Глава пятая

  После случая на мельнице в отношениях между настоятелем и викарием исчезла прежняя напряжённая отчуждённость. Отец Гийом больше не прятал свои тетради, когда Луи входил в комнату, но и не навязывал ему никаких споров, словно понимая: зерно сомнения уже упало в землю, и теперь ему нужно время, чтобы прорасти в тишине.
В начале ноября ударили первые заморозки. Грязь на дорогах схватилась твёрдой ледяной коркой, а воздух стал прозрачным и колючим. Одним таким ясным утром отец Гийом протянул Луи небольшой холщовый свёрток, перевязанный суровой ниткой, и увесистый томик в потёртом кожаном переплёте.

   — Прогуляйся-ка на взгорье, Луи, в усадьбу де Вильеров, — сказал старик, грея озябшие пальцы над очагом. — У меня колени сегодня ноют, видимо, к перемене погоды, а маркизу Анри пора отнести свежий сбор от отдышки и вернуть этот том Плутарха.
 
Усадьба де Вильеров стояла в двух милях от деревни, за старой буковой рощей. Когда-то это было богатое поместье, но теперь от былого величия остались лишь облупившийся каменный фасад, покосившиеся кованые ворота да запущенный парк, где ветер шуршал опавшей листвой.
 Луи поднялся на потрескавшееся крыльцо и дёрнул за медное кольцо дверного колокольчика. Дверь открылась не сразу. На пороге появилась девушка лет двадцати двух в простом тёмно-синем шерстяном платье с белым кружевным воротничком, без единого украшения. У неё были тёмные, гладко зачёсанные волосы, бледное от осеннего холода лицо и удивительно ясные, внимательные серые глаза, в которых не было ни привычной крестьянской робости, ни светской жеманности.

   — Добрый день,  — произнесла она негромким, чистым голосом, с лёгким, едва уловимым любопытством разглядывая незнакомого молодого священника. — Вы, должно быть, новый викарий из Сен-Мартена? Проходите скорее, на крыльце сквозит. А дедушка как раз с утра спрашивал об отце Гийоме.

Девушка провела Луи через просторную, гулкую прихожую, где со стен смотрели потемневшие от времени фамильные портреты, в большую угловую комнату с высокими стрельчатыми окнами. Здесь было тепло и сухо: в мраморном камине потрескивали берёзовые поленья, а вдоль всех стен от пола до потолка тянулись стеллажи с книгами в дорогих переплётах.
В глубоком вольтеровском кресле у огня, укрыв ноги клетчатым пледом, сидел сухощавый старик с гордой осанкой и густой гривой серебряных волос. Ему недавно пошёл восемьдесят пятый год, но в его глубоких, чуть прищуренных глазах светился такой живой, насмешливый ум, что Луи невольно подтянулся, словно перед епископом.

   — Клер, дитя моё, неужели старый ворчун Гийом наконец решил показаться на глаза? — произнёс маркиз сильным, чуть хрипловатым баритоном, но, увидев на пороге незнакомого юношу в сутане, удивлённо приподнял седую бровь. — А, так вот кто к нам пожаловал! Значит, это были не пустые слухи, и Реймс всё-таки прислал нашему отшельнику молодого помощника.

   — Викарий Луи Моро, господин маркиз, — почтительно поклонился юноша, протягивая свёрток с травами и книгу. — Отец Гийом просил передать вам этот сбор от отдышки, вернуть Плутарха и засвидетельствовать своё почтение. Сам он не смог подняться на холм из-за сырой погоды.

Маркиз Анри тихо рассмеялся, принимая книгу и передавая травы внучке, которая тут же отошла к столику у окна, чтобы заварить свежий настой.

   — Передай этому старому хитрецу, что я не верю ни единому его слову, — добродушно проворчал старик, окидывая Луи внимательным, изучающим взглядом. — Просто он нарочно прислал тебя сюда, чтобы я проверил, не слишком ли толстая у тебя семинарская броня. Садись к огню, юноша, согрейся. Клер, угости нашего гостя вкусным чаем, ведь в пресвитерии его, наверняка, поят только горькой полынью.

Луи присел в кресло, чувствуя себя поначалу скованно в непривычной светской обстановке, но вскоре уютный треск поленьев и спокойное добродушие хозяев рассеяли его робость. Клер подала гостю тонкую фарфоровую чашку с ароматным горячим чаем, и её пальцы на миг коснулись его ладони — лёгкое, случайное прикосновение, от которого молодой викарий почему-то смутился и поспешно опустил глаза.

   — Не тушуйтесь, господин Моро, — мягко улыбнулась Клер, присаживаясь на низкую скамеечку рядом с креслом деда. — У нас в доме не принято соблюдать придворный этикет. Дедушка говорит, что в нашей глуши главная роскошь — это живой собеседник, который умеет слушать и думать.

   — Истинная правда, — подхватил маркиз Анри, отхлебнув горячий травяной отвар. — Мы с отцом Гийомом дружим уже больше сорока лет, хотя я всю жизнь читал Вольтера и Руссо, а он носил сутану. Знаете, что нас объединило? Отвращение к лицемерию. Когда человек творит добро не из страха перед адом, а из уважения к себе и ближнему — неважно, в какой он одежде.

Луи слушал старого дворянина и невольно поглядывал на Клер. Она не просто молча присутствовала при мужском разговоре, но свободно вступала в беседу, рассуждала о прочитанных книгах и с трогательной, нежной заботой поправляла сползающий плед на плечах деда.
Прошёл целый час, прежде чем Луи спохватился, заметив, как за высокими окнами начали сгущаться ранние ноябрьские сумерки. Провожая гостя до крыльца, Клер протянула ему небольшую книгу в синем сафьяновом переплёте.

   — Возьмите, пожалуйста, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Это письма Паскаля, а я поняла, что вы любите строгую мысль. Буду рада, если вы зайдёте на следующей неделе и поделитесь своим впечатлением о прочитанном, ведь нам с дедушкой не с кем здесь обсуждать такие книги.

Обратно в деревню Луи спускался быстрым шагом, но промозглый ноябрьский ветер больше не казался ему холодным. Он бережно прятал подаренную книгу под шерстяным плащом у самой груди, и впервые за время пребывания в Сен-Мартене ему отчаянно захотелось, чтобы следующая неделя наступила как можно быстрее.


Рецензии