Трактат о затонувшем времени
Философское размышление по мотивам двух интервью А. А. Зиновьева
Пролог. О судьбе услышанного
Всякая философия начинается с недоуменного вопроса: почему истина, произнесённая вовремя, остаётся неуслышанной? Недоумение здесь оправданно лишь отчасти. Истину не слышат не потому, что её не произносили, а потому, что она требует действия, а действие требует воли, а воли нет. Три звена этой цепи — истина, действие, воля — и образуют предмет настоящего трактата.
Материалом ему служат два текста Александра Александровича Зиновьева, написанных в начале двадцать первого века: беседа о том, куда делся советский народ, и беседа о системе, сложившейся после развала Союза. Эти тексты принято было читать как публицистику — язвительную, грустную, оттого и удобную: публицистику можно вздохнуть и отложить. Но в них скрыта иная работа. Философ всю жизнь занимался логикой социальных систем — и в поздних интервью он не скорбел, а фиксировал закономерности, действующие «при всех обстоятельствах». Пусть читатель простит нам тональность: говорить о смерти народа ровным academic-голосом невозможно, а с надрывом — непозволительно. Остаётся средний путь размышления, на котором мы и отправимся.
Оговоримся сразу: слово «пророк», которое часто прикладывают к Зиновьеву, неточно, и он сам первым возражал бы против него. Пророчество предвосхищает; социальная логика вычисляет. Он не видел будущего — он видел настоящее с такой ясностью, которая для остальных выглядит пророчеством, когда настоящее сбывается. Это различение — не педантизм. Оно отделяет философию от гадания и составляет первый урок трактата: не ждать вестника, а учиться читать закономерность.
§ 1. Имя системы
Каждая эпоха нуждается в точном имени, ибо неверно названная вещь перестаёт быть познаваемой. Зиновьев дал своему времени имя: постсоветизм. Не «переходный период», не «реформы», не «молодая демократия» — термины, которые описывают движение, тогда как система дана как состояние.
Определим строго. Постсоветизм есть социальная система, слепленная на скорую руку после антикоммунистического переворота, под внешним давлением и по чужим образцам, с принципиальным запретом на самостоятельное существование носившего её государства. В определении этом важны все четыре элемента, но решающий — четвёртый. Система проектируется как несвободная; суверенитет в её архитектуру не заложен. Отсюда следствие, которое следует принять как аксиому: внутри такой системы никакое «развитие» не может быть подъёмом, ибо подъём противоречил бы её замыслу. Возможны улучшения — как в доме с подрубленными сваями возможна свежая штукатурка.
Здесь читатель, воспитанный на языке «недостатков и достижений», возразит: всякая система имеет изъяны, зачем драматизировать? Возражение бьёт мимо. Дело не в изъянах, а в назначении. Дом можно строить плохо или хорошо — но если он строится, чтобы в нём никогда не живали, то это уже не качество постройки, а её смысл. Именно поэтому сравнение постсоветизма с советской системой как «худшего» и «лучшего» устройства — ошибка категориальная. Сопоставлять следовало бы не системы, а судьбы: одна была построена с претензией на новый мир и, при всех изъянах, на науке; другая — с расчётом на то, чтобы ничего не поднялось.
Отметим попутно то, что философ называл идеологической катастрофой. Советская идеология, при всех её пороках, была светской, гражданской, научной по типу; её падение не заменилось другой идеологией, а обернулось пустотой, в которую «мутным потоком» вошло худшее из чужого. Общество, лишившееся объясняющего слова, не освобождается от идеологии — оно получает идеологию молчания. И молчание, как всякое насилие, имеет свою иерархию тех, кто его раздаёт.
§ 2. Катастрофа как состояние
Обывательское сознание представляет катастрофу событием: грохот, обвал, пепел. Философское сознание обязано различить: катастрофа может быть не событием, а состоянием. Может случиться так, что всё рухнуло — и никто не заметил, потому что люди продолжают ходить на службу, праздновать юбилеи и смотреть телевизор. Это и есть определение, данное Зиновьевым его времени: «Мы уже несколько лет живём в условиях катастрофы».
Раскроем категорию. Катастрофа как состояние означает, что разрушение завершилось до того, как было признано; что то, что должно было упасть, уже лежит, а жизнь поверх обломков оформилась в устойчивый уклад. Признаками такого состояния служат не беды — беды очевидны, — а несообразности. Например: деньгами можно завалить улицу, и всюду слышится «нет денег». Например: страна торгует сырьём и одновременно теряет фундаментальное производство. Например: небывалое обогащение немногих при небывалом вымирании многих. Всякая несообразность такого рода — не случайность и не злоупотребление, а симптом: фундаментальная структура уже не держит, поверхностная ещё изображает, что держит.
Отсюда различение уровней, которое стоит зафиксировать как термин. Есть фундаментальный уровень жизни: то, где производят, строят, учат и лечат. Есть показной уровень: то, где заседают, награждают и декламируют. Здоровое общество живёт первым и украшает себя вторым; больное — живёт вторым, пока не осыплется первое. Катастрофа как состояние — это перевес показного над фундаментальным, закреплённый институтами. «Пир во время чумы» — не метафора расточительства, а точная формула: пир продолжается потому, что о чуме уже не говорят.
Следует добавить третью несообразность, самую глубокую. В советские годы, по подсчётам философа, более восьми десятых населения было социально целесообразным — занятым производительным трудом. Ныне соотношение перевернулось: производительное меньшинство и паразитарное большинство. Но парадокс не в пропорции — парадокс в её устойчивости. Паразитарная структура воспроизводит себя: она формирует воспитание, tastes, представление об успехе. Молодёжь, способная к созиданию, идёт в услужение и охрану — не потому, что порочна, а потому, что система не предлагает иного русла. Так катастрофа как состояние перестаёт быть эксцессом и становится способом существования.
§ 3. Капитуляция и её механизмы
Откуда взялась система — на этот вопрос философ отвечал категорией капитуляции. Россия капитулировала в холодной войне, затем в «тёплой»; страну сдало без боя верховное руководство, и многотысячная партия, клявшаяся биться до последней капли крови, не подала голоса. Заметим важное: капитуляция не тождественна поражению. Поражение — исход борьбы; капитуляция — отказ от борьбы. Первое постигает слабых, второе — предавших самих себя.
Дальнейшее распределилось по трём сферам с математической правильностью: политическую сферу заняли мародёры политические, экономическую — экономические, идеологическую — идеологические. Мародёрство здесь не ругательство, а функция: захват плодов разгрома теми, кто не создавал того, что разгромлено. И потому элита, о которой так много говорят, философски не существует. Элита есть целое — слой, несущий ответственность за целое. Атомизированные привилегированные группы, враждующие между собой за ниши, элитой не являются, как бы они себя ни называли. Быть устроившимся — не значит быть ответственным.
Но заметьте: система, возникшая из капитуляции, не слаба. В этом — главный парадокс, мимо которого проходит обыденное рассуждение. Зиновьев называл такие образования «социальными ублюдками» — и подчёркивал их поразительную жизнеспособность: они могут существовать веками, как существовала триста лет империя, никем не задуманная как величие. Смерть и жизнь системы — не одно и то же; между ними лежит третья категория — деградация, то есть жизнь без развития. Деградирующая система устойчива именно потому, что ничего не замышляет: ей нечем размножаться, кроме как поддержанием себя. Она не рухнет от слабости — она будет тихо гнить в должном порядке. Кто ждал обвала, тот ждал не того. Обвал уже состоялся; дальше — только срок.
§ 4. Характер и состояние
Второй узел трактата — вопрос о народе. Здесь философ оставил нам самое точное из своих понятийных различений: характер народа и состояние народа.
Народ есть объединение социобиологическое: множество людей, связанных родством крови и живущих как целое. Отношение целого к части здесь несводимо ни к тому, ни к другому: о лесе нельзя говорить то, что верно о дереве, и наоборот. Характер народа — устойчивая конфигурация черт, выработанная поколениями; и черты эти не являются добродетелями или пороками сами по себе. Одна и та же покорность власти, которая в мирное время выглядит холопством, в годину войны оборачивается способностью выдержать нечеловеческое. Один и тот же характер в сорок первом году сражался так, как не сражался бы никто, — и в девяносто первом году сдал страну без единого выстрела. Противоречие это мнимое: сработало одно и то же, но в разных состояниях.
Отсюда важнейший вывод, который стоит произнести медленно: народ гибнет не от дурного характера — характер не изменился, — а от дурного состояния. Состояние есть соответствие между характером и социальной средой: для данного народа среды благоприятны в разной степени, и одна из них — советская — была для русского народа доказуемо наилучшей по всем измеримым параметрам: образованию, продолжительности жизни, участию в общей жизни. Когда среда разрушается, характер не исчезает — он проявляется в дурных формах: та же выживаемость оборачивается выживанием в одиночку, та же покорность — покорностью распаду. Народ не становится иным; он перестаёт быть собой — перестаёт быть целым. «Масса населения — не народ».
И вот антиномия, которую надо принять, а не разрешать. С одной стороны: ни один другой народ не прошляпил бы послевоенный выигрыш так, как прошляпили его русские. С другой: ни один другой народ не осуществил бы то, что осуществил русский, — не выстоял бы в сорок первом, не сделал бы из безграмотной страны самой образованной в мире. Оба суждения истинны одновременно, потому что относятся к разным состояниям одного характера. Философия, которая выбирает из них одно, льстит либо народу, либо его врагам; истина требует держать обе.
§ 5. Крах через достижения
Среди всех парадоксов позднего Зиновьева есть один, deserving отдельного места, потому что он опрокидывает привычную логику исторического объяснения. Почему погиб СССР? Обыденный ответ: от нищеты, застоя, несостоятельности. Ответ философа: от достижений.
Квартиры, отдельные телефоны, холодильники, путешествия — всё то, что было предметом отдалённой мечты поколений, выросших на полатях и спавших вповалку, — стало реальностью. И реальность изобилия оказалась катализатором тоски: обыватель, впервые заживший сыто, увидел на Западе изобилие большее и решил, что дело в системе. Ирония истории в том, что коммунизм был идеологией и строем нищих, рвавшихся от рабства к свету, — и он не выдержал не нищеты, а насыщения. Победа победила его.
Этот парадокс выходит далеко за рамки советской темы и должен быть возведён в закон: всякая система гибает не от того, чего не смогла, а от того, что смогла. Достижение порождает потребность, потребность — сравнение, сравнение — недовольство, недовольство — отречение от собственной основы. Обещание, выполненное наполовину, безопаснее обещания, выполненного целиком: исполненная мечта обнажает следующую мечту, и так до тех пор, пока система не оказывается осуждённой за то, что она не рай. Практическое следствие из этого закона принадлежит уже не прошлому, а будущему: победитель, захватывающий больше, чем может переварить, гибнет от собственной победы. Глобальная стратегия, покоряющая страны за несколько дней, встречает главные проблемы не в день победы, а на следующий день после него. Этим законом философ объяснял и свою главную геополитическую гипотезу — что крах глобального проекта будет вызван не поражениями, а успехами.
§ 6. Лестница мира
Постсоветизм нельзя понять вне его планетарного контекста, и здесь философ набросал — без догматизма, с оговорками — модель иерархии мира. Мир движется не к многополярности и не к «сообществу равных», а к лестнице: на верхней ступени — сверхобщество с метрополией; ниже — союзные державы; ниже — «полузападные» страны; внизу — те, кем управляют. Двойные стандарты суть не лицемерие, подлежащее обличению, а грамматика этой лестницы: у каждого уровня свои критерии истины, и победитель пишет словарь.
Нынешнее положение страны в этой модели определено окончательно: место разгромленного. Все его усилия удержаться в высших клубах лишь подтверждают положение, ибо просить места на лестнице — значит уже стоять на нижней её ступени. Впрочем, надо оговорить честность философа: до полного мирового господства далеко, выстраивание иерархии растянется на век, и вряд ли стратеги успеют задуманное в полной мере. Есть силы, не вписывающиеся в порядок; есть предел, за которым захват перестаёт быть прибыльным. Философия, признающая закономерность, обязана признать и её изъяны — иначе она превращается в прежнюю публицистику, только с обратным знаком.
§ 7. Воля и её отсутствие
Теперь — узел, ради которого строился весь трактат. Всё сказанное ранее описывает детерминацию: система, состояние, характер, закономерность. Но в человеческих делах есть категория, стоящая особняком, — воля.
Формула философа предельно сжата: «Фактор воли может сыграть огромную роль. Беда в том, что нет людей, обладающих волей и способных её проявить». Разберём её по слоям.
Первый слой: воля в человеческой истории не отменена. Это не фатализм, при котором всё предрешено; закономерность определяет русло, но не уровень воды. Признать это — уже духовное усилие против двух соблазнов: соблазна всесильного субъекта («хотим — и переделаем») и соблазна всесильного рока («ничего не изменить»). Оба соблазна суть формы лени: первый — лени думать, второй — лени действовать.
Второй слой: воля не действует в единственном числе. История не вершится героем-одиночкой; она требует людей — множества тех, кто понимает происходящее до конца, готов идти на жертвы и способен к самоорганизации. И здесь открывается подлинная беда: не в отсутствии отдельных людей исключительных — они есть всегда, — а в отсутствии их связи. Атомизированное общество разрушает саму способность к соединению; толковые люди в сложившейся системе не то чтобы отсутствуют — они в ней ничего не смогут сделать. Это различение принципиально: система блокирует не существование талантов, а их действие. Уезжают математики, уезжают физики — но дело не в утечке умов; дело в том, что оставшимся умы не к чему приложить.
Третий слой — самый тяжёлый. Начинать придётся почти с нуля: не продолжать прерванное, а воссоздавать саму способность к пониманию и действию. Это значит, что надежда, если она возможна, не имеет опоры в наличной действительности — ни в элите, ни в институтах, ни в настроениях. Опора её возможна только в том, чего ещё нет. Философия не имеет права на утешение, но и не имеет права на отчаяние, ибо отчаяние — тоже вывод о будущем, а о будущем выводов делать нельзя. Достоверен лишь один вывод: всё зависит от того, появятся ли люди, понимающие и способные действовать. Появятся — фактор воли сыграет; не появятся — сбудется сказанное: «Тогда Россия и русский народ исчезнут с лица Земли».
Эпилог. Запись и глухота
Вернёмся к началу — к вопросу о пророке. Теперь ответ может быть полным.
Пророк — не тот, кто предвидит. Пророк — тот, кто дал точное описание настоящего в то время, когда настоящее ещё можно было изменить. Его не слушают не потому, что он неясен, а потому, что ясность его предъявляет счёт, который никто не желает оплачивать. Зиновьева не слушали на социологическом факультете, не печатали, не регистрировали его просветительские начинания — не потому, что он был неясен, а потому, что был ясен. Бойкот — высшая форма согласия: системой отрицается лишь то, с чем она внутренне согласна и чего боится.
Урок его наследия сводится к трём положениям, которые можно вынести как итог трактата.
Первое. Не всякая катастрофа — событие; величайшие катастрофы суть состояния, и потому они не вызывают ужаса — они вызывают праздники.
Второе. Народ гибнет не от характера, а от состояния; характер же неизменен и потому не является ни приговором, ни оправданием.
Третье. Между закономерностью и гибелью стоит одна-единственная переменная — люди, понимающие и действующие. Система может существовать веками; поэтому вопрос не «когда рухнет», а «появятся ли». Философский пессимизм состоит не в утверждении, что все погибнут, а в утверждении, что для спасения нет никаких гарантий, кроме воли.
Пророк не спасает — он оставляет запись. Запись эту читают тогда, когда сбывается написанное; и чтение её — уже не пророчество, а опоздание. Но в опоздании есть и своя правда: пока читают, не всё опоздано. Ибо последнее слово любой закономерности принадлежит не ей, а тем, кто способен её понять — и, поняв, не отвести глаз.
Источники: А. А. Зиновьев. «Куда делся советский народ?» — «Родная газета», 11.07.2003, беседа с О. Назаровым; «Постсоветизм во мгле» — «Литературная газета», № 41, 5–11.10.2005, беседа с С. Громовым. Цитаты принадлежат А. А. Зиновьеву; категориальный аппарат и логика трактата — работа по его мотивам.
Свидетельство о публикации №226111701156