Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Трактат о неугодном свидетеле

Трактат о неугодном свидетеле
_____________________________

Философское размышление по мотивам интервью А. И. Солженицына Приволжской лиге журналистов и текста Василия Рябова Слабова
_____________________________
_____________________________

Пролог. Правота как форма наказания

Всякая философия свидетельства начинается с парадокса: правота не приносит свидетелю покоя. Напротив — правота есть его кара. Тот, кто сказал правду слишком рано, получает забвение; тот, кто сказал её слишком точно, получает неугодность. Между этими двумя наказаниями и прошла вторая жизнь Александра Исаевича Солженицына — жизнь не писателя, а голоса.

Материал настоящего трактата — эксклюзивное интервью Солженицына Приволжской лиге журналистов, данное им, когда он уже годами не беседовал с печатными СМИ и соглашался лишь «на более узкие» разговоры. Он отказался отвечать не москвичам, а редакторам четырнадцати региональных газет Приволжского федерального округа — читателям «обширной российской глубинки». Этот жест сам по себе философичен: свидетель, от которого отвернулась столица, избрал для последнего обстоятельного разговора провинцию. То есть — страну.

Вокруг имени Солженицына в СМИ много наветов и споров; его упрекают, обходят памятниками, отчитывают. Составитель приведённого текста ставит вопрос прямо: человек, даже не уважающий Солженицына, пусть попробует указать хоть что-нибудь, что плохо или не так сказано в этом интервью — ведь в интервью плохой человек притвориться святым не сможет. Это не доказательство, но это и не пустяк: есть род текстов, по которым можно проверить человека целиком. К таким текстам принадлежит и это.

Итак — почему правда, сказанная честно, становится неугодной? Разберём по слоям.

§ 1. Категория неуслышанного совета
Первый слой — простой и потому самый горький. На вопрос о «монашеском ските» и демонстративном молчании Солженицын ответил, что молчания не было вовсе:

«Все эти 8 лет, как я вернулся, я пытался по силам моим воздействовать на гибельный ход событий в России: я обращался к властям, начиная с верховной, к законодателям, к государственным и общественным деятелям, к общественности, к читателям моих книг, к телезрителям — никакого моего "молчания" не было».

И дальше — формула, которую следует зафиксировать как категорию: «Все мои обращения оказались тщетны, ни один мой совет не принят».

Восемь лет обращений — и ни одного принятого совета. Не отвергнутых с аргументами, не отклонённых с дискуссией — ни одного принятого. Здесь открывается философская структура: совет не может быть принят системой, чьё существование этот совет подрывает. Совет адресован не человеку, а должности; должность встроена в устройство, и принятие совета означало бы действия против самого устройства. Иначе говоря, неуслышанность — не недоразумение и не недостаток внимания, а прямое следствие содержания совета. Голос слышен. Просто он адресован не тому, кому кажется.

Отсюда же — терпение как форма верности. Отвергнутый советчик не перестаёт советовать: он пишет, говорит, напоминает. Для обывателя это выглядит чудачеством; для философа это единственная логичная позиция: если истина истинна, отказ адресата не отменяет её, а лишь откладывает момент её признания — возможно, на срок, который свидетель уже не увидит.

§ 2. Урок «Красного колеса»: февральский призрак
Второй слой — исторический. Полвека работы над историей революции («Красное колесо») дали Солженицыну оптику, которой не было ни у власти, ни у оппозиции. Из зарубежья он следил за переменами восьмидесятых с одним страхом:

«Как бы им удержаться в разумной эволюции, как бы не опрокинуться в разрушительный хаос Февральской революции».

Предупреждения «уже не могли достичь родины», а руководство избрало путь «именно мгновенного, предельного сотрясения, отчего изломались все устои социальной жизни, десятки миллионов канули в нищету — и ограбленным же оказалось само государство».

Здесь важно отметить, чего Солженицын — по его собственному свидетельству — предвидеть не мог: «Вот этого колоссального ограбления России я предвидеть не мог». Это признание драгоценно. Оно показывает границу пророчества: прогноз события возможен, прогноз масштаба — нет. Философ мог вычислить, что разрушение примет форму февраля; он не мог вычислить, что к разрушению добавится грабёж таких размеров, что и ограбленным окажется сам грабитель-государство. Февраль хотя бы стоял в истории, и его логику можно было изучать. Масштаб предательства превзошёл и его.

Методологический урок «Красного колеса» шире частного случая: история не повторяется буквами, но повторяется грамматикой. Нельзя перенести февраль девятьсот семнадцатого года на конец века — но его правило, мгновенное предельное сотрясение, сломавшее государство в момент его слабости, воспроизвелось с поразительной точностью. История — не источник аналогий, а источник закономерностей; и тот, кто её выучил как грамматику, читает новые события безошибочно, хотя и не вовремя.

§ 3. Амнезия избирательная
Третий слой — психологический и социальный. К вопросу о том, почему среди пострадавших от коммунистического режима так много апологетов строя, Солженицын ответил с наблюдательной точностью социолога.

Сначала — уточнение: Зиновьев тут «не пример», поскольку тот ещё до эмиграции писал о коллективизации как о благе для крестьянства. Но явление шире. В общественных встречах 1994–1995 годов «во многих областях» сожаление о коммунистических временах «громко, уверенно звучало из залов, по две трети зала» — чувство, «проросшее в миллионах, разорённых грабежом и произволом ельцинского времени».

Философская суть здесь — в анатомии памяти:

«Человеческая память часто забывает более давнее: коммунистического террора легко не помнят те, чьих родственников он не коснулся, да не помнят и всей удушающей большевистской обстановки».

Память устроена не по принципу справедливости, а по принципу близости: ближе по времени — сильнее. Новая беда всегда вытесняет старую, и тоска по строю, который гонял на лагеря, произрастает не из забвения лагерей, а из неминуемости настоящего. Добавим и вторую причину, названную им: в отсутствие действенного обсуждения политической реальности «всякую естественную критику её отписывают к "коммунистической" и к "экстремизму"». Критика, которой запрещено называть вещи своими именами, вынуждена возвращаться под старым ярлыком — и это тоже философский закон: запрет на язык недавнего прошлого гонит недовольство в словарь давнего прошлого.

Отдельно стоит защита автора от обвинения в отступничестве от демократии. «Я же, давний поборник демократии, писал об этом не раз, но только демократии истинной» — и следом её определение, точнее которого в отечественном словаре трудно найти: народ реально направляет свою судьбу через органы самоуправления; народные представители не подменяются представителями пристрастных партий; бюрократия и её решения не скрыты за непробиваемыми барьерами. Это не ностальгия и не консерватизм — это критерий, по которому всякий строй, советский или постсоветский, может быть измерен одной меркой.

§ 4. Показная демократия и её двойники
Четвёртый слой — диагноз настоящего. Оценка политической обстановки — «как тяжелейшую». Ядро диагноза — термин, введённый как обозначение строя:

«Показная демократия».

К «второстепенным признакам» её — среди которых не находится места для экономической и гражданской независимости жителей, для народной самодеятельности — «добавлены худшие черты советской системы: бесконтрольность и непроницаемость решений и действий властей». В избирательных кампаниях решающее влияние принадлежит криминальным силам; финансовые тузы контролируют целые регионы; за административным фасадом действуют закулисные силы.

И центральный симптом — референдум: всенародное волеизъявление, которое по Конституции есть «высшее выражение власти народа», «оттеснён, запрещён — потому что власти боятся услышать народное мнение, оно опасно для властей».

Философская структура этого диагноза такова: показная демократия есть система, в которой форма сохранена, а содержание изъято. Остаются выборы, партии, пресса, парламент — вся видимая механика; изымается то, ради чего механика существует: независимость жителей, самодеятельность, слышимость народа. Это перевёрнутая конфигурация, знакомая по советской теме: тогда форма была враждебна содержанию сверху вниз, теперь — свёрху вбок. Хуже того: два строя смешались, и в постсоветскую оболочку пересажены худшие органы советского тела. Система не порвала с предшественницей — она собрала гибрид, унаследовав непрозрачность и добавив рынок без свободы.

Далее — социальный счёт, который нельзя опускать, потому что он есть конкретика абстракции: за пятнадцать лет условия жизни большинства развалены; «миллионы изо всех сил бьются в труде и в полуголодной жизни»; у множества нет средств на лекарства и медицинскую помощь; «за годы "реформ" народное образование провалено, утеряно десятилетнее поколение»; перевес смертей над рождаемостью — до миллиона в год; «наступают наркотики и СПИД». Показная демократия держится не на согласии, а на усталости — и усталость есть её подлинная опора и её приговор.

Отдельно — символический ряд: вопрос о восстановлении памятника Дзержинскому. Ответ исчерпывающ в своей краткости: «Дзержинский — символ и знамя карательных органов СССР. Восстановление памятника было бы надругательством над миллионами погибших в советских лагерях». Памятник — это философский акт: общество выбирает, кого ставить на постаменте, и тем самым объявляет, что оно почитает. Ничто не показывает состояние общества точнее его постаментов.

§ 5. Народы как краски
Пятый слой — национальный вопрос, где позиция Солженицына наиболее далека от карикатуры, которую создали о нём противники.

Первая мысль: «Нации — величайшее богатство человечества, краски его», и «переплавлять» их противоестественно. Советская политика переплавки — с её идеей единой общности — осуждается не за национальность, а за переплавку. Но вторая мысль немедленно уравновешивает первую: «много наций могут иметь единое Отечество», и общность «российский народ» право на жизнь имеет — «всё зависит от того, как это право осуществлять».

Далее — уроки распада СССР, сформулированные как проект: бережно охраняя религиозные права и культурную автономию всех народностей, «до мельчайших», не вносить в государственную структуру «никаких задатков национального гражданского неравноправия». И — честный ответ на вопрос о равенстве по Конституции: «Вот как раз и нет». Во многих автономиях для «титульных наций» созданы преимущества в занятии должностей и другие льготы — сравнительно с остальным населением, владеющим одним лишь общегосударственным русским языком.

О малых народах — трезвость историка: новая история показала, что малым народам «весьма трудно, почти невозможно» сохранить отдельное государственное существование, а только в объединении с соседями; «центробежные амбиции — несостоятельны и губительны». Российская империя сохранила все полтораста включённых в неё народов: «не было ничего, подобного повальному уничтожению североамериканских индейцев». И последние полвека даже бывшие «великие державы» вынуждены вступать в устойчивые союзы государств, чтобы продержаться.

Что касается бытового неприятия «инородцев» — Солженицын называет корень, но выбирает для него не этническую, а управленческую рамку: «Это многодесятилетнее государственное упущение, что торговля и хозяйственное обслуживание населения русских областей перешло во властные руки сплочённой массы приехавших с юга, теперь даже и вовсе иностранцев». Явление болезненное, оно «вызывает в русском населении чувство угнетения, иногда прорывается резко, что ещё больше усугубляет положение». Философский смысл этой дистанции важен: виновником называется не народ, а государственное упущение — бездействие власти, оставившей целую сферу жизни без собственного труда. Обвинение, смещённое с этноса на власть, снимает унижение с людей и возвращает его туда, где оно было заработано.

§ 6. Патриотизм в углу
Шестой слой — ответ на вопрос, который задан в форме исчерпывающего меню: великая держава, мировое сообщество с берёзками под окнами, или брить головы и бить инородцев. Солженицын выбирает четвёртое, отсутствующее в меню, — и этим опровергает само меню.

«Русский патриотизм был в мировом радостном спросе во время войны с Гитлером. Сейчас к нему взрастили недоверчивость и враждебность даже в самой нашей стране, затюкивают его. В Конституции российского государства вы и не встретите понятия "русский"».

«Уж какая там "великая держава", да и не в радость она нам» — отказ от величия как цели произнесён с равнодушием, которое страшнее любой обиды. И следом — единственно возможный вывод при такой обстановке: «Русский патриотизм, его исторические, православные и нравственные истоки мы должны сохранять в себе — в надежде, хотя и омрачённой, что нашему народу всё же суждено сохраниться на земле».

Философски это означает: патриотизм извлечён из публичной сферы и переведён в сферу внутренней. Его нельзя направить на строительство — строительство не ведётся; его нельзя направить на интеграцию — интеграция означает утрату. Остаётся хранение. Хранение — не слабость, а последняя форма, доступная сильному чувству в среде, где его публичное выражение карается насмешкой. Загнанный в угол патриотизм, не вытравленный совсем, — это категория тлеющего угля: его нельзя раздуть, но нельзя и дать остыть.

§ 7. Конкретика как верх абстракции
Седьмой слой — тот, где философия уступает место факту, и именно потому убеждает сильнее всего. Спрашивают о спонсорах фонда — и получают ответ, в котором нет ни одного слова для красивого жеста: фонд создан исключительно на мировые гонорары за «Архипелаг ГУЛАГ»; спонсоров нет; помогает он «все годы и ныне бывшим советским политзаключённым, проживающим в нищете и болезнях по всей России»; последние пять лет фонд оплачивал библиотечную программу — покупку книг для провинциальных библиотек, которые давно не могут приобретать новые, ежегодно свыше пятидесяти тысяч экземпляров; сверх того фонд учредил ежегодную литературную премию.

Этот абзац — лучшее опровержение всех наветов вокруг имени. Нельзя одновременно быть агентом чужой воли и кормить своих бывших тюремщиков по общему счёту деньгами, вырученными за книгу о тюрьме. Симметрия здесь абсолютная: гонорар за книгу о несправедливости превращён в помощь тем, кого несправедливость коснулась. Не осталось в истории отечества более замкнутого и более чистого круга.

Тот же уровень конкретики — в ответе о детях: вырастить детей в эмиграции русскими «требовало от родителей больших усилий и настойчивости»; старший сын постоянно живёт и работает в России; второй намерен переселиться; третий — пианист и дирижёр — по профессии не связан с территорией; все трое «отлично владеют русским языком и считают себя несомненно русскими»; в России родились и растут двое внуков — Катя и Ваня. Род продолжается не в абстракции родины, а в именах, языках и адресах. Это и есть ответ на вопрос «не обидно ли» — не эмоцией, а фактом.

И формула жизни, которую спрашивали у человека нелёгкой судьбы, дана без пафоса, в пяти словах: «Неизменная вера в Божью помощь и постоянная работа». Вся философия выживания сведена к двум опорам — вертикальной и горизонтальной: доверие к Высшему и ежедневный труд. Ни возмездия, ни реванша, ни исторической мести — вера и работа. Именно такая формула и оказывается несокрушимой: у неё нет ни одной точки, за которую её можно взять.

§ 8. Литература и правда
Восьмой слой — словесность. О молодых авторах: иных успевает читать — тех, «кто пишет с нравственной ответственностью перед читателем и старается служить добрым чувствам и ясному сознанию»; но главная струя издаваемого сегодня — «расчёт на самолюбование, на коммерческий успех, а то и скандал». И — вера: «не сдадутся и не смолкнут те авторы, которые стремятся принести читателям душевную пользу».

О «правде о войне» Виктора Астафьева и полемике вокруг маршала Жукова — ответ в одну строку, весом которого хватило бы на монографию: «Астафьев выражает правду. Верховное командование не считалось с потерями в людях».

Философский смысл обоих ответов один: литература и история проходят один и тот же экзамен — на ответственность перед фактом. Литература, живущая самолюбованием и скандалом, и история, живущая героизацией без счёта потерянных, — родные сестры: обе подменяют истину эффектом. Мерило одно — душевная польза читателю и правда о людях, независимо от того, удобно ли эта правда действующей власти, армии или читательскому самолюбию.

§ 9. Век не потерян — при условии
Девятый слой — итоговый, и он дан в форме условия, а не утешения. Можно ли назвать двадцатый век для России «потерянным»? Ответ:

«Он не будет "потерянным", если мы наконец сумеем извлечь из него трезвые уроки. А вообще, никакое и ничьё страдание никогда не потеряно перед Высшими Силами».

Разберём формулу. Первая её половина переносит смысл века из прошлого в будущее: век не потерян не потому, что он был — а потому, что из него можно извлечь. Потерянность есть не свойство прошлого, а свойство настоящего: век потерян ровно тогда, когда уроки из него не извлечены. Прошлое нельзя спасти — можно спасти его смысл.

Вторая половина стоит на другом уровне: страдание «никогда не потеряно перед Высшими Силами». Это уже не история, а метафизика: в горизонте, где есть Высшие Силы, ни одна слеза не пропадает бесследно, даже если в горизонте человеческой политики она пропала. Две половины формулы отвечают двум вопросам — практическому и экзистенциальному; и отвечают оба раза одним словом: не потеряно — при условии.

На прямой вопрос о будущем — ответ, в котором нет ни капли утешения и ни капли отчаяния: «Вижу очень трудным. И никак не в торжествах».

Эпилог. Кому неугоден
Вернёмся к началу — к заглавной формуле составителя: «А. И. Солженицын прав, но он просто неугоден».

Теперь ответ на вопрос «кому?» может быть дан строго. Неугоден он не лично кому-то — неугоден он по своему методу. Его метод есть проверка каждого строя одним и тем же мерилом: слышим ли народ, прозрачна ли власть, считается ли власть с людьми, хранится ли память о погибших. Этим мерилом советский строй был осуждён за лагеря; этим же мерилом показная демократия осуждается за бесконтрольность, непроницаемость и страх перед референдумом. Свидетель, меняющий мерил в зависимости от строя, безопасен; свидетель с одним мерилом на все времена — неугоден всем строям сразу. Солженицын отказался менять мерил — и потому оказался неугодным в обе стороны: тем, кто охраняет наследие строя, и тем, кто ограбил страну после его конца.

Поэтому составительская концовка — «кому же неугоден Солженицын с его глубоким пониманием российской действительности? Очевидно, властным архитекторам новой России» — верна по существу, но её стоит уточнить философски: неугоден не его паспорт, не его биография, не его presumed идеология — неугоден его критерий. А критерий есть самое неистребимое, что оставляет человек: его нельзя запретить, как запретили книгу; нельзя игнорировать, как игнорировали советы; его можно только не выполнять — и тем самым подтверждать.

Итог трактата уместится в три положения.

Первое. Совет не принимается не по глухоте, а по существу: истина, требующая демонтировать устройство, будет неуслышанной устройством всегда. Отсюда восемь лет обращений без единого принятого совета — не провал свидетеля, а паспорт системы.

Второе. Показная демократия есть система с изъятым содержанием, и её вернейший диагноз — не в декларациях, а в постаментах и запретах: кого ставят, что запрещают, чего боятся.

Третье. Век не потерян при единственном условии — если извлечены трезвые уроки. Страдание не потеряно перед Высшими Силами; но в человеческом горизонте оно теряется каждодневно, и только урок может его вернуть. Свидетель оставил не программу и не партию — он оставил мерил. Мерил остаётся у каждого, кто читает. В этом и состояла его последняя, самая крупная победа: неугодное нельзя запретить, пока его держат в руках.

«Двадцатый век не будет потерянным, если мы сумеем извлечь из него трезвые уроки».

Источники: А. И. Солженицын. Интервью Приволжской лиге журналистов («Нижегородские новости»); текст-вступление В. Рябова Слабова. Прямые цитаты принадлежат А. И. Солженицыну; категориальный аппарат трактата — работа по мотивам источников; оценки составителя («властным архитекторам», «олигархату») приведены как его голос, а не как утверждение самого Солженицына.


Рецензии