советские бурсаки пятидесятых

Мой седьмой класс располагался уже в школе на Коммуне. Теперь нас стало на один класс меньше: было три шестых, а стало два седьмых. Еще два года назад, когда мы учились в старой школе на Базаре, мой пятый класс числился под буквой «В». Хоть по алфавиту он и стоял последним, но по известности в школе был, пожалуй, самым первым — правда, далеко не с лучшей стороны. Кадровый состав у нас подобрался прямо как в фильме «Белое солнце пустыни»: «Народ подобрался покладистый, можно сказать, душевный, с огоньком». И вправду душевный, невероятно покладистый, а «огоньков» этих водилось хоть отбавляй. Некоторые были даже не огоньками, а настоящими факелами — пламя от них полыхало так ярко, что сегодня вполне потянуло бы на статьи Уголовного кодекса. Причем не только для учеников.
Во-первых, моих ровесников в классе почти не было — в основном сидели ребята постарше, оставленные на третий, а то и на четвертый год. Учиться такие уже и не собирались, а просто отбывали тут время, пока не появится возможность куда-нибудь уехать. Курили почти все, причем курили ядреную махорку, которую носили прямо в кармане. На переменке бежали в деревянный туалет в сотне метров от школы, а надымившись и вернувшись, сразу заполняли помещение густым никотиновым перегаром. Иногда такого курильщика, зазевавшегося в курилке и зашедшего после звонка, учитель обыскивал: доставал газетную бумагу, сложенную гармошкой, спички, а потом высыпал на стол горку махорки из кармана.
Классным руководителем нам назначили молодую учительницу, только что приехавшую в Глоднево вместе с Раисой Петровной Майер (в запоздалом замужестве Кохановой). Звали нашу классную Мария Михайловна Савченко. Кажется, дали ее в наставники таким анархистам, как мы, потому что было не жалко, а заодно она кому-то не пришлась по душе в учительской. Была она еще незамужней, невзрачной — с синевой под глазами, необычными плоскими ногтями и сильной косолапостью. Видимо, внешность ей самой нравилась не очень, оттого она и ходила вечно озлобленной. Преподавала Мария Михайловна географию, но вместо объяснений и рассказов просто читала нам вслух какую-то толстую книжку о разных уголках света. По всей видимости, познаниями она не блистала и не утруждала себя подготовкой к урокам, сводя все к классному чтению.
Ребята невзлюбили учительницу, а она возненавидела наш класс. Перед уроком ей на стул подкладывали кнопки иголками вверх, но она делала вид, будто ничего не замечает. Однажды на перемене кто-то случайно сломал учительский стул как раз перед ее уроком. Этим решили воспользоваться: сложили его кое-как и аккуратно поставили на место. Мария Михайловна, как обычно, вошла с сердитым видом и принялась отчитывать дежурных за плохо протертую доску и скверный мелок. Весь класс напряженно замер в ожидании второго действия. И оно наконец наступило. Наругавшись вволю, Мария Михайловна с размаху плюхнулась на подставленный стул — тут же раздался грохот развалившегося дерева, и ее испуганные глаза показались ровно на уровне крышки стола. Ученики втянули головы в плечи в ожидании страшной кары, но все, к счастью, списали на ветхость мебели.
На уроках ее особо не слушали, каждый занимался своими делами. Если же она принималась наводить порядок, ей в открытую дерзили. Тогда она выгоняла нарушителей за дверь, не стесняясь в выражениях. Не лезли за словом в карман и выгнанные: могли приоткрыть дверь и обложить ее отборным матом. Порой кто-то попросту отказывался подчиняться и выходить, и тогда Мария Михайловна шла в рукопашную — хватала упрямца за шиворот, тащила к двери и выталкивала в коридор. Разумеется, тех, кого могла одолеть.
За соседней со мной партой сидел очень симпатичный матенинский паренек Вовка Алдохин по прозвищу Камса. Жил он на самом краю Матенина, на Кургане; был у него и младший брат Степан, по-уличному Дрегва. Мы с Вовкой дружили с первого класса. Парень он был умница, слегка хитроватый, очень способный, но со своими странностями — порой ради забавы косил под дурачка. Придумал себе каких-то воображаемых мамонтов и изображал их с помощью пальцев обеих рук: сидит на уроке и показывает всем, как эти мамонты дерутся. Сам себя развлекает, хохочет от души, отвлекает соседей — словом, срывает занятия. На голове у него торчала густая копна черных жестких волос, похожих на репейник. Когда они отрастали настолько, что начинали мешать ему самому, Вовка просил кого-нибудь из приятелей их подпалить. Друзья рады были стараться и с удовольствием чиркали спичками — и тогда класс наполнялся едким запахом паленой шерсти.
Однажды своими мамонтами он довел Марию Михайловну до того, что она позеленела от ярости и велела немедленно убираться вон. Камса даже ухом не повел. В холодное время он, как и все мы, сидел на уроках в фуфайке, из которой торчала одна голова. Учительница схватила его за воротник и потянула из-за парты, но Вовка мертвой хваткой вцепился в столешницу — и Мария Михайловна лишь стащила через голову его фуфайку. Не довести приказ до конца означало для нее опозориться перед всем классом. Тогда в бешенстве она вцепилась ему в вихры, пытаясь выдернуть из-за стола за волосы. Но Вовка не сдался — и она поволокла его через весь класс вместе с партой. Терпеть такую боль стало невмоготу, и у самого порога он разжал руки. Все же ей удалось выволочь Вовку в коридор и захлопнуть дверь. Когда она возвращалась к столу, между ее пальцами чернели клочья вырванных волос. Почти тут же дверь приоткрылась, в щель просунулась Вовкина физиономия:
— Маришка-мартышка!.. — и следом в адрес учительницы понеслись такие трехэтажные и многоэтажные «комплименты», какие только водились в селе.
А ведь будь Вовка посерьезнее, он мог бы сходить в больницу за справкой, и имела бы тогда Маришка бледный вид. Прецедент в нашем классе уже случался, еще в самом первом. Старая, нервная учительница, которую довел своей неряшливостью Витька Сипитон (Кащеев) с Поморья, схватила его грязную тетрадку и — прямо как у Чехова, «взяла селедку и ейной мордой начала меня в харю тыкать» — отхлестала его по лицу тетрадью со свежими чернилами. Чернила попали в глаза, а глаза у Витьки были большие, синие и простодушные, так что синева сразу бросалась в глаза. Увидев это, Витькина мать отвела сына в больницу, взяла справку, и учительницу — благо она была уже пенсионного возраста — тут же уволили.
Поскольку в нашем классе курили почти все, Мария Михайловна обожала показывать свою власть, занимаясь экспроприацией махорки. На перемене ребята бегали в туалет за сотню метров от школы и торопливо смолили там самокрутку. Перемена была короткой, так что в кабинет курильщик вплывал в густом облаке табачного духа — пройти незамеченным мимо учительского стола не удавалось. Тут же следовал досмотр: «Руки вверх, табак на стол!» Если парень не высыпал махру добровольно, она сама запускала руку ему в карман. А остаться деревенскому парню без курева — сущая беда.
И вот Иван Голубятников, здоровенный переросток из Глушни, решил отучить ее от этой привычки. Он был самым заядлым курильщиком и чаще других попадал под конфискацию. Однажды Иван нарочно задержался в туалете подольше, выкурил подряд пару самокруток и мимо учительского стола прошествовал не спеша, чтобы табачный шлейф тянулся погуще. Мария Михайловна, разумеется, не смогла пропустить такую наглость: остановила его и молча сунула руку в правый карман штанов — но в испуге тут же выдернула обратно. Вся вспыхнула, смутилась и велела садиться на место без всякого обыска. Оказалось, правый карман у Ивана был насквозь прорван, а подштанников он не носил. Махорку же припрятал в другом кармане. Запустив руку поглубже, учительница промахнулась и наткнулась на самую что ни на есть живую неожиданность — видимо, весьма внушительную. Больше по карманам она сама не шарила.
Впрочем, классным руководителем у нас она оставалась до самого девятого класса, а одно время даже побывала завучем школы — на этом посту и с учителями вела себя почти так же, как с нами


Рецензии