Меня зовут не отец Трюфель. Это люди придумали. Я

Меня зовут не отец Трюфель. Это люди придумали. Я — белый трюфель, и я лежу под дёрном в западном углу Дмитровского уезда, в двадцати верстах от лавры, уже которое столетие подряд. Люди говорят «отец», когда хотят выразить уважение к чему-то старому и пахучему. Я не возражаю. Пахну я действительно сильно — смесью сыра, ореха и земли, которую вы никогда не найдёте в парфюмерной лавке. И да, я стар. Я помню времена, когда по эту сторону лаврских стен ещё ходили ручные медведи.

Вы, наверное, думаете, что это метафора. Нет. В прежние времена меня отыскивали именно так — при помощи ручных медведей. Медведь — зверь серьёзный, нос у него устроен лучше, чем у любой ищейки. Его ведут на поводке по опушке, он втягивает воздух и вдруг садится на задние лапы, начиная рыть именно там, где я спрятался. Люди потом читают в энциклопедиях, что белый трюфель собирали в значительном количестве в окрестностях Троицко-Сергиевской лавры, и думают, что это было просто. Это не было просто. Это был ритуал. Медведь, поводок, утренний туман, запах берёзового листа — и я, лежащий в земле, как маленькая картофелина, которую никто не должен был найти.

Но я отвлёкся. Вы хотели историю о том, что я видел, глядя на лавру снизу. Из-под земли. Я расскажу.

Лавра для меня — это не стены и не купола. Я их не вижу. Я вижу её через корни. Корни берёз, которые растут на склоне, уходящем к оврагу. Корни эти тянутся вниз, ко мне, и через них я чувствую, как меняется земля. Когда в лавре звонили колокола — а они звонили часто, особенно в праздники, — корни начинали вибрировать. Не сильно, едва заметно, но я это чувствовал. Вибрация передавалась по ним, как по струнам, и доходила до меня. Я тогда думал: вот она, святость. Не в стенах, а в том, как земля отзывается на звук.

Потом приходили люди. Они приходили всегда, но по-разному. В обычные дни — тихо, по одному, по два. Я слышал шаги над собой, тяжёлые, осторожные. Они останавливались, и я чувствовал, как они принюхиваются. Некоторые, самые опытные, даже ложились на землю — я чувствовал, как их тепло проходит сквозь дёрн. Они искали меня. Не все, конечно. Большинство шло к лавре, к мощам, к источнику. Но некоторые шли именно за мной. Сельские жители, живущие близ Троице-Сергиевской лавры, сдавали ежегодно более трёхсот пудов белых трюфелей. Триста пудов. Это почти пять тонн. Я не знаю, как они это делали. Я знаю только, что каждую осень земля надо мной становилась беспокойной. Люди приходили с корзинами, с медведями на поводках, с собаками. Они раскапывали дёрн, находили моих братьев и сестёр, складывали в мешки и уносили. Я оставался. Мне везло. Или, может быть, я просто был слишком глубоко.

Однажды — это было, кажется, в начале девятнадцатого века, когда трюфели поставляли в Москву в большом количестве — надо мной остановился старик. Я почувствовал его по запаху: от него пахло воском и ладаном. Он был из лавры, я знал это точно. Он не стал меня искать. Он просто сел на землю, прямо надо мной, и сидел долго. Я слышал, как он что-то бормотал. Не молитву, нет. Он разговаривал со мной. Он говорил: «Ты, гриб, лежишь здесь, в земле, и никто тебя не видит. А я хожу по земле, и меня все видят. Но оба мы — часть одного». Я не понял тогда, о чём он. Я вообще мало что понимал в людских словах. Но я запомнил его голос. Он был тихий, как шелест травы.

Потом была война. Я не знаю, какая именно, но земля тряслась так, что корни берёз дрожали несколько дней подряд. Наверху что-то горело. Я чувствовал запах дыма, который проникал даже сквозь почву. Люди перестали приходить за мной. Они приходили только к лавре — молиться, просить, плакать. Я слышал их шаги, тяжёлые и быстрые. Они больше не искали трюфели. Им было не до меня.

А потом всё стихло. Надолго. Земля стала другой. Корни берёз высохли, некоторые деревья умерли. Я перестал чувствовать вибрацию колоколов. Я думал, что лавра умерла. Но нет. Однажды я снова почувствовал её. Это было слабое, едва уловимое движение где-то в глубине, как будто что-то проснулось. Потом оно стало сильнее. Колокола вернулись. Люди вернулись. Они снова начали ходить по земле надо мной. Но они больше не искали трюфели. Они искали что-то другое. Я не знаю что. Может быть, то же, что искал тот старик, который сидел надо мной и говорил о том, что мы часть одного.

Сейчас я лежу здесь, под дёрном, и жду. Меня больше не ищут с медведями. Меня вообще почти не ищут. Белый трюфель в этих краях стал редкостью. Но я всё ещё здесь. Я чувствую, как ходят люди над лаврой, как звонят колокола, как течёт время. И иногда, ранней осенью, когда земля становится влажной и тёплой, я слышу шаги. Кто-то останавливается надо мной. Принюхивается. И я думаю: может быть, это снова старик? Может быть, он вернулся, чтобы сказать мне что-то ещё?

Но это не старик. Это просто ветер. Ветер шумит в берёзовых листьях, и мне кажется, что я слышу голос. Голос, который говорит: «Ты, гриб, лежишь здесь, в земле, и никто тебя не видит. А я хожу по земле, и меня все видят. Но оба мы — часть одного».

Я не знаю, что это значит. Но я лежу. И слушаю.


Рецензии