2
Вот в один такой день уговорили соседские девки Агнию на посиделки собраться. Бабка Марфа внучку отпустить против не была, и, чуток помявшись, Агния согласилась. Расселись девушки по лавкам, сначала пели, потом загадки друг другу загадывали, и в самый час веселья к ним в избу разноголосо поющей толпой ввалились ряженые. Кто в лохмотьях, а кто в вывернутых шубах, лица под святочными харями спрятали — не узнаешь никого. Окружили девок, в бубны ударили, и пошла потеха! Девки хохочут, весельем разгорячённые, от рук цепких уворачиваются. Праздник! Вот один, в цветастом бабьем платке да безглазой птичьей личине, поймал Агнию за руку, да как потянет к себе! Та оробела, вырываться стала, а подружки засмеялись:
— Вот и жених тебе нашёлся! Будешь птичья невеста!
Не успела Агния ничего понять, как он её подхватил, и вскоре они оказались на стемневшем дворе, у поленницы.
Тут ряженый личину свою и снял:
— Ты меня совсем позабыла, горлинка?
Вот бы кинуться без оглядки! — да ноги точно примёрзли, и голос осип. Промолвила едва слышно Агния:
— Не позабыла.
Елизар приблизился и взял её за руку. Блестели в сумраке вечернем его смеющиеся глаза, ой, как блестели…
— Замёрзли пальцы-то, — сказал он тихо и поднёс к разгоревшимся губам её послушную руку, а она замерла, чуя, как приближается его дыхание, как обжигает ей нежную щёку. Разошлось грохочущее сердце — ещё чуть, и выпрыгнет, не удержишь, и расплескался по телу девичьему жар…
— Не надо, — прошептала.
— Когда мы опять увидимся?
— Я не знаю... — и, словно пробудившись ото сна, отпрянула, отняла руку: — Нет, нет… нельзя… грех это!
— Разве грех, коли есть любовь?
— Ты ведь знатный, — сказала она и голос её едва слышно задрожал, — а я простая посадская! Не быть нам вместе, не быть нам благословлёнными!
— А может, как раз и быть! — твердо отвечал он ей. — Бывает ли так, чтобы раз увидал — и будто силой нечеловечьей стал прикован и помыслами, и душой? И нет у меня столько воли силе той супротив идти — ни воли, ни желания!
Подняла на него Агния наполнившиеся слезами очи, и одна слеза не выдержала — пала на щёку… Горячей ладонью ласково отёр её Елизар.
Тут распахнулись двери избы, выбежали на крыльцо весёлые парни и девушки, и никто не заметил две тени, растаявшие у поленницы.
А как ночь подошла, девушки в той же избе гадать остались. Сначала на зерне, потом на колечке, а потом кто-то предложил пойти в баню и на зеркале погадать. Все сначала оробели, но любопытство ох как берёт! И вот одна из подружек уже несёт маленькое зеркальце, что тайком хранит у себя в сундуке…
Зеркальце аккуратно поставили на лавку и зажгли подле свечу. Гадать полагалось в одиночестве, но девушки замешкались, кому первой идти, и стали жребий тянуть. Первой вытянула одна розовощёкая, но едва закрылась за ней дверь парной, не выдержала и назад вернулась, со страху весь румянец растеряв. Следом другая пошла, чернокосая. Вошла в парную и слилась с темнотой. Эта смелее оказалась, до конца досидела; когда вышла, окружили её девки, мол, говори, что видела! А та, заплетая свою чёрную косу, лишь лукаво сказала:
— Вот и посмотрите сами! Каждая своё увидит.
Следующей выпало идти Агнии. Расплела она косу, шагнула в густую тьму парной и села напротив зеркала, всматриваясь в его гагатовую гладь. Вдруг свеча дёрнулась, а в зеркале появилась едва различимая тень. Похолодела девица. Тень приближалась, яснела… Вдруг свечка затрещала и пошла копотью, метнулись громадные тени, и заплясали по потолку и стенам, точно ожившие. Страшно, хоть беги! Но Агния сидит, глаз с зеркала не сводит, и видится ей: в зеркале руки бледные показались, кровью перепачканные…
— Чур меня! — крикнула она и вылетела из парной.
Долго допытывались девки, что же Агния в зеркале увидела, но та ничего им про руки страшные не рассказала. Сама остаток ночи без сна провела да следующие дни всё о дурном тревожилась, благо, ничего худого тогда не случилось.
Зато потом было то, что ни в одном дурном сне увидеть не захочешь.
Миновали Святки, а на Крещение, как это обычно водится в наших краях, ударил сильный мороз. Давно не помнили такого мороза. Народ лишний раз из дому носа не казал, даже собак в избы попрятали, а тут ещё слух прошёл, будто лихие люди от такого мороза из лесов в город вышли. А потом слухи слухами быть перестали.
Сперва у дороги нашли мужика с проломленной головой, голого и уже окоченевшего. Следом другой — поехал в лес за хворостом один и вместе с лошадью сгинул. Тогда созвал царь лучших своих людей да приказал отловить лихих, большую награду за это обещал.
Только спокойней не стало. Говорили, что тащат разбойники и неосторожных девиц. Девки одни ходить перестали, а как садилось солнце, так в домах до утра прятались.
Но сколько так будешь прятаться, особенно когда помочь некому? На торг за тебя никто не пойдёт, да и хворосту завезти не всё время соседских мужиков будешь просить. Так временами и ходили баба Марфа с Агнией: когда с соседками покучней, а приходилось — и вдвоём. Вот и в этот раз пришлось. Взяли они санки и топоры да отправились в лес. День стоял солнечный, казалось, даже мороз тиски ослабил. Вышли они за посадскую ограду, и обнял лес пуховыми лапами, окутал звенящей тишью — слышалось только, как где-то дробно выстукивает дятел. Далеко условились не ходить, но тяжело приходилось отбивать замёрзший валежник, и стали выбирать ветки полегче. Так и не заметили, как в чащу забрели.
— Ничего, — сказала баба Марфа, — обратно по своим следам выберемся.
Но недалеко они прошли обратной дорогой, когда услыхали, как рядом щёлкнула ветка.
— Какая птичка попалась! — тут же раздался хохот, и из-за корявых ёлок выпрыгнул на них человек в дырявом полушубке, вытирая о рукав блестящий длинный нож. — Эй, братцы! Гляди, кто тут!
Он оглядел Агнию с головы до ног и облизнулся.
— Птичка, да невеличка! — вывалился из-за сугроба другой, с рогатиной, и оттолкнул первого. Он сдёрнул с Агнии платок и сплюнул: — Тьфу, с неё и взять-то нечего, даже серёжек нет!
— С девок завсегда найдётся что взять, — прохрипел третий, в сдвинутой на кривой глаз шапке. Он появился бесшумно, из-за спины, и заткнув за пояс свой топор, схватил Агнию в охапку: — А ну, братцы, не уйдёт!
Рванулась было старая Марфа внучке на помощь, да куда там! Ударили её кулаком по лицу, она и повалилась в снег без чувств. Агния же изловчилась, укусила разбойника за руку, тот руки разжал, а она опрометью понеслась прочь.
Тут же отовсюду повыскакивали ещё разбойники — кто с дубиной, кто с саблей, — и, свистя и улюлюкая, погнались за несчастной девицей. Со всех сил бежит несчастная по сугробам, но что стоит разбойникам девку слабую шутя догнать?
«Ох, пропала!»
Только подумала, как налетела со всего маху на кривоглазого. А он улыбается, руки ей заламывает, и улыбка его — оскал звериный. Тут волчьей стаей дружки его подоспели, чуют лёгкую поживу, ухмыляются.
Вдруг меж стволов сосновых просвистела тонкая стрела. Рассекла воздух и впилась кривому прямо в единственный глаз. Всполошились разбойники, замахали топорами и дубинками — не поймут, откуда противник взялся! И тут из чащи прямо на них вылетел конь вороной, а на нём всадник лихой, выхватил саблю острую — сверкнула кольчуга из-под бархатного кафтана, — и давай рубить душегубов направо и налево!
Окружили его проклятые, с коня стащить норовят, но всадник ловко отбивается, и летят разбойничьи головы, и топчет посечённые тела вороной конь.
Не справились разбойники, отступили назад, в глухую чащу, и там скрылись. А всадник тем временем к Агнии подъехал, и узнала она в спасителе милого своего Елизара. Усадил он её на коня рядом с собой, прижал, дрожащую, к горячей груди, к пылающему сердцу. И не было ещё в его жизни слаще мига, чем этот.
Прижалась к нему Агния, закрыла рукой лицо и разрыдалась горючими слезами:
— Бабушка… бабушка… Убили…
Отыскали они бабу Марфу — живая, сидела она в снегу и охала, за голову держась. Бросилась к ней навстречу Агния, и обе расцеловались, расплакались.
— Спасибо тебе, добрый молодец! — запричитала бабка Марфа. — Каждый день молиться будем за тебя всем святым угодникам! — и припала губами к Елизаровой руке. Посмотрела Агния на его руки: сильные, горячие, на одной перстень яхонтовый блестит, и увидела, что ладони-то у него все кровью разбойничьей перепачканы.
«Так вот чьи руки в зеркале были!»
В этот миг Елизар ещё милее стал ей, ещё прекраснее.
Вдруг в лесу опять крики раздались, да всё ближе и ближе; бабка и внучка друг к дружке прижались в испуге, а Елизар им спокойно сказал:
— Не бойтесь! То мой брат названный, Демьян, душегубов вяжет.
Демьян появился скоро. Весь в сверкающих доспехах, на белоснежном рысаке, вёл он за собой побитых и связанных разбойников, окружённых молодцами с саблями, и время от времени подгонял:
— А ну, проклятые, живее тащите ноги! Предстанете за свои злодеяния пред государем!
Как вели разбойников вдоль по улице — словом не передать! Высыпал народ, глазеет, до земли избавителям кланяется. Привели Елизар с Демьяном разбойников к царскому дворцу; те сразу в ноги попадали, пощады запросили, да не смягчили их лживые слёзы суда царского. Казнили их на следующий день. А Елизару с Демьяном царь велел явиться пред свои очи — для награды. Одарил обоих соболями из своих закромов, а Елизару поверх того ещё шапку золота за то, что один с дюжиной душегубов справился.
Потрескивает на столе свеча. Не спится Елизару долгой ночью. Покручивают пальцы глиняную горлицу, а сердце томится от тоски по той, чьи руки терпеливо вылепили и выкрасили ей каждое пёрышко.
— Гляжу, маешься ты, Елизар, — сказал Демьян и уселся подле друга на лавку. — Скажи мне, я помогу прогнать кручину!
— С кручиной той мне ладить отныне надобно, — вздохнул Елизар, — а коли маяться, то одному.
Помолчал Демьян, задумался, а потом глаза его догадкой лукаво блеснули:
— А! Видать, у кручины имя есть!
Вспыхнул Елизар, но ничего не ответил.
— Уж не та ли красавица из леса?
Елизар нахмурился.
— А это тебе, наверно, она подарила? — кивнул Демьян на фигурку в его руках. Елизар спрятал её за пазуху и отвернулся, а Демьян расхохотался до слёз:
— Ну и учудил ты! Что же ты, и жениться, небось, на ней вздумал?
— И женюсь! — бросил, обернувшись, Елизар. — Никто, никакая другая мне не нужна, — и в голосе его было столько решимости, что Демьян даже испугался немного:
— Ну, ну, не горячись. Хорошая она девушка, красивая. Да ведь тебе она не ровня. Никто вас и благословлять не станет!
В кулак сжала душу боль, легла меж бровей хмурая бороздка. Горлинка моя, горлинка, что же делать мне с тобой?
Демьян подсел поближе, положил на плечо брата названого руку и сказал:
— Не тужи, Елизар. Вижу, крепко любовь тебя ухватила, за ночь не решить. Ложись спать, утро вечера мудренее.
Умел Демьян мятежное Елизарово сердце успокоить. С младенчества были они вместе. Отцы их всю жизнь верно служили царю, той тропой и сыновьям суждено было идти. Елизар был горяч да на расправу скор, и в бою всегда оказывался в самой гуще; Демьян, хотя на поле брани не уступал названому брату, попусту головой не рисковал. Там, где Елизар хватался за саблю, Демьян брался за слово, и это много раз спасало обоих от бед.
И были они вместе, и всё делили поровну, но в каждой дружбе завсегда есть первый и есть второй. Так вот тихий Демьян был вторым после весёлого Елизара. Так уж Небеса, видать, распорядились, но Елизару всё давалось легко — и на бранном поле, и в палатах царских, и в делах сердечных. Что думал об этом Демьян, лишь Богу известно, но друга он ни разу не обидел и не подвёл, и оставались молодцы друг для друга всегда надёжным плечом и мудрым словом.
Тоскливо завывает в щели ветер. Не может Агния заснуть под его жалобный стон. Тепло в избе, но не согреться — и натягивает девица по самую макушку тёплое одеяло. Вспоминается ей стук сердца того, кто вырвал её из лап разбойничьих, — и разливается в груди тепло, и расцветает на губах улыбка …
С самого леса Бабка Марфа с внучки да с того чернявого — будь он неладен! — глаз не сводила. Ишь ты, опять явился! Дурёха эта на него как на святого смотрела. А уж как он на неё смотрел!
«Глаз-то у него огневой! — подумала бабка Марфа. — Ой, лихой он, ой, бедовый! Ну ничего, уж я-то ей ум поправлю».
— Спишь?
— Нет, бабушка, не сплю.
— Чего бы ты себе, глупая, ни навыдумывала, знай, что боярин на посадскую посмотрит уж точно не для того, чтобы в жёны взять.
Вмиг рассеялась сладостная грёза, а в сердце ледяные занозы впились.
Только оно всё грохочет и грохочет, и чудится, что вторит ему чьё-то ещё — то, что днём у самого уха билось. А может, и правда лишь кажется? А может, и правда навыдумывала…
Елизар, Елизар… Ох, зачем, зачем ты мне встретился!
Лишь заискрился на снегу рассвет, как прежде, спозаранку Агния пошла за водой. У колодца, льдом скованного, огляделась и увидела неподалеку вороного коня, а с ним и того, кого сил не было как увидеть хотелось… Но взгляд отвела. Поставила вёдра, перебросила за спину косу и, поправляя платок, медлила тянуться к пешне1… Елизар, любуясь, прислонился плечом к осинке у плетня:
— Здравствуй, горлинка.
— Здравствуй, боярин.
— Неласкова ты нынче.
И подошёл близко-близко, приподнял ласково подбородок, в очи дымчатые заглянул — как душу руками взял.
— Горлинка, ответь мне…
Но та опустила глаза, поджала губы.
— …Люб ли я тебе али нет?
— Я тебя до скончания дней благодарить буду, — беззвучно промолвила она, — молиться о душе твоей неустанно…
— Ты душу мою сгубишь сейчас, — перебил он, — скажи мне прямо: люб я тебе али нет?
— К чему это? — отстранилась она. — Знаешь ведь!.. — и замолкла, проглотила слёзы. — Не ходи за мной! Не губи меня и себе беды не ищи!
— Не могу я без тебя! — выпалил он. — Глаза сомкну — ты! У святых образов — твой лик! Не Богу молюсь, не Ему душу свою вверяю — тебе, Агния, одной тебе! Ответь мне, скажи лишь одно слово!
Не разомкнула губ.
— Скажешь — всё к твоим ногам брошу, никто у нас на пути не встанет!
Отвернулась.
— А коли промолчишь…
Замерла.
— …Я пойму, что не нужен тебе, и уйду.
Повисли на замёрзших ресницах горячие девичьи слёзы. Горло слова распирают — вот-вот, и на волю вырвутся! Сжала его Агния ладонью, закрыла глаза. И в хрустальной тишине услышала удаляющийся топот конских копыт.
Свидетельство о публикации №226111701218