Серебро, что не блестит и вода, что не шепчет, 2

Кровь, что помнит

I. Синие огоньки

Огоньки появились на третий день пути.
Лютик заметил их первым — не потому, что был наблюдательным, а потому, что они летели прямо ему в лицо. Маленькие, синие, как язык пламени на дне графина с самогоном. Они вились над тропой, ныряли в кусты, поднимались к ветвям и снова опускались, будто приглашая.
— Присцилла, — сказал он, останавливаясь. — Скажи мне, что это светлячки.
Она смотрела на огоньки с тем выражением, которое Лютик ненавидел больше всего: выражение человека, который уже слышит песню.
— Это не светлячки, — сказала она. — Это огоньки. Блуждающие. Они ведут.
— Куда?
— Туда, куда мы не хотим.
Лютик вздохнул. Он делал это часто в последнее время — вздыхал так, будто воздух был единственным, что у него осталось. Лютня сгорела. Серебро Серебрянника осталось в корчме, впиваясь в его хозяина. Янок остался в воде, слушая медвежьи песни. Капелька шла где-то рядом, невидимая, но слышимая — как комар в комнате, которого не можешь найти.
— А если мы не пойдём? — спросил он.
— Тогда они вернутся ночью. И будут петь.
— Огоньки не поют.
— Эти поют, — сказала Присцилла. — Я слышу.
Они пошли за огоньками.

II. Холм

Холм был невысокий, но неправильный. Трава на нём росла вкривь и вкось, как будто её тянули в разные стороны. Ветер здесь не дул. Воздух был густой, тёплый, с запахом мёда и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, как цветы, которые слишком долго стояли в воде.
На вершине холма стоял дом.
Не избушка на курьих ножках — Лютик ожидал этого, и потому дом его разочаровал. Это был просто дом. Старый, бревенчатый, с крышей, поросшей мхом, и окнами, затянутыми бычьим пузырём. Никаких костяных ног. Никаких летающих ступ. Просто дом, в котором жила ведьма.
Дверь открылась, когда они подошли. Не сама — её открыли изнутри.
Баба Яга была теперь старой. Не дряхлой — старой, как лес старый. Кожа у неё была тёмная, как кора дуба, изрезанная морщинами, и в этих морщинах застревала грязь. Глаза были светлые, почти белые, и в них не было зрачков. Волосы — седые, длинные, заплетённые в косу, которая волочилась по полу. Она была босая. Ноги у неё были обычные. Две.
— Заходите, — сказала она. Голос был низкий, как скрип дерева. — Я вас ждала.
Лютик переступил порог и почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его коже. Не магия — память. Дом помнил. Дом помнил всех, кто в нём был.
Внутри пахло травами и кровью. На стенах висели пучки сушёных растений, на полках стояли банки с чем-то тёмным, а в углу, на печи, сидел кот. Обычный кот. Чёрный. Он смотрел на Лютика с выражением, которое Лютик мог бы назвать только одним словом: снисходительность.
— Садитесь, — сказала Баба Яга. — Есть будете?
— Нет, — сказали Лютик и Присцилла одновременно.
— Правильно, — сказала она. — Всё равно отравлю.
Она села напротив них, на табурет, который не мог выдержать её вес, но выдерживал. Кот спрыгнул с печи и улёгся у её ног.
— Вы усмирили его, — сказала Баба Яга. — Янока. Моего… — она замолчала, подбирая слово. — Моего первого. Того, кого я любила, когда ещё думала, что умею любить.
— Вы его не любили, — сказала Присцилла.
— Нет, — согласилась Баба Яга. — Не любила. Я говорила, что люблю. Я говорила это так хорошо, что сама верила. Но любовь — это не слова. Любовь — это когда ты остаёшься. А я не оставалась. Я уходила. Всегда. Но он и довёл меня до этого.
Она смотрела на огонь в печи. Огонь был синий.
— Он топил детёнышей, — сказала она. — Кикимор. Леших. Тех, кого я воспитывала как своих. Он думал, что если убьёт их, я останусь. Что мне некуда будет идти. Он не понимал, что я ухожу не потому, что мне есть куда идти, а потому, что не могу оставаться.
— Почему вы нам это рассказываете? — спросил Лютик.
Баба Яга повернулась к нему. Глаза без зрачков — это было неприятно. Как смотреть в две луны.
— Потому что вы заслужили, — сказала она. — Потому что вы нашли способ. Не убить. Не изгнать. Усмирить. Никто до вас не мог. — Она улыбнулась. Зубы у неё были острые. — И потому что вы не знаете, кто вы.

III. Братание

— Вам снились ведьмы, — сказала Баба Яга. — Шабаш. Огонь. Кровь на камнях. Вы думали, что это кошмары. Это не кошмары. Это память.
Она встала. Подошла к полке, сняла с неё маленький мешочек — такой же, как тот, что был у Серебрянника, но не светящийся. Просто мешочек. Из кожи. Старый.
— Твой прапрадед, — она ткнула пальцем в Лютика, — и твоя прапрабабка, — палец в Присциллу, — встретились один раз. Один раз. И этого хватило.
Она развязала мешочек. Внутри была пыль. Серая, мелкая, как пепел.
— Она была помолвлена, — сказала Баба Яга. — Прапрабабка твоя. С хорошим человеком. Добрым. Скучным. А прапрадед твой был врагом жениха. Не по злобе — по судьбе. Они встретились на поле, и один должен был убить другого. Но не убили.
Она высыпала пыль на стол. Пыль собралась в фигуры. Маленькие, как игрушечные. Мужчина. Женщина. Ещё один мужчина.
— Она выбрала его, — сказала Баба Яга. — Не жениха. Врага. Они провели ночь вместе — не спрашивайте, откуда я знаю, я знаю всё, что было в этих лесах. А утром нашли под дверью подарок.
Фигуры на столе изменились. Теперь их было четыре. Четвёртая — без головы.
— Призрак, — сказала Присцилла. — Обезглавленный.
— Некромант, — сказала Баба Яга. — Старый, злой, с чувством юмора. Он не хотел их убивать. Он хотел, чтобы они поняли. Поняли, что их любовь — это смерть. Что кто-то умрёт. Всегда кто-то умирает. — Она смахнула фигуры со стола. — Он намекнул. Разным сторонам. Им. Жениху. Родителям. Всем. Он сказал: убирайтесь в разные стороны, если хотите остаться живы. Они не убрались.
Она достала нож. Маленький, ритуальный. Такой же, как у Присциллы.
— Они пришли ко мне, — сказала Баба Яга. — Я была моложе. Я была добрее. Я сказала: есть способ. Не быть вместе. Но и не быть врозь. Быть связанными. Кровью. Навсегда.
Она взяла руку Лютика. Прежде чем он успел отнять, она полоснула ножом по его ладони. Кровь выступила — тёмная, густая. Потом рука Присциллы. Она не вздрогнула. Только смотрела, как её кровь капает на стол.
Баба Яга смешала кровь с серой пылью. Пыль стала красной.
— Они смешали кровь призрака с их кровью, — сказала она. — И провели обряд. Братание. Не брак. Не любовь. Братание. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Они стали связаны. Их дети — связаны. Их внуки — связаны. И вы.
Она размазала красную пыль по столу. Пыль засветилась. Синим.
— Вы снитесь друг другу не потому, что любите. Вы любите потому, что снитесь. Потому что вы — одна кровь. Одна память. Одна судьба.
Лютик смотрел на свою руку. Кровь уже запеклась. Быстро. Как всегда.
— И Геральт? — спросил он. — При чём здесь Геральт?
Баба Яга засмеялась. Звук был как если бы кто-то тряс мешок с костями.
— Тогда, — сказала она. — Тогда, когда они проводили обряд. Была гроза. Молния ударила в дерево рядом. И в свете молнии они увидели человека. Белые волосы. Жёлтые глаза. Он стоял и смотрел. А потом исчез.
— Геральт? — переспросила Присцилла. — Но это было сто лет назад.
— Он загадал бессмертие, — сказала Баба Яга. — У джинна. Давно. Очень давно. И потому он был там. Тогда. Он видел. Он помнит. — Она посмотрела на них. — Спросите его. Если осмелитесь.

IV. Джинн, что спорит

Они нашли Геральта на холме, в миле от дома Бабы Яги. Он сидел на камне, и рядом с ним висел джинн.
Лютик видел джиннов раньше — в книгах, на картинках. Они были как дым, как огонь, как ветер. Этот джинн был как migraine. Голова болела от одного взгляда на него. Он был красно-оранжевый, как закат, который слишком долго не кончается, и у него были когти, и глаза, и пасть, и он спорил.
— Вечная жизнь, — говорил Геральт. — Я уже загадал. Вечная любовь. Тоже. Ты не можешь отменить.
— Я не отменяю, — говорил джинн. Голос у него был как скрип несмазанных петель. — Я говорю: третье желание. Одно. Выбирай.
— Я не знаю, чего хочу.
— Ты знаешь. Ты просто боишься.
Лютик и Присцилла стояли в стороне. Смотрели. Геральт их не замечал. Или делал вид, что не замечает.
— Он выглядит… — начала Присцилла.
— Усталым, — сказал Лютик. — Да.
Геральт был бледнее, чем обычно. Белые волосы висели сосульками. Жёлтые глаза были тусклыми. Он спорил с джинном уже, наверное, час — или год, Лютик не знал, как работает время рядом с джиннами.
— Вечный душевный покой, — сказал Геральт наконец.
Джинн замолчал. Посмотрел на него. Потом засмеялся. Звук был как если бы кто-то рвал металл.
— Покой, — сказал он. — Ты хочешь покой. Ты, ведьмак. Ты, который не может сидеть на месте. Ты, который всегда идёт. Ты хочешь покой.
— Да.
— Хорошо.
И тогда появились Лихо и Медведь.
Лихо пришло с востока, хромая, одноногое. Медведь — с запада, на липовой лапе, с палкой в руке. Они остановились рядом с Лютиком и Присциллой и смотрели на джинна.
— Мы тоже хотим, — сказало Лихо.
— Чего? — спросил джинн.
— Служить. Тебе. Чтобы ты исполнял наши желания.
Джинн посмотрел на них. Долго. Потом засмеялся снова.
— Вы, — сказал он. — Вы — нечисть. Вы — то, что грызёт. Вы — то, что помнит. Вы не можете желать. Любое ваше желание будет во вред. Вам. Другим. Всем. Так вы созданы.
Лихо и Медведь переглянулись.
— Тогда мы будем заклятыми друзьями, — сказало Лихо. — Будем подкалывать друг друга. Мелко. Дружески.
— Согласен, — сказал Медведь. — Ты будешь говорить, что я слишком много строгаю. А я буду говорить, что ты слишком много хромаешь.
— Договорились.
И они отошли в сторону, и начали подкалывать друг друга. Мелко. Дружески. Как дети, которые не умеют играть вместе, но очень хотят.

V. Сила, что делится

Джинн посмотрел на Геральта.
— Твоё желание принято, — сказал он. — Вечный душевный покой. Но покой требует жертвы.
— Какой?
— Сила. Твоя сила. Ведьмачья. Она уйдёт. И перейдёт к тем, кто рядом.
Геральт посмотрел на Лютика и Присциллу. Впервые за всё время — посмотрел.
— Они не ведьмаки.
— Они — кровь, — сказал джинн. — Кровь, что помнит. Кровь, что связана. Они примут.
Геральт встал. Медленно. Как старик, у которого болит всё.
— Лютик, — сказал он. — Присцилла.
— Геральт, — сказал Лютик. — Что происходит?
— Я устал, — сказал Геральт. — Я очень давно устал. Я загадал бессмертие, потому что думал, что смогу. Я загадал любовь, потому что думал, что она спасёт. Она не спасла. Ничего не спасает. Только покой.
Он протянул руку. Джинн коснулся его плеча. И сила — Лютик почувствовал это, как удар в грудь — потекла. Из Геральта. В него. В Присциллу. Пополам.
Она была холодная. Как вода в Топях. Как кровь на серебре. Как слёзы, которые не высыхают.
Геральт покачнулся. Джинн поддержал его.
— Теперь ты — человек, — сказал джинн. — Обычный. Смертный. Слабый.
— Хорошо, — сказал Геральт.
Джинн исчез. Просто — был, и нет. Как будто его вынули из мира.

VI. Дорога

Лютик стоял на холме. В нём было что-то новое. Что-то чужое. Сила, которая не принадлежала ему. Она шевелилась внутри, как ребёнок в утробе. Как Игоша.
— Ты чувствуешь? — спросила Присцилла.
— Да, — сказал он. — Как будто у меня выросли зубы. Внутри.
— У меня тоже.
Они смотрели друг на друга. И впервые за всё время — с тех пор, как они встретились, с тех пор, как полюбили, с тех пор, как связались кровью, о которой не знали, — они видели друг друга. Не барда и бардессу. Не мужа и жену. Двух людей, которые держат одну силу. Одну судьбу. Одну кровь.
— Йеннифэр, — сказала Присцилла. — Нам нужна Йеннифэр.
— В Венгерберге?
— В Венгерберге. Или где она сейчас. Она знает магию. Она научит нас.
— А если она не захочет?
Присцилла улыбнулась. Это была та улыбка — нехорошая, но настоящая.
— Тогда мы её убедим.
Лютик засмеялся. Тихо, но по-настоящему.
— А как мы найдём её? У нас нет ни лютни, ни денег, ни…
Он замолчал. Посмотрел на свою руку. Кровь уже запеклась. Но под кожей было что-то ещё. Что-то, что помнило.
— Мы найдём, — сказал он. — Кровь помнит.
Они пошли на юг. Лихо и Медведь шли за ними — на расстоянии, подкалывая друг друга. Капелька шла рядом — невидимая, но слышимая.
А Геральт остался на холме. Сидел на камне. Смотрел, как они уходят.
И впервые за сто лет — ему было спокойно.
Кровь на серебре засыхает быстро. Но кровь, что смешана с кровью, — не засыхает никогда. Она помнит. И она ведёт.


Рецензии