Серебро, что не блестит и вода, что не шепчет
Кровь на серебре засыхает быстро. Это Лютик знал по опыту — не по тому опыту, что даёт академия Оксенфурта, а по тому, что въедается под ногти, когда ты стоишь по колено в болотной жиже, а твой друг-ведьмак потрошит утопленника, и ты держишь факел, потому что руки у тебя трясутся, но ты всё равно держишь.
Топь дышала. Не как болото — как зверь. Медленно, глубоко, с хрипом, что поднимался из-под воды пузырями и лопался на поверхности с тихим чавканьем. Лютик слышал этот звук раньше — в Боклере, в подземельях под храмом, где вода стояла чёрная и густая, как застывшая кровь. Но там вода была мёртвая. Здесь она жила.
Присцилла держала факел иначе. Не дрожала. Белые волосы, выбившиеся из-под капюшона, липли к щекам, а кошачьи зрачки — вертикальные, как у Геральта, только маленькие и не такие острые — отражали пламя двумя узкими щелями. Она смотрела на труп в воде с выражением, которое Лютик знал слишком хорошо: выражение человека, который слышит песню там, где другие слышат только хлюпанье.
— Он не утопленник, — сказала она тихо. — Он стал им.
Лютик опустил факел ниже. Мальчишка. Лет восемнадцати, не больше. Лицо раздутое, сине-зелёное, но черты ещё читались: тонкий нос, девичий подбородок. Вокруг шеи — водоросли, но не обычные, а сплетённые в узор. Кто-то плёл их. Кто-то готовил.
— Янок, — сказала Присцилла. — Его зовут Янок. Он из Топей.
Лютик не спросил, откуда она знает. У Присциллы было это проклятие — или дар, — она слышала имена в вещах. В камнях, в костях, в тине. Геральт говорил, что это не магия, а что-то древнее, что ведьмачьи мутации разбудили в ней случайно, как побочный эффект. Лютик говорил, что это просто Присцилла.
— Нам нужно уходить, — сказал он. — Серебрянник заплатил Лиху. Лихо не любит, когда его нанимают, но ещё меньше любит, когда его наёмники не получают своего. А мы, Присцилла, только что сорвали ему сделку.
Она не слушала. Она уже вытаскивала из-за пояса маленький нож — не для боя, для ритуала — и резала себе палец. Капля крови упала на лоб утопленника.
— Янок, — повторила она. — Кто тебя утопил?
Мертвец открыл глаза.
В Топях что-то заворочалось. Не вода — глубже. Лютик почувствовал, как под ногами дрогнула земля, как будто кто-то огромный повернулся во сне. Он схватил Присциллу за руку и потянул назад.
— Уходим. Сейчас.
Она не сопротивлялась. Но когда они бежали по гати — гнилым доскам, что прогибались под ногами и чавкали, — Лютик обернулся. И увидел, как из воды поднимается рука. Детская. Маленькая. Она тянулась к ним, и с пальцев капала тина, и в тине извивались пиявки.
— Не смотри, — сказала Присцилла. — Он не может выйти. Пока.
— Пока?
Она не ответила.
II. Одноглазое Лихо пьёт из серебряной чаши
В корчме «Под Мокрым Псом» пахло кислой капустой и мокрой шерстью. Лихо сидело в углу, занимая две лавки разом, потому что было оно женщиной только наполовину — одна нога в лапте, другая босая, одна рука в рукаве мужской рубахи, другая голая до плеча, с шестью пальцами. Глаз у него был один, но зрачок в нём плавал, как рыба в проруби, и смотрел одновременно на Лютика, на Присциллу и на дверь.
Серебрянник сидел напротив. Костей у него было больше, чем плоти, но выглядел он как человек — если человек может выглядеть как долг. Худой, в чёрном, с пальцами, которые не гнулись, а поворачивались, как ключи в замках.
— Серебро, — сказало Лихо. Голос у него был как скрип несмазанной телеги. — Ты обещал серебро, Серебрянник. За Лютика. За его страдание.
Серебрянник не ответил. Он смотрел на Присциллу.
— Она похожа, — сказал он наконец. — На ту, что была до неё.
Лихо повернуло голову — медленно, как сова, у которой шея болит. Глаз его сузился.
— На кого?
— На Бабу Ягу, — сказал Серебрянник. — На ту, что утопила мальчишку. Не своими руками. Своим вниманием. Он думал, что она любит. Она думала, что он — забава. Он пошёл в воду, потому что вода — единственное, что не смеётся.
Лютик почувствовал, как холодеет затылок. Он знал эту историю. Все барды знали эту историю, потому что это была хорошая история, а хорошие истории всегда о том, как кто-то умирает от любви. Но одно дело — баллада. Другое — когда ты сидишь в корчме, а напротив тебя сидит причина баллады, и она смотрит на твою жену.
— Янок, — сказала Присцилла. Она не побледнела. Она загорелась. — Мальчик из Топей. Он утопился, потому что ведьма наигралась. И теперь он хочет…
— Тебя, — сказало Лихо. — Он хочет тебя. Не потому, что ты красивая. Красивых много. Потому что ты чистая. Ты поёшь, и в песне нет гнили. Ты смотришь, и в глазах нет насмешки. Он думает, что ты — то, чем она притворялась.
Серебрянник достал из-под плаща мешочек. Ткань была чёрной, но сквозь неё сочился свет — холодный, как луна в январе.
— Серебро, — сказал он. — Проклятое. Я заплачу им Лиху за то, чтобы он извёл Лютика. Мелкими несчастьями. Сломанные струны. Гнилая еда. Лошадь, что захромала. Чтобы Присцилла пожалела. Чтобы вернулась к тому, кто её ждёт.
Лютик встал. Стол покачнулся.
— Я не позволю.
Лихо засмеялось. Звук был как если бы кто-то тащил мешок с камнями по булыжнику.
— Ты? — сказало оно. — Ты — бард. Ты — тот, кого я буду грызть, пока ты не заплачешь. А она будет смотреть.
Присцилла положила руку на плечо Лютика. Пальцы у неё были холодные — всегда холодные, с тех пор как ведьмачьи мутации взяли своё.
— Лихо, — сказала она. — Ты пьёшь из серебряной чаши?
Оно моргнуло. Единственный глаз.
— Что?
— Серебро, которым тебе платят, — сказала она. — Ты его пьёшь? Расплавляешь? Носишь на шее?
Лихо не ответило. Но рука с шестью пальцами дёрнулась — к горлу. Инстинктивно.
Присцилла улыбнулась. Это была нехорошая улыбка.
— Я слышу, — сказала она. — Серебро помнит. Серебрянник дал тебе не просто металл. Он дал тебе в долг. А долг — это цепь.
Серебрянник встал. Ключи в его пальцах повернулись разом.
— Довольно.
Но Лихо уже смотрело на него. И в единственном глазу его — плавающем, рыбьем — что-то изменилось. Что-то, что было голодом, стало злостью.
— Ты дал мне серебро, — сказало оно медленно. — Ты сказал: возьми, это плата. Ты не сказал, что оно проклятое. Ты не сказал, что оно будет жечь.
— Оно не жжёт, — сказал Серебрянник. — Оно платит.
— Оно помнит, — сказало Лихо. — А я — нет. Я не помню, кем был. Я не помню, кем стала. Я помню только голод. И ты — ты использовал мой голод.
Оно встало. Медленно. Одна нога в лапте, другая босая — и обе ступали так, что доски пола прогибались.
— Ты обманул меня, Серебрянник. Ты сказал: страдание барда. Ты не сказал: страдание барда, который сорвёт мою сделку. Ты не сказал: страдание барда, который приведёт с собой ведьмачку.
— Она не ведьмачка, — сказал Серебрянник. — Она — бард.
— Она — чистая, — сказало Лихо. — А я — грязное. Я — то, что грызёт. Но я не грызу тех, кто чище меня. Это… — оно запнулось, как будто искало слово, — нечестно.
Серебрянник отступил. Впервые за всё время — отступил.
— Ты не можешь отказаться. Я заплатил.
— Ты заплатил серебром в долг, — сказало Лихо. — А это цепь. Ты сказал это сам. — Оно повернулось к Присцилле. — Ведьмачка. Ты слышишь серебро. Скажи мне: оно проклято?
Присцилла смотрела на мешочек в руке Серебрянника. Потом на Лютика. Потом снова на Лихо.
— Оно проклято, — сказала она. — Но не так, как ты думаешь. Оно привязывает. Не к тому, кто дал. К тому, кто взял. Ты взял — и теперь ты привязан к Серебряннику. А он привязан к тебе. Вы оба — в одной цепи.
Лихо зарычало. Не как зверь — как человек, который слишком долго терпел.
— Тогда я разорву цепь.
Оно схватило мешочек. Серебрянник вскрикнул — впервые за всё время, — но Лихо уже разорвало ткань, и серебро посыпалось на пол. Монеты. Кольца. Цепочки. Всё холодное, всё с гравировкой — руны, которые Лютик не знал, но чувствовал, как они скребут по зубам.
— Берите, — сказало Лихо. — Всё берите. Я не хочу.
Присцилла наклонилась. Подняла одну монету. Повертела в пальцах.
— Она помнит, — сказала она тихо. — Она помнит того, кто её отлил. И того, кто её проклял. — Она посмотрела на Серебрянника. — Ты. Ты отлил её из своего долга. Из чужих страданий. Ты платил ею, и она росла. А теперь…
Она сжала монету. И монета — Лютик видел это отчётливо — задымилась. Тонко, едко, как кислота на коже.
Серебрянник закричал. По-настоящему. Ключи в его пальцах завертелись, но не могли повернуться — что-то держало их. Он схватился за грудь, где под чёрным камзолом что-то светилось — холодным, январским светом.
— Что ты сделала? — прохрипел он.
— Ничего, — сказала Присцилла. — Это ты сделал. Ты привязал себя к серебру. А серебро — помнит. И теперь оно помнит тебя. Оно будет точить тебя. Медленно. Как вода точит камень. Ты будешь чувствовать каждую монету, которую потратил. Каждое страдание, которое купил. Оно будет внутри тебя. Всегда.
Серебрянник упал на колени. Монеты на полу задрожали — и поползли к нему. Медленно, как слизни. Они прилипали к его сапогам, к его пальцам, к его лицу. Он пытался смахнуть их, но они держались. Впивались.
Серебрянник лежал на полу корчмы. Монеты ползли по нему — медленно, как улитки. Они впивались в кожу, в глаза, в рот. Он пытался кричать, но серебро было во рту, и крик выходил металлическим.Лихо смотрело. Глаз его — единственный — больше не плавал. Он был неподвижен. И в нём было что-то, чего Лютик раньше не видел. Не голод. Не злость. Что-то похожее на… облегчение?
Лютик смотрел. Он не чувствовал жалости. Может быть, потом — потом он будет чувствовать. Но сейчас — нет.
— Сколько он так протянет? — спросил он.
— Долго, — сказала Присцилла. — Серебро — терпеливое. Оно будет точить его год. Два. Десять. Он будет чувствовать каждую монету. Каждое страдание, которое он купил. Каждую слезу, которую он оплатил. И он не умрёт. Серебро не даст.
— Это жестоко.
— Да, — сказала она. — Но он сам выбрал. Он думал, что серебро — это плата. А серебро — это долг. И теперь он платит.
Лютик взял её за руку. Холодные пальцы. Всегда холодные.
— Пойдём.
— Я ухожу, — сказало Лихо. — Я больше не буду грызть. Я устало.
Оно повернулось и пошло к двери. Хромая. Одноногое. В лапте и босиком. И когда оно вышло, Лютик услышал, как за корчмой, в темноте, кто-то заплакал. Тихо. Как ребёнок, которого оставили одного.
III. Медведь с липовой ногой
Они нашли его на опушке — не вервольфа, нет. Медведя.
Он сидел на поваленном дереве и строгал палку. Огромный, бурый, с глазами, которые были слишком человеческими, чтобы принадлежать зверю. Одна лапа у него была деревянная — липовая, гладко отполированная, с резьбой по краю.
— Слыхал, — сказал Медведь, не поднимая головы. — Слыхал, что вы с Лихом сделали. Слыхал, что Серебрянник теперь сам себе цепь.
— Ты — слух Бабы? — спросила Присцилла.
Медведь поднял голову. Глаза у него были старые. Очень старые.
— Я — не слух, — сказал он. — Я — тот, кто слушает. Разница есть. Слух — это уши. А я — тот, кто помнит, что услышал. — Он отложил палку. — Баба не любила. Она говорила, что любит. Она говорила это всем. Мне. Яноку. Серебряннику — до того, как он стал Серебрянником. Она говорила: ты мой, ты единственный, ты — тот, кого я ждала. А потом она смеялась. Не потому, что было смешно. Потому что она не умела иначе.
— Ты знал Янока? — спросил Лютик.
— Я его нянчил, — сказал Медведь. — Когда он был маленький. Когда он плакал, я пел ему. Медвежьи песни — они не такие, как бардовские. В них нет слов. Только гул. Но он слушал. Он всегда слушал. — Он помолчал. — А потом он вырос, и Баба сказала: он красивый. Она сказала это так, как будто он был вещью. И я понял, что будет. Я пытался сказать ему. Но он не слушал. Он слушал только её.
— И ты ничего не сделал? — спросила Присцилла.
— Я — слух, — сказал Медведь. — Я не могу говорить. Я могу только слушать. И помнить. И иногда — строгать палки. — Он посмотрел на свою липовую лапу. — Эту мне сделали, когда я попытался сказать. Один раз. Баба сказала: ты забыл, кто ты. Ты — уши. А уши не говорят. И она… — он замолчал. — Она отрезала мне лапу. Не для того, чтобы я не мог ходить. Для того, чтобы я помнил.
Лютик почувствовал, как тошнит. Не от отвращения — от чего-то большего. От понимания.
— Ты хочешь помочь? — спросила Присцилла.
Медведь долго смотрел на неё. Потом кивнул.
— Янок в воде. Он не может выйти. Но он может слушать. А я — я могу говорить. Один раз. Я скажу ему то, что должен был сказать тогда. А ты, ведьмачка, — ты споёшь. Ты споёшь так, чтобы он услышал. Чтобы он понял. Чтобы он отпустил.
— Я не ведьмачка, — сказала Присцилла.
— Знаю, — сказал Медведь. — Но ты — чистая. А чистота — это тоже сила. Может быть, единственная, которая осталась.
Он встал. Огромный, бурый, с липовой лапой. И пошёл к воде. Лютик и Присцилла — за ним.
IV. Игоша под сердцем
Они шли по берегу, и вода следовала за ними. Не наступала, не пыталась схватить — просто шла, как собака, которую не звали.
Лютик держал Присциллу за руку. Её пальцы были холодные, но сжимали крепко.
— Ты не рассказала ему, — сказал он тихо.
— Что?
— Что ты не можешь стать русалкой. Что внутри тебя…
Она остановилась.
— Игоша, — сказала она. — Да. Я знаю.
Лютик смотрел на воду. Она была чёрная, как смола, и в ней ничего не отражалось.
— Ребёнок, — сказал он. — Которого нет.
— Который есть, — сказала Присцилла. — Он не родился, но он есть. Он во мне, Лютик. Он всегда был. С тех пор как я… как мы…
Она не договорила. Лютик знал. Он помнил ту ночь — в Боклере, после концерта, когда она пела о море, а он играл на лютне, и они напились дешёвого вина.
— Игоша, — сказала она. — Дух нерождённого. Он не даст мне утонуть. Не потому что защищает. Потому что держит. Я не могу стать русалкой, Лютик. Я уже не совсем человек.
Вода поднялась. На пол-локтя. На локот.
Из неё вынырнула голова.
Янок выглядел лучше, чем в первый раз. Кожа порозовела, волосы — светлые, длинные — лежали на плечах, как у девушки. Глаза были человеческие, но в зрачках плавали пузырьки.
— Присцилла, — сказал он. Голос был мягкий. — Я ждал.
Лютик шагнул вперёд. Вода хлестнула его по коленям.
— Ты ждал? Ты утопил себя из-за ведьмы, которая тебя бросила, а теперь хочешь мою жену?
Янок посмотрел на него. Взгляд был пустой, как у рыбы.
— Она не твоя, — сказал он. — Она — моя. Она — та, кем Баба притворялась. Та, кем она должна была быть. Ты — просто бард. Ты играешь на струнах. А она поёт. Она создаёт мир.
Присцилла подошла к воде. Не близко. На два шага.
— Янок, — сказала она. — Ты знаешь, кто я?
— Ты — она.
— Нет. Я — Присцилла. Я — бард. Я — жена Лютика. И я — не ведьма. Я не могу колдовать. Я не могу стать русалкой. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь.
Янок улыбнулся. Это была грустная улыбка.
— Тогда зачем ты пришла?
— Потому что ты забрала слезы твои вода и отпустила твоё прошлое, — сказала она. — И потому что Баба смеётся. Над тобой. Над мной. Над всеми нами.
Вода вокруг Янока забурлила.
— Не говори о ней.
— Она использовала тебя, — сказала Присцилла. — Она скучала, и ты был игрушкой. А когда ты надоел — она отпустила тебя. В воду. И ты ушёл. Потому что думал, что это любовь.
Янок закричал. Вода взметнулась стеной.
— Ты такая же! Ты поёшь, и все верят! Ты посмотришь, и все хотят! А потом ты уходишь, и они тонут!
Он схватил её за руку. Пальцы у него были холодные, как у неё, но сильнее. Он потянул.
Присцилла упала в воду.
Лютик не думал. Он прыгнул за ней.
Вода была ледяная. Она была неправильная — слишком густая, как сироп, как кровь, которую слишком долго держали в чаше. Лютик греб, и лютня — та, что висела за спиной, та, что стоила больше, чем дом, — тянула его вниз, и он отпустил её.
Янок держал Присциллу за волосы. Она билась, но слабо. Белые пряди вокруг её лица были как водоросли.
Лютик схватил Янока за плечо. Утопленник обернулся.
— Ты, — сказал он. — Ты ничто. Ты — тень. Она поёт, а ты аккомпанируешь.
Лютик ударил его. Кулаком, в челюсть, как учил Геральт — не бей сильно, бей точно. Челюсть у утопленника была мягкая, как гнилое дерево.
Янок отпустил Присциллу. Лютик схватил её. Она была тяжёлая — мокрая одежда, вода в лёгких, — и он потянул.
И тогда Игоша проснулся.
Лютик почувствовал это — не увидел, не услышал. Почувствовал. Как будто что-то маленькое, холодное, что жило в Присцилле, вдруг сжалось. Съёжилось. Задрожало.
«Нет, — сказал голос. Не Капелькин. Другой. Изнутри. Тонкий, как комариный писк. — Нет. Не надо. Я не хочу. Я не хочу исчезать.»
Присцилла, уже по грудь в воде, замерла. Её глаза — кошачьи, вертикальные — расширились.
— Игоша, — прошептала она. — Тише. Тише, маленький. Я не уйду. Я не стану ею.
«Ты станешь. Вода зовёт. Она всегда зовёт. А если ты станешь — я исчезну. Я не могу быть в русалке. Русалки не имеют детей. Они имеют только песни.»
Присцилла заплакала. Лютик видел — слёзы текли по её щекам и падали в воду, и вода вокруг них становилась светлее.
— Я не позволю, — сказала она. — Слышишь? Я не позволю. Ты — мой. Ты — мой ребёнок. Даже если тебя нет. Даже если ты — только дух. Ты — мой.
«Но как? Как ты остановишь ярость утопленника?» судорожно думала она.
Присцилла подняла голову. Янок всё ещё держал её за руку. Он смотрел на неё — и в его глазах было что-то, чего не было раньше. Не голод. Не злость. Страх.
— Ты слышал? — спросила она.
— Что?
— Ты слышал его. Игошу. Он боится. Он боится, что я стану тобой. Что я стану русалкой. Что я перестану быть матерью.
Янок молчал.
— Ты хотел, чтобы кто-то выбрал тебя, — сказала Присцилла. — Но я не могу. Я уже выбрала. Не Лютика. Не тебя. Его. — Она указала на Лютика и положила руку на живот. —И его. Игошу. Он — наш с Лютиком ребёнок. Он — тот, кого я должна защищать. И я не могу защищать его, если стану единая с водой.
Вода вокруг неё начала отступать. Медленно. Нехотя.
— Я не могу стать русалкой, Янок. Не потому, что не хочу. Потому что я уже чужая женщина и мать. А мать не может быть водой. Мать должна быть твёрдой. Даже если внутри неё — пустота.
Янок отпустил её руку.
— Тогда я останусь один, — сказал он.
— Нет, — сказала Присцилла. — Ты не один. Ты — в воде. А вода — помнит. Ты будешь слушать. Ты будешь помнить. И может быть, однажды — когда-нибудь — ты найдёшь того, кто выберет тебя.
Едва она это сказала - раздался голос.
VI. Дитя-Капелька
Голос был маленький. Как будто кто-то говорил из-под воды, но сквозь воду, а не в ней.
«Лютик. Присцилла. Держитесь.»
Он не видел ничего. Только тёмную воду и белые волосы Присциллы перед глазами.
«Геральт послал меня. Он сказал: если они в Топях, значит, влипли. А если влипли, значит, нужна Живая Вода.»
Лютик хотел закричать кто ты, но вода была в горле.
«Я — Капелька. Я — Живая. Смотри.»
Вода вокруг них изменилась. Не стала светлее — стала чище. Как если бы кто-то вынул из неё грязь, и гниль, и память.
Янок закричал. Не голосом — водой. Вода вокруг него отступала, как если бы её отталкивало что-то горячее. Он тянул руки к Присцилле, но пальцы растворялись — не в воде, а в ничего.
«Он привязан к Топям, — сказала Капелька. — К её воде. А я — Живая. Я помню реку до того, как она стала Топью. Я помню чистую воду. Он не может держаться за то, чего я касаюсь.»
Присцилла схватила Лютика за руку. Её пальцы были ледяные, но живые.
Они вынырнули.
VII. Медведь говорит
Медведь ждал их на берегу. Липовая лапа утопала в песке, глаза были старые и усталые.
— Я слышал, — сказал он. — Всё слышал. И теперь — мой черёд.
Он подошёл к воде. Близко. Настолько, что волны лизали его деревянную лапу.
— Янок, — сказал он. Голос был низкий, густой, как мёд, который слишком долго стоял. — Это я. Медведь. Тот, кто пел тебе, когда ты плакал. Тот, кто нянчил тебя, когда Баба уходила. Тот, кто знал, что будет, и молчал.
Вода забурлила. Голова Янока показалась над поверхностью. Он смотрел на Медведя — и в его глазах было что-то, чего не было раньше. Узнавание.
— Ты, — сказал он. — Ты знал?
— Знал, — сказал Медведь. — Я — слух. Я слышал, как она говорила с другими. Как она смеялась. Как она говорила: мальчишка надоел, пора его в воду. Я слышал, как она готовила водоросли. Я слышал всё. И я молчал.
— Почему?
— Потому что я боялся, — сказал Медведь. — Потому что она отрезала мне лапу, когда я попытался сказать один раз. Потому что я — слух, а слухи не говорят. Но теперь — теперь я говорю. Я говорю: она тебя не любила. Она никогда тебя не любила. Она говорила слова, потому что слова — это то, что она умела. Но за словами ничего не было. Пустота. Ты утонул в пустоте.
Янок закричал. Но это был не злой крик. Это был крик человека, который слишком долго держал в себе правду и наконец её услышал.
— Я знал, — сказал он, когда замолчал. — Я всегда знал. Но я думал… я думал, что если я буду достаточно хорошим…
— Ты был хорошим, — сказал Медведь. - Но она не искала хорошего. Она искала игрушку. А игрушки ломаются.
Он поднял липовую лапу. И коснулся ею воды.
— Я не могу тебя вытащить, — сказал он. — Ты уже не человек. Но я могу остаться с тобой. Я буду сидеть на берегу. Каждый день. И я буду петь тебе. Медвежьи песни. Без слов. Только гул. Ты будешь слушать. И может быть, однажды — когда-нибудь — ты сможешь уйти.
Янок смотрел на него. Долго.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду слушать.
Эпилог: Барды, что не поют
Они сожгли лютню. Не потому, что она сломалась — потому что Лютик решил. Присцилла не спорила.
— Мы притягиваем, — сказал он, глядя на огонь. — Не потому, что мы ведьмаки. Потому что мы поём. А песня — это приглашение.
Присцилла кивнула. Она держала в руках нож — тот самый, ритуальный. Она больше не резала себя. Но и не выбрасывала.
— Куда теперь? — спросила она.
— Не знаю, — сказал Лютик. — Куда-нибудь, где нет воды.
Она засмеялась. Тихо, но по-настоящему.
— В Топях всегда есть вода.
— Тогда, — сказал он, — куда-нибудь, где вода не помнит.
Они пошли на восток. Капелька шла с ними — невидимая, но слышимая. Геральт найдёт их, когда придёт время.
А в Топях, глубоко под водой, Янок открыл глаза. Он не мог выйти. Но он мог слушать.
И он слушал. Песню, которую Присцилла оставила в воде. О мальчике, который утонул. О ведьме, которая смеялась. О бардах, которые ушли.
Он слушал, и впервые за долгое время — с тех пор, как он был жив, — ему было не так одиноко.
А на берегу Медведь пел свою песню. Без слов. Только гул. И в этом гуле было всё, что он не сказал тогда. Всё, что не смог. Всё, что теперь говорил — каждый день, каждую ночь, пока хватало сил.
И серебро в корчме «Под Мокрым Псом» продолжало точить Серебрянника. Медленно. Терпеливо. Как вода точит камень.
Кровь на серебре засыхает быстро. Но серебро — помнит. И оно никогда не блестит так, как кажется.
Свидетельство о публикации №226111701208