Это невозможно забыть
По личным документам Бауди Джамбеков значился рождённым в 1933 году, но сам он точно знал: его жизнь началась на два года раньше, в тридцать первом. Старость он встретил в родном Ачхой-Мартане, в доме на улице имени Алавди Оздамирова. Но память, упрямая и живая, раз за разом возвращала его в иное время — на тихую, пропахшую дымом кизяка и свежей землёй окраину села, туда, где спустя десятилетия вырастут корпуса птицефабрики. Там прошло его детство, оборванное сначала чёрным воронком тридцать седьмого, а затем — ледяным ветром сорок четвёртого.
Первым из семьи вырвали отца. Титу — человека молчаливого, с тяжёлыми, вросшими в мучную пыль руками — забрали в грозном 1937 году. Вся его вина перед новой властью умещалась в одном небольшом семейном достоянии — скромной водяной мельнице. Спустя долгие годы Бауди с горькой усмешкой, за которой пряталась незаживающая боль, скажет по-чеченски: «хьеран тIулг бахьанехь» — «из-за мельничного жернова». Этот каменный круг, кормивший семью, стал для Титы приговором. Его угнали в суровый Ворошиловский район Карагандинской области, в безлюдные казахские степи, откуда он уже не вернулся. Вместе с ним в те годы из Ачхой-Мартана в ледяную бездну лагерей сгинули односельчане: Долга — Жабраил Джовбатыров, Асхаб — Беталмарз Арсанукаев и многие другие. Кого-то из них молох репрессий бросал с этапа на этап — от карагандинских степей до промёрзших берегов Беломорско-Балтийского канала. Выжили единицы.
Осиротевший дом Джамбековых держался на матери — Хаве. Но горе, как ржавчина, точило её изнутри. Не дождавшись мужа и не выдержав тяжести военных лет, она угасла в 1942 году, оставив пятерых детей одних перед лицом надвигающейся беды.
К февралю 1944 года в доме на окраине жили пятеро сирот: старшая Палада, на чьи плечи легла вся материнская забота; тихая и рассудительная Падам; двадцатидвухлетний Зиявди, ставший главой и опорой семьи; девятнадцатилетняя Асет и самый младший, тринадцатилетний Бауди, в чьих глазах мир всё ещё делился на простые, понятные вещи.
Война с гитлеровской Германией гремела где-то на западе, но её дыхание ощущалось в каждом дворе. Жили бедно, но держались за землю и скотину, как за последнюю нить жизни. В хлеву стояла единственная кормилица-корова, рядом с ней — рабочая кобыла (кхела) с тонконогим, пугливым жеребёнком, а по двору бродили куры.
Рассвет 23 февраля 1944 года выдался серым, промозглым и зловеще тихим. Эту тишину разорвал тяжёлый, чужой топот сапог. Во двор Джамбековых вошли четверо вооружённых красноармейцев. Они двигались слаженно и жёстко, словно брали штурмом вражеский дот: мгновенно перекрыли выход из дома и заблокировали ворота усадьбы.
Старший из них, офицер с непроницаемым, высеченным из камня лицом, не стал тратить слов на объяснения. Его голос прозвучал как удар плети:
— Все чеченцы подлежат выселению. На сборы — пятнадцать минут.
Время сжалось в тугой, удушающий комок. В доме началось оцепенение, граничащее с ужасом. Старшие сёстры растерянно метались по комнатам, не понимая, за что хвататься — за узелок с сухарями, за одеяло или за отцовскую память. На шум прибежал двоюродный брат Хизир. Отчаянно пытаясь разговорить военных, заглянуть в их глаза, найти там хоть искру человеческого сочувствия, он начал умолять дать им немного времени. Офицер, помедлив, сухо кивнул: разрешил зарезать корову, чтобы у сирот в дороге было хоть какое-то мясо, и накинул ещё несколько минут.
Но тут в разговор вмешалась Хабист — жена их дяди по отцу. Женщина простая, свято верившая в справедливость и неспособная вместить в своё сознание масштаб государственной жестокости, она схватила Зиявди за руки.
— Не трогайте корову! — причитала она, пытаясь переубедить племянников. — Это ошибка, недоразумение! Нас разберут и очень скоро вернут домой. А с чем мы останемся, когда вернёмся? Без кормилицы нам не выжить!
Пока растерянные люди спорили, цепляясь за призрачную надежду, на улице зарокотал мотор. К их большой плетёной ставне (зIара), которую руками плёл ещё отец, вплотную прижался американский «Студебеккер».
Надежда рухнула в одно мгновение. Солдаты стали торопить. Офицер, глядя на полураздетых, дрожащих от утреннего холода детей, бросил фразу, от которой стыла кровь:
— Одевайтесь теплее, вас повезут в Сибирь!
Но брать было уже некогда. Под дулами винтовок, не успев захватить ни тёплых тулупов, ни запасов еды, Джамбековы вышли со двора. Кобыла с жеребёнком остались в хлеву, корова жалобно замычала вслед уходящим хозяевам. Семью втиснули в кузов грузовика. Рядом выстроилась целая колонна из четырёх или пяти таких же машин, набитых соседями — растерянными стариками, плачущими женщинами и притихшими детьми. В утренних сумерках колонна тронулась в сторону железнодорожной станции Слепцовская, навсегда увозя их от родных очагов.
Станция встретила их гулом, лаем собак, криками конвоиров и чёрными пастями товарных вагонов. Людей заталкивали внутрь, как скот. В один тесный, промёрзший вагон-теплушку набили около ста человек. В полумраке, прижавшись друг к другу, сидели знакомые и незнакомые: Фаргиевы — Абубакар, Мурад, Айда, род Базгиевых и десятки других семей.
Двери с лязгом задвинулись, заскрежетал засов, и эшелон тронулся в неизвестность.
Начались двенадцать дней, растянувшихся в мучительную вечность. В вагоне не было ни воздуха, ни воды, ни человеческого тепла. Днём люди задыхались от тесноты и смрада, а ночью стены вагона покрывались толстым слоем инея, вытягивая последние остатки жизни из истощённых тел.
На третьи или четвёртые сутки пути в углу вагона стих тихий стон — умерла женщина. Её тело лежало среди живых, пока состав не притормозил на каком-то глухом полустанке. Дверь приоткрыли. Взрослые мужчины, шатаясь от голода и бессилия, с невыносимой тяжестью на душе вынесли покойницу наружу. Не было ни могилы, ни савана, ни времени для молитвы. Они бережно опустили её на мёрзлую землю у самой обочины железнодорожных путей и засыпали колючим, сухим снегом, оставив безымянный бугорок под равнодушным чужим небом.
Эшелон шёл почти две недели. Время потеряло счёт, слившись в монотонный стук колёс. Наконец, глухим вечером, состав замер на станции Смирново в Петропавловской области Казахской ССР.
Казалось, ад позади, но степь встретила изгнанников ледяным, обжигающим дыханием. Прямо с перрона, окоченевших и обессиленных, их пересадили на грубые деревянные сани, запряжённые медлительными волами.
Длинная, похоронная вереница — не меньше пятнадцати подвод — тронулась в безбрежную белую мглу. На каждых санях, сбившись в тесный комок, сидела семья — по трое, пятеро, а то и больше человек. До неизвестного колхоза оставалось двадцать пять километров. Волы медленно месили глубокий снег, скрипели полозья, завывал степной ветер, а тринадцатилетний Бауди, вжимаясь в плечо брата Зиявди, смотрел в бескрайнюю ледяную пустоту, пытаясь понять, за какой же неведомый грех их оторвали от тёплой земли предков и бросили умирать на край света.
Морозное утро следующего дня встретило нас безжалостным ветром бескрайней степи. Едва сани остановились у околицы колхоза, нас, окоченевших и измученных долгой дорогой в товарных вагонах, выгрузили прямо на скрипучий снег и на три-четыре дня загнали в стылый, нетопленный колхозный клуб. Это было лишь кратким передыхом перед новым кругом мытарств — распределением по дворам.
Нашу изнурённую семью подселили к пожилой русской чете. Очень скоро выяснилось, что за скрипучими ставнями этого дома таится горе, не уступающее нашему по своей бездонной глубине. Старики доживали свой век вдвоём. Война выкосила весь их род: один за другим на фронт ушли четверо сыновей, и один за другим в дом постучались почтальоны с казёнными треугольниками похоронок. Четыре чёрные вести убили в доме смех, оставив лишь звенящую пустоту и сгорбленные от непосильной тоски плечи отца и матери.
Но великое горе не ожесточило их души, не выжгло в них сострадания. Увидев в нас не «врагов народа», как твердила суровая пропаганда, а таких же обездоленных, оторванных от родных очагов людей, старики приняли нас с тихим, сердечным теплом. Мы же, чувствуя их немую боль, старались платить тем же: брались за любую работу по двору, кололи дрова, носили воду и при каждом удобном случае пытались согреть их словом утешения.
Однажды вечером, когда за окном выла метель, хозяин дома начал тяжелый разговор. Голос его прерывался, а в выцветших от слёз глазах стояла обречённость:
— Сыновей наших уже не воротить… Всё ждали, всё верили: кончится эта проклятая война, вернутся соколы, сыграем свадьбы, зазвенят в избе голоса внучат… Да видно, не судьба. Лихолетье никого не пощадило, всех под один корень подкосило. Мы люди старые, наш век на исходе. Чуем, недолго нам осталось. Коли преставимся — берите этот дом. Всё хозяйство, скотину, корма и зерно — всё вам оставляем. Живите…
Хозяйство у них и впрямь было крепким: корова, гуси, куры, свиньи. Но когда старики узнали, что наша вера строго запрещает нам даже прикасаться к свинине, они, не раздумывая, свели со двора и распродали всех свиней, лишь бы не оскорбить наши чувства и обычаи. Этот поступок потряс нас до глубины души. В мире, где человеческая жизнь обесценилась, а жестокость стала нормой, такое благородство казалось чудом. Однако принять этот щедрый дар мы не могли. С комком в горле, стараясь не ранить их добрые сердца, мы горячо поблагодарили стариков и отказались от наследства — не в наших правилах было пользоваться чужим горем.
Едва весеннее солнце растопило сугробы 1944 года, мы взялись за постройку собственного угла. Строить было не из чего — в голой степи не сыщешь ни камня, ни леса. Нашим кровом стала жалкая землянка, сложенная из пластов нарезанного дёрна. Жизнь в этих норах превратилась в ежедневную битву за выживание. Беспросветная нужда, лютый холод, пронизывающий до костей, хронический голод и повальные болезни косили людей без разбора. Смерть стала привычной гостьей в каждом бараке и землянке.
К невыносимым тяготам добавился произвол властей, для которых спецпереселенцы были бесправным скотом. По ложному, сфабрикованному навету в краже коровы и по личному приказу местного коменданта были арестованы мой старший брат Зиявди и двоюродный брат Хизир. Без суда и справедливости обоим вынесли жестокий приговор — по шесть лет лагерей. Ирония судьбы оказалась чудовищной: позже вскрылось, что сам комендант, прикрываясь мундиром и безграничной властью, сколотил банду и грабил местное население, сваливая вину на беззащитных ссыльных. Но об этом преступлении мы ещё расскажем отдельно.
Зимой 1946 года, сквозь снежную пургу, к нам добрались ЗайналIаб и Палада Атабаевы. В те же суровые дни на пороге нашего жилища появилась Раъси Бату (Цокаева Бату, ушедшая из жизни в 1976 году). На неё невозможно было смотреть без содрогания. Она осталась абсолютно одна на всём белом свете — безжалостная чужбина забрала её мужа Хасу Баудди, всех её детей, всю родню. По её тихому, полному ужаса признанию, она своими собственными, израненными руками предала мерзлой земле тринадцать тел самых близких людей.
Трудно представить, какая нечеловеческая сила духа жила в этой женщине. Пережить тринадцать могил, не сломаться рассудком, сохранить в себе волю к жизни и пройти десятки вёрст пешком по зимней степи, голодной, обессиленной, но не сломленной — это ли не истинный подвиг? Она была живым памятником стойкости нашего народа.
До нас дошли вести, что в Караганде и её окрестностях осело много наших земляков-ачхоймартановцев. Среди своих, плечом к плечу, было легче противостоять беде. Мы приняли твёрдое решение бежать туда во что бы то ни стало. Побег готовили в глубокой тайне — малейшее подозрение комендатуры грозило расстрелом или новым сроком.
В дорогу собрались быстро. Я зарезал единственного тощего барана, которого незадолго до этого колхоз выдал нашей семье. Когда я разделывал тушу, случилось то, что навсегда врезалось в мою память как страшное клеймо тех лет: обезумевшая от многомесячного голода Бату схватила ещё тёплую, сырую баранью почку («жим», «жаннаш») и тут же съела её. Вот до какого состояния, до какой грани отчаяния нас довела бесчеловечная система!
Натянув на себя всё тряпьё, какое только нашлось, под покровом глухой ночи мы двинулись в путь. Вместе с нами, превозмогая боль и усталость, шла и Бату. Нам предстояло одолеть двадцать пять километров по ночному бездорожью до ближайшей железнодорожной станции.
Только к ночи следующего дня, на пределе человеческих сил, мы дотащились до станции. Мы представляли собой жуткое зрелище: пропитанные едким потом, грязные, истощённые до предела, с запавшими глазами. Наше тело горело от укусов паразитов — вши кишели в складках лохмотьев в таком немыслимом количестве, что, укрывшись в темноте, мы сбрасывали с себя одежду и с омерзением выгребали их горстями, целыми шевелящимися комьями. Такова была цена нашей свободы и права оставаться людьми.
Ценой неимоверных усилий и последних сбережений нам удалось договориться с проводниками. Нам позволили ехать снаружи — на открытых подножках, вцепившись окоченевшими пальцами в ледяные поручни вагонов, вплоть до самого Акмолинска. Там, если бы судьба смилостивилась и мы не сорвались под колеса, нам предстояло пересесть на другой состав, идущий до Караганды.
Лютая казахстанская зима, обжигающий мороз и пронизывающий до костей степной ветер, ревущий в лицо на полном ходу ночного поезда… Разве можно передать словами этот леденящий ужас? Каждый стук колес отдавался в висках, руки немели, теряя чувствительность, а ледяная пыль забивала дыхание. Казалось, сама смерть дышала нам в затылок в бескрайней, безжалостной темноте.
То, что мы добрались до Акмолинска живыми, было настоящим чудом. Едва держась на ногах от обморожения и смертельной усталости, мы поняли, что без помощи нам не выжить. Отчаявшись, мы пошли в отделение милиции и честно рассказали, что пробираемся к своим родным в Караганду. На наше великое счастье, в те суровые времена, когда к спецпереселенцам относились как к изгоям, нам встретились люди с живым сердцем. Нас не прогнали и не арестовали, а отвели в служебную комнату начальника вокзала. Нас усадили прямо у жарко растопленной печи, позволив отогреться и хоть немного прийти в себя. Тем временем моя старшая сестра Палада, взявшая на себя всю тяжесть забот о нас, сумела оплатить дальнейший путь. Вскоре мы сели в другой поезд и доехали до станции Нуринская Карагандинской области, в колхоз «Сенокосный». Эта суровая, продуваемая всеми ветрами земля стала нашим приютом на долгие годы изгнания.
Трагедия депортации жестоко перемолола судьбы наших близких. Мой старший брат Зиявди отбыл два с половиной года в тюремных застенках и вышел на свободу лишь по амнистии. А судьба моего двоюродного брата Хизира так и осталась покрыта мраком неизвестности. До нас доходили лишь глухие слухи о том, что он совершил отчаянный побег из тюрьмы, после чего бесследно сгинул. В семье шепотом передавали предположения, что ему, возможно, удалось перейти границу и уйти в Китай, но подтверждений этому так и не нашлось.
Жизнь в выселении требовала ежедневного, изнурительного труда ради куска хлеба. Сначала я работал в колхозе разнорабочим, хватаясь за любое дело. В 1950 году по направлению первой шахты города Караганды я поступил в школу фабрично-заводского обучения. Полгода тяжелой учебы — и я получил специальность шахтера-проходчика. Сразу после выпуска меня приняли на ту же шахту водителем электровоза. В кромешной подземной тьме, в пыли и сырости я вывозил из забоя уголь. За спиной гремел тяжелый состав из двадцати пяти вагонеток, каждая из которых вмещала до тонны черного золота.
В этом подземном аду я проработал два с половиной года. Лишь в 1953 году, получив разрешение дирекции шахты, я смог вернуться к семье в колхоз «Сенокосный» Тельманского района. Едва я переступил порог дома, как меня направили на трехмесячные курсы трактористов. Учеба началась еще при жизни Сталина, а его смерть застала меня прямо за партой.
На этом месте я прервал своего собеседника, желая заглянуть в самую глубину его памяти:
— Бауди, наверняка в твоей памяти навсегда врезалось 5 марта 1953 года — день, когда не стало Сталина. Как люди вокруг приняли эту весть? Быть может, сохранился в памяти какой-то особенный случай того дня?
— Конечно, помню! — твердо ответил Бауди, и в его глазах мелькнул отблеск пережитых лет. — Но больше всего я помню то сложное, горькое чувство, которым эта весть отозвалась в моей душе… Расскажу тебе один случай. В тот день вокруг стоял всеобщий плач и растерянность. Видимо, заметив, что на моем лице нет ни слезинки, ни тени скорби, ко мне подошла воспитательница нашего общежития. Она посмотрела на меня тяжелым, испытующим взглядом и сурово спросила:
— Умер мой отец! А ты почему не плачешь?!
Не раздумывая ни секунды, я выпалил то, что годами копилось в самом сердце:
— В тридцать седьмом году моего родного отца отправили в Сибирь, и он сгинул там. В сорок втором умерла моя мать… Я даже тогда не плакал, сжал зубы и вытерпел! Так почему же я должен плакать по Сталину?! Проживете еще десять лет и сами узнаете, что он сам был главным врагом народа!
Я тогда даже не понимал, откуда в моей голове взялись эти дерзкие, смертельно опасные по тем временам слова — они будто вырвались наружу сами собой. А ведь время показало, что я оказался прав. Лицо воспитательницы после моего ответа окаменело и стало еще суровее. Она не произнесла ни слова, резко развернулась и ушла, оставив меня наедине с этой внезапной тишиной.
Сделав небольшую паузу, Бауди продолжил свой рассказ:
— Окончив курсы, я сел за рычаги трактора «Универсал» и отработал на нем целый полевой сезон. Затем три месяца трудился на мощном тракторе «С-100». Вскоре в наш колхоз пригнали девять новеньких тракторов «ДТ», и одну из этих машин доверили мне. На этом тракторе я проработал вплоть до 1957 года, не допустив ни одной поломки и не зная ремонта.
Когда вышел долгожданный Указ от 9 января 1957 года, отменивший преступный запрет на возвращение чеченцев и ингушей, вырванных с корнем из родной земли 23 февраля 1944 года, для нас настал час великой радости. Перед отъездом в Чечено-Ингушетию я со спокойной душой и чистой совестью сдал колхозу свой трактор — в полной исправности, словно живой. Позади оставались тринадцать лет унижений, холода и потерь. Наша семья наконец-то возвращалась домой.
Свидетельство о публикации №226111701095