О святителе Григории Паламе

Когда святая Православная Церковь во вторую Неделю Великого поста призывает нас прославить святителя Григория Паламу, архиепископа Фессалоникийского, перед нашим духовным взором чаще всего встает образ безмолвника, созерцателя Святой Горы Афон. Мы вспоминаем его непрестанную молитву: «Просвети тьму мою!», его пламенную защиту нетварного Фаворского Света против калабрийского философа Варлаама и Акиндина. Мы знаем его как величайшего догматиста, утвердившего, что Бог, непостижимый и неприобщаемый по Своему существу, делает человека богом по благодати через Свои нетварные, предвечные энергии.

Но есть в житии этого великого отца страница, которая сияет не меньшим светом, чем его богословские труды в храме Святой Софии Константинопольской. Это время его годичного османского плена (1354–1355 годы). Вспомните: изнуренный тяжкой болезнью, измученный гражданскими смутами архипастырь плывет в Константинополь ради умирения царей, но по попущению Божию попадает в руки турок-агарян. Его, величайшего святителя вселенной, связывают, ведут по дорогам Малой Азии как раба, продают из города в город. И что же делает этот святой муж? Падает ли он духом? Замыкается ли в скорбном безмолвии?

Патриарх Филофей Коккин свидетельствует, что Господь послал его к неверным «удивительным образом, то есть в образе раба, — евангелистом, и проповедником, и посредником-примирителем», чтобы своим внешним пленом освободить тысячи душ от вечного рабства греху и заблуждению. Оказавшись среди чуждого, жестокого мира, лицом к лицу с победителями, держащими в руках обнаженные сабли, святитель Григорий явил такое царственное величие духа, такую небесную красоту и непогрешимую строгость мысли, перед которыми затрепетали и мусульманские книжники, и отступники от веры.

Вслушаемся же сегодня в это великое никейское состязание, сохранившихся для нас очевидцем — благочестивым врачом Таронитом и записанных в священном Житии святителя.


Перед святителем предстали хионы — отступники из иудеев, принявшие ислам и ставшие фанатичными советниками турецкого эмира Орхана. Они сочетали ветхозаветную букву с исламским антитринитаризмом.
Собрался совет во главе с турецким сановником Палапаносом. Хионы надменно заявили:

«Мы слышали десять слов, которые Моисей принёс написанными на каменных таблицах; и знаем, что их держатся турки; и мы оставили то, что думали прежде, и пришли, и стали и мы турками».

Они думали сокрушить христианство Первой заповедью Декалога: «Господь Бог твой Господь един есть». Но святитель Палама раскрывает перед ними такую потрясающую глубину ветхозаветного Писания, о которой они, ослепленные буквой, даже не помышляли!
Святитель начинает свое исповедание с непреложной онтологической истины:

«Один Бог есть вечный и присносущный; один — безначальный, неизменный, бесконечный, неразрушимый, нераздельный, несмешиваемый, неограниченный; а все творения тленны и изменчивы; и само начало есть изменение, потому что оно пришло в бытие из небытия».

А затем он произносит аргумент, который навсегда остался золотым фондом христианской апологетики:

«Итак, Сам Бог, единый безначальный, не бессловесен; Сам Бог, единый безначальный, не лишён премудрости; так что Слово Божие есть и Премудрость Божия. Ведь премудрость — со словом, а без слова нет премудрости. Итак, если было время, когда не было Его Слова или Его Премудрости, то, значит, Бог некогда был и бессловесным, и лишённым премудрости, что и нечестиво, и невозможно.
И потому становится ясно, что и Слово Божие безначально, и Премудрость Божия никогда не отделяется от Него. Но и слово никогда не обретается без Духа, что исповедуете и вы, турки: называя Христа Словом Божиим, вы говорите, что Он есть и Дух Божий, так как Он никогда не отделяется от Святого Духа. Итак, Бог имеет и Слово, и Дух, которые никогда не имели начала и не разделились.
Но они и пребывают с Ним всегда. Ведь Бог никогда не был и не хочет быть без Духа или без Слова. Итак, три — одно и одно — три».

Вдумайтесь в эту кристальную богословскую мысль! Если вы утверждаете, что Слово Божие и Дух сотворены во времени, значит, до этого творения Бог был бессловесным (;logos ) и бездуховным (;pnous )! Но назвать Бога когда-либо лишенным Слова и Премудрости — это страшнейшее богохульство! Бог вечен, а значит, вечно и безначально Его Божественное Слово и вечен Его Святой Дух!

И святитель обращается к тексту закона Моисея, которым хвалились хионы:
«Не только же Христос, но и Моисей в десятисловии, которое вы, Хионы, выставили. Ведь потому он и сказал: „Господь Бог твой Господь един есть", — трижды назвав Его единым. Он дважды сказал „Господь" и один раз „Бог", чтобы показать, что три — одно и одно — три.
Но и с самого начала Моисей, желая показать, что Бог имеет и Слово, и Дух и что вместе с ними Он один Творец всего, — это, говорю, желая показать, Моисей говорит: „Сказал Бог: да будет свет, и стал свет"; „сказал: да произрастит земля, и произрастила". И чтобы не говорить по частям: как говорит Давид, „Всё сказал Бог, и стало".
Итак, само это „сказал Бог, и стало" показывает, что Бог имеет Слово; ведь невозможно, чтобы кто-то говорил без слова. И ещё показывает это самое „сказал", что через Слово Божие произошли все творения. И потому становится ясно, что само Слово Божие было прежде, чем произошли все творения; и было и есть несотворённым. А будучи несотворённым, Слово Божие — как не Бог? Ведь один только Бог несотворён.
Ещё же и о человеке учит Моисей, что „вдунул", говорит, „в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою". Итак, тем, что он сказал „вдунул", то есть „дыхнул", он показал, что Бог имеет и Духа, и что этот Дух — творческий и зиждительный; а один только Бог есть Творец душ. Поэтому и Иов говорит: „Дух Господень, создавший меня"».

Сила этого доказательства была такова, что хионы и турецкие судьи онемели и были вынуждены признать: «То, что ты говоришь, истинно, и невозможно, чтобы было иначе»!

Тогда турки заволновались и выставили другое коренное возражение: «Как ты говоришь, что Бог родился, и как вместила Его утроба женщины? И много другого такого не бывает, — но сказал только Бог, и стал Христос».

И здесь святитель Палама дает ответ непревзойденной философской мощи:
«Бог не тело великое, так что не мог бы вместиться в малом месте по причине Своего величия; но поскольку Он бестелесен, Он может быть и везде, и вне всего, и даже в одном-единственном месте; и если бы кто подумал и о самом малом, и в него Он может вместиться весь».

А на тезис «сказал Бог — и стал Христос», святитель указывает рукой на землю и разрушает софизм противников до основания:
«Вы говорите, что Христос есть Слово Божие. Как же тогда слово от другого слова становится снова? Ведь из этого следует, что Слово Божие не совечно с Самим Богом... И сказал Бог — и стала эта скала (и показал одну, которая лежала там перед ними), и подобно сказал — и стала трава, и сами пресмыкающиеся. Итак, если (как и вы говорите) Христос есть Слово и Дух Божий, поскольку через Слово Божие всё стало, — следует, что и скала, и трава, и каждое пресмыкающееся суть Слово и Дух Божий, потому что Он сказал — и стало каждое из них. Видите, как дурно говорить, что „сказал — и стал Христос"?
Ведь предвечное Слово Божие, Которое стало человеком и приняло плоть в ипостась Своего Божества, не является Духом и Словом Божиим со стороны плоти. Потому что, как мы сказали прежде, Он воспринял человеческую природу после, от нас и ради нас, то есть ради нашего спасения. Он же Сам, как Слово, Которое было и есть совечное Богу, по Своему Божеству был всегда в Боге, с Которым вместе и создал веки».

Какая филигранная диалектика! Если называть Христа «Словом» лишь потому, что Он сотворен повелением («сказал Бог»), то тогда любое пресмыкающееся и любой булыжник у дороги — тоже «слово Божие»! Противники были полностью обезоружены.
Когда же они упрекнули христиан в почитании святых икон и Креста, ссылаясь на запрет Моисея делать изображения, Палама напомнил им, что сам Моисей повелел выковать золотых Херувимов над Ковчегом Завета и устроил скинию как образ небесного:

«Изображения и подобия Бог запретил, чтобы кто-нибудь не служил им как богам, а чтобы через них возводил свой ум и своё стремление к Богу, — [этого] Он не запретил, потому что это хорошо. И язычники хвалили творения, но хвалили их как богов; хвалим и мы их, но через них восходим к славе Божией».

Турки были настолько поражены честностью и ясностью святителя, что начальники встали, с великим почтением поклонились митрополиту и мирно удалились.
И лишь один из хионов, не в силах снести позора поражения в слове, отстал, подло подбежал к святителю и ударил великого архиерея Божия кулаком в лицо! Но сами же турки схватили этого безумца и повлекли на суд к эмиру. Бессильная злоба и физический удар — вот последний «аргумент» лжи, когда она разбивается о скалу Божественной Истины!

Вглядитесь в эти события XIV века. Перед нами предстает не просто ученый богослов, знающий Писание. Перед нами стоит человек, преображенный Фаворским Светом.
Поразительна красота его ответов! В них нет ни тени страха. В них нет надменности, нет желания унизить собеседника. Палама ищет в словах турок любую зацепку, любую крупицу истины — будь то почитание Единого Бога, вера в непорочное рождение Христа от Девы Марии, или признание Его грядущим Судией мира, — и из этой крупицы возводит целое здание Евангельской полноты.
Он показал нам, как должен свидетельствовать христианин:
С глубочайшим смирением: Святитель начинает беседу со слов, что он — лишь «малая часть и почти ничто» перед величием Церкви Христовой.
С непоколебимой верностью истине: Он не уступает ни йоты в догмате о Святой Троице и Божестве Спасителя. Никаких компромиссов, никакого размывания веры ради сиюминутной безопасности!
С пасхальной радостью и любовью: Даже когда ему грозит смерть, он улыбается своим врагам, помня, что Христос победил мир
 и что конечное слово истории принадлежит не мечу, не насилию и не хаосу, а Воскресшему Господу!

Святитель Григорий Палама прошел сквозь темницы, клевету еретиков, чуму на острове Лемнос и османский плен. И когда пришел его предсмертный час 14 ноября 1359 года, лицо его во гробе просияло тем самым нетварным светом, о котором он учил, а последними словами его были: «Небесное — к небесному!».
Будем же хранить святую православную веру так, как хранил ее святитель Григорий! Не убоимся исповедовать Христа перед лицом любого безбожия, лжеучений или житейских скорбей. Будем помнить: Слово Божие живо и действенно, Церковь Христова утверждена на Камне, и свет Христов просвещает всех!
Ему же, Воскресшему Спасителю нашему, со Безначальным Его Отцом и Пресвятым, Благим и Животворящим Духом, подобает всякая слава, честь и поклонение ныне, и присно, и во веки веков!

Аминь.


Рецензии