Глава шестая
Отец Гийом сидел, откинувшись на спинку дубового кресла, и долго смотрел на пляшущие языки пламени. Его морщинистое лицо в оранжевых отблесках огня казалось спокойным, но в глазах застыли тяжёлые воспоминания давно минувших лет.
— Значит, де Вильеры приняли тебя хорошо, — негромко произнёс кюре, нарушая молчание. — Анри — последний человек в этой округе, с которым можно говорить не о цене на овёс и не о грехах соседа. Знаешь, Луи, когда-то мы с ним спорили до рассвета в лучших парижских гостиных, когда оба были молоды и верили, что мир можно переустроить одним честным словом.
Луи удивлённо поднял глаза. Он привык видеть в старике сурового деревенского отшельника, но никак не столичного философа.
— Вы жили в Париже, отец Гийом? — тихо спросил юноша, боясь спугнуть редкую откровенность наставника. — Как же вы оказались здесь, в этой глуши?
Старик горько усмехнулся в седую бороду и медленно провёл ладонью по краю стола, словно стирая невидимую пыль десятилетий.
— Тридцать пять лет назад я читал лекции по богословию в Сорбонне и служил викарием в церкви Сен-Сюльпис. Мне прочили кафедру, пурпурную сутану и место в епархиальном совете. Мои проповеди собирали полный храм, и сам архиепископ хвалил меня. Пока однажды я не совершил непростительную глупость — решил, что Евангелие написано не для украшения проповедей, а для жизни.
Отец Гийом замолчал на мгновение, собираясь с мыслями, а за стеной пресвитерии снова зашумел ночной ветер, гоня по крыше сухие листья. Старик отхлебнул остывший отвар, поставил кружку на стол и заговорил ровным, глухим голосом, в котором не было ни злости, ни обиды — только усталость человека, давно оплатившего свой счёт:
— Та зима была очень суровой, в Париже стояли лютые морозы, Сена промёрзла до дна, а в бедных кварталах люди умирали от голода и чахотки. Однажды ночью в ризницу Сен-Сюльпис постучал мой давний товарищ по семинарии, бедный приходской кюре из предместья, и привёл за руку молодую женщину с грудным ребёнком на руках. Оказалось, они полюбили друг друга ещё в юности, но отец юноши, желая сэкономить на приданом, силой отдал сына в духовное училище. Они не виделись пять лет, потом встретились снова — и не смогли побороть то, что было сильнее всех клятв.
Луи замер, боясь пошевелиться. В комнате стало так тихо, что было слышно, как потрескивает фитиль сального огарка.
— Женщина была при смерти, а мой друг стоял на коленях и умолял меня обвенчать их перед Богом хотя бы в последний час, чтобы ребёнок не носил клеймо незаконнорождённого, а она умерла с миром в душе, — продолжал отец Гийом, глядя прямо в глаза Луи. — По церковным канонам это было тягчайшее святотатство. Я знал, что, совершив этот обряд, подпишу себе приговор. Но я посмотрел в её гаснущие глаза, и ночью, при двух зажжённых свечах, обвенчал их в пустом приделе.
Старик криво усмехнулся, качнув седой головой:
— Через три дня женщина умерла, а мой друг сам явился в консисторию с повинной, чтобы выгородить меня. Нас обоих судили за закрытыми дверями. Его лишили сана и сослали в монастырскую тюрьму в Пиренеях, где он через год сгорел от лихорадки. А меня пожалели за былые заслуги перед Сорбонной — не стали расстригать, чтобы не поднимать скандал в столице, но навсегда вычеркнули из списков духовенства и упрятали сюда, в арденнское болото, со строжайшим запретом возвращаться в Париж и печатать хоть единую строчку.
В очаге с тихим треском обрушилась прогоревшая головня, рассыпав по каменному поду сноп золотых искр. Отец Гийом помолчал, глядя на эти гаснущие угольки, словно видел в них пепел собственной молодости.
— Первые годы я сходил здесь с ума от тоски и обиды, — негромко добавил старик, положив сухую ладонь на стопку своих картонных тетрадей. — А потом понял: у меня отняли кафедру и право говорить с амвона, но не отняли разум и память. Вот уже более тридцати лет каждую ночь я записываю в эти тетради всё, до чего дошёл своим умом: как из живой, простой веры в любовь к ближнему люди веками лепили удобный инструмент власти, как пугали паству адом, чтобы держать её в покорности, и как калечили судьбы тех, кто осмеливался любить. Знаю, мне не удастся опубликовать эти тетради, Луи, но времена меняются и, прежде чем уйти в могилу, я хочу передать их в надёжные руки...
Луи сидел неподвижно, сжимая под столом пальцы так, что побелели костяшки. История погибшего семинариста, обвенчанного тайком в пустом приделе, отозвалась в его душе странной, пугающей болью — словно старый кюре заглянул в его собственное будущее и заранее предупредил о цене любого шага, сделанного в сторону от церковной стены.
Викарий опустил взгляд на лежащий перед ним синий томик Паскаля, подаренный Клер, и вдруг остро почувствовал, что тихая, размеренная жизнь в Сен-Мартене, о которой он мечтал, закончилась, ещё даже не начавшись. Перед ним больше не было строгих семинарских правил, а два пути на выбор: слепая покорность мёртвому закону или горькая, опасная свобода любящего сердца, за которую рано или поздно придётся заплатить дорогую цену.
Свидетельство о публикации №226111701187