Глава четвёртая
Но Сен-Мартен не оставил викарию времени на уединение. В пятницу вечером, когда на деревню опустились густые синие сумерки, в дверь пресвитерии заколотили так сильно, что задрожали ставни.
На пороге стоял мельник Жак — рослый, широкоплечий мужчина с побелевшим от ужаса лицом и сбившимся набок шерстяным колпаком. Он тяжело дышал, сжимая в дрожащих руках погасший фонарь.
— Отец Гийом! Батюшка, ради Христа, пойдёмте скорее! — выдохнул мельник, хватая старика за рукав сутаны. — С Мадлен беда! Дьявол в неё вселился, не иначе! Мечется по избе, кричит не своим голосом, нас с женой не узнаёт, а изо рта пена идёт!
Луи похолодел. Перед глазами мгновенно всплыли страницы из семинарского требника — чин изгнания нечистых духов, мрачные предостережения о кознях лукавого в глухих местах и рассказы старых наставников о бесноватых. Юноша невольно шагнул к полке, где лежали епитрахиль, кропило и сосуд со святой водой.
Отец Гийом даже не взглянул на церковную утварь. Он спокойно высвободил рукав, прищурился и спросил тихим, деловым тоном:
— Когда это началось, Жак? И что девчонка ела с утра?
— Да какое там ела, батюшка! — в отчаянии всплеснул руками мельник. — В лес она поутру бегала за хворостом, а к обеду вернулась сама не своя! Соседка, старая Марта, уже глядела — говорит, порча это или бес лесной, только молитвой и выгонишь! Пойдёмте же, пока она себя не покалечила!
Мельница стояла на отшибе, у самого ручья, зажатая между чёрными ольхами и сырым склоном холма. Когда отец Гийом и Луи вошли в низкую, душную горницу, там уже толпились несколько человек. Люди жались к стенам, испуганно крестились и вполголоса перешёптывались, глядя на деревянную кровать в углу.
На смятой постели билась в судорогах пятнадцатилетняя Мадлен — худенькая, светловолосая девушка, которую Луи видел в воскресенье в церкви. Лицо её пылало багровым румянцем, зрачки неестественно расширились, превратившись в чёрные провалы, а потрескавшиеся губы непрерывно шептали бессвязные, хриплые обрывки слов. Мать девушки, рыдая в голос, пыталась удержать её за плечи, но та вырывалась с пугающей, недетской силой.
— Видите, господин викарий, видите! — заголосила стоявшая у печи старая Марта, тыча костлявым пальцем в сторону кровати. — Это она на старом перекрёстке наступила на ведьмин круг! Читайте скорее заклинания, кропите скорее святой водой, пока нечистый душу из неё не вынул!
Луи почувствовал, как сердце бешено забилось. Всё говорило о бесовском наваждении: и страшные крики девушки, и полумрак закопчённой избы, и суеверный ужас толпы. Рука юноши сама потянулась к спрятанному под плащом требнику, а губы беззвучно зашептали латинскую молитву об изгнании злых духов. Но отец Гийом жёстко перехватил его за запястье. Старик шагнул к кровати, бесцеремонно оттеснив причитающую соседку, и нагнулся над больной. Он не стал ни крестить её, ни читать молитв — вместо этого кюре силой разжал девушке стиснутые челюсти, заглянул ей в глаза, понюхал её прерывистое дыхание и быстро осмотрел кончики её пальцев, перепачканные тёмно-фиолетовым соком.
— Вон отсюда все, живо! — рявкнул отец Гийом так грозно, что зеваки у двери разом отшатнулись. — И ты, Марта, придержи язык, пока я тебе самой рот горчичником не заклеил! Какой к чертям бес? Девчонка в лесу белладонны наелась, приняв её за дикую вишню! Ещё час ваших причитаний — и она Богу душу отдаст от яда, а не от дьявола!
В горнице мгновенно стихли причитания. Старая Марта, обиженно поджав губы, первой выскользнула за порог, а за ней молча потянулись и остальные соседи. Отец Гийом тут же принялся за дело: велел мельнику принести тёплой воды с солью, заставил девушку выпить её, чтобы очистить желудок, а затем влил ей в рот густой, терпкий отвар дубовой коры и толчёного угля, который всегда носил в заплечной сумке.
Через полчаса судороги стихли. Дыхание Мадлен выровнялось, багровый жар на щеках начал спадать, и измученная девушка провалилась в тяжёлый, спокойный сон. Мать, беззвучно плача, принялась целовать руки священника, но старик лишь устало отмахнулся и кивнул Луи на дверь.
Обратно в пресвитерию они шли в полной темноте. Ночной ветер гнал по дороге жёлтые листья, а тучи наконец разошлись, открыв холодное, усыпанное звёздами небо. Луи шагал рядом с настоятелем, крепко прижимая к груди так и не раскрытый требник, который вдруг показался ему удивительно тяжёлым и бесполезным.
Когда они вошли в дом и отец Гийом привычным движением зажёг огарок на столе, молодой викарий не выдержал. Он посмотрел на старика с горькой растерянностью, в которой уже не осталось прежнего семинарского превосходства.
— Если бы не вы, отец Гийом, я бы начал читать над ней молитву, изгоняющую бесов, — глухо произнёс Луи, глядя в пол. — Я бы окроплял её святой водой и призывал архангелов, пока она умирала бы от лесных ягод у меня на глазах. И вся деревня поверила бы, что дьявол оказался сильнее моих молитв.
Отец Гийом медленно опустился на свой табурет и потер уставшие глаза. В тусклом свете свечи его лицо казалось высеченным из старого серого камня.
— Самый страшный бес, сын мой, не прячется в лесной чаще и не вселяется в глупых девчонок, — тихо сказал кюре. — Он живёт в человеческом невежестве и в нашем страхе признать, что мы чего-то не знаем. Сегодня ты спас душу не латынью, а тем, что вовремя промолчал и позволил мне помочь несчастной.
Кюре придвинул к себе чернильницу и взял гусиное перо, давая понять, что разговор окончен. Луи тихо ушёл в свою келью, но долго ещё не ложился: он сидел на краю кровати в темноте, и думал о том, как много разной белладонны, не понятой людьми, содержится в священных книгах.
Свидетельство о публикации №226111701098