in the wall»1. В первых рядах послышались шевеление и смех.
Убедившись, что Фундуков скрылся в кулисах, дядя Ваня провёл ладонями по лицу, оглядел замерших на своих местах присутствующих и сказал:
– Ну что, продолжим?
– Ага. – отозвался Серебряков, доселе молча сидевший на краю фанерного помоста. – Так значит, я пригласил вас, господа, чтобы…
Напряжение на сцене быстро спало. Все с облегчением говорили текст, играя с задором, даже слегка переигрывая, и пьеса покатилась дальше по установленному драматургом и режиссёром пути.
Фундуков, мокрый от пота, прошёл по коридору к выходу, натыкаясь на предметы реквизита. Потянул дверь, ведущую в вестибюль, но она была заперта. В лёгкой панике, он ещё дважды дёрнул дверь, только лишь чтобы убедиться в незавидности собственного положения. За спиной послышался шум. Фундуков обернулся и увидел в квадрате света человеческую фигуру – широкую, могучую, занимавшую почти всё освещённое пространство. Человек говорил по телефону, и это успокаивало. Тактично подождав, Фундуков окликнул его и спросил, где запасной выход.
– Запасного нет, – ответил человек, оказавшийся парнем-атлетом в чёрной футболке, которая обтянула его круглую грудь и каменный пресс, как вторая кожа. – Спектакль закончится, и тогда дверь откроют.
– А где артисты выходят? – смело намекнул Фундуков.
– Для артистов выход есть, но вы же не артист? И вы не хотите скандала, правда? Подождите, говорю, дверь скоро откроют, – он кивнул Ивану Петровичу и отошёл, растворившись в квадрате света.
Фундуков смирился и стал ждать, присев на пыльный венский стул. Скоро в белом квадрате появилась новая фигура: высокая, длинная, гибкая. Иван Петрович узнал режиссёра Волнистого, которого он третьего дня видел по телевизору. Вблизи Волнистый казался старше, выше, длиннее и гибче.
– Разрешите выйти? – неожиданно по-военному обратился к нему поднявшийся со стула Фундуков.
– Это вы были на сцене, да? – не отвечая, спросил его Волнистый.
– Ну… – неопределённо ответил Иван Петрович, – извините, если что. Проверял на прочность четвертую стену.
– Сейчас спектакль закончится. По моему сигналу выйдете на сцену вместе с артистами.
– Я не пойду, – мотнул головой Фундуков, – я не актёр.
– Пойдёте, – сказал Волнистый, и его голос перестал быть волнистым, а стал прямым и жёстким, как палка. – Вы на сцене были, зрители вас не освистали. Так поблагодарите их за достойный приём.
Он повернулся и быстро пошёл к сцене, Фундукову ничего не оставалось, как последовать за ним. Артисты уже стояли шеренгой перед рампой, внимая благодарным аплодисментам. Видны были только их спины.
– Сейчас будет второй подход, – сказал Волнистый. – Выйдете и встанете сбоку, рядом с Телегиным. Понятно? Делайте то же, что и он. Один раз, только один раз.
– Так, – услышал Фундуков и воспринял это как команду на предварительный старт. – Вперёд!
Ивана Петровича, как во сне, вынесло на сцену, и он пристроился к артисту, игравшему Телегина. Тот удивлённо посмотрел на него, но промолчал. На вялых ногах Фундуков двинулся со всеми к рампе. Зрительный зал раскрывался перед ним огромной раковиной. Заметив Фундукова, зрители захлопали энергичнее, однако шум аплодисментов заглушался шорохом крови у него в ушах. Наконец по знаку Волнистого Иван Петрович аккуратно, боком, соскользнул со сцены.
– Всё, свободны, – сказал Волнистый, когда он, тяжело дыша, как после бега, оказался в кулисах. – Эксперимент окончен.
Он отвернулся, позабыв о Фундукове, пригладил растрепавшуюся шевелюру, вытянул голову из узких плеч и благородным аллюром выбежал на середину сцены. Из зала послышались крики «браво».
* * *
Иван Петрович вышел из театра со странным настроением. Он словно побывал на рабочем месте, где бригада мастеров занималась рутинным делом. Это была хорошо налаженная работа, и его нелепое появление лишь приостановило рабочий процесс, но не прервало его. С его уходом всё продолжилось, будто ничего не произошло.
«Профессионалы, чего уж там, делают своё дело и не парятся, – с лёгкой завистью подумал он. – Ходят по пустой сцене и представляют, что это барский дом; выходят в зал, чтобы поговорить с самим собой. И каждый знает: он на своём месте. Счастливцы!
А твоё рабочее место – в аудитории, да? — спросил он себя вслух, заметив удивлённый взгляд идущей навстречу дамы. – Вот и давай, бодайся со студентами. Подкинь им интересную задачку, примеров из жизни настрогай, доцент».
На следующий день позвонила возбуждённая дочка:
– Представляешь, Волнистый вчера заявился на банкет. Никогда не ходил, и вот снизошёл до того, чтобы чокнуться с артистами. Но главное не это. Ты знаешь, что он объявил? Что со следующего спектакля он будет выпускать на сцену кого-нибудь из зрителей. Их будут отбирать на нашем сайте. Типа, пусть задают актуальные вопросы. Обратная связь, так сказать. Как тебе?
– Сочувствую, – подумалось Ивану Петровичу, но настроение у него поднялось. Он обернулся к жене и сказал:
– Вот, послушай.
Фундуков включил громкую связь: – Повтори ещё раз для мамы.
Валя повторила.
– Потом про меня напишут: он окончательно разломал четвёртую стену! – театрально произнёс Фундуков.
– Разломал-не разломал, но дверцу нашёл, – подхватила Валя.
Фундуков подмигнул жене и запел:
– We don’t need no education…
– We don’t need no thought control…2
– Да ну вас, – Марина отвернулась и ушла на кухню. Дочь громко засмеялась и чмокнула в трубку:
– Я тебя люблю, папа. Ты не дашь воздвигнуть четвёртую стену в нашей семье.
–¬ Мать, давай отложим… – начал Фундуков, проследовав за женой, которая стояла к нему спиной и молча смотрела в осеннее окно. Ивану Петровичу показалась, что она плачет.
– Давай отложим кирпичи и мастерок, – завершил он казавшуюся ему теперь бестолковой мысль. – Ну их, этих Волнистых с Иноходцевыми. У нас с тобой есть Хорохорина.
– Да причём здесь...?
– Вот и я о том же. Не причём. Слышь, автор, сворачивай драму! – последние слова он произнёс во весь голос, глядя на тусклый солнечный диск, проступивший сквозь серые облака.
– Ты с кем разговариваешь? – испуганно обернулась Марина.
– Да есть тут один… болтун, ¬– ответил Фундуков. Он набрал воду в чайник и поставил его на огонь.
Свидетельство о публикации №226111600966