Глава одиннадцатая

  В среду вечером, за час до начала концерта, у подъезда Королевской консерватории на улице Бержер творилось нечто невообразимое.
По всей узкой улице, от бульвара Пуассоньер до самого угла, плотной стеной стояли люди. Студенты Сорбонны в потертых рединготах, ремесленники из квартала Сен-Марсель, молодые художники, уличные музыканты и седые ветераны наполеоновской гвардии смешались с нарядной, недоумевающей публикой, приехавшей в каретах. Слух о том, что тайная Конгрегация и министерство культов пригрозили запретить новую симфоническую поэму немецкого композитора Лоренца Хартмана, облетел Париж быстрее утренних газет.
Внутри, в артистической комнате за сценой, царила напряженная тишина.
Лоренц стоял у высокого зеркала, поправляя белый шейный платок. Его лицо было бледным, но удивительно спокойным. Рядом, привалившись плечом к дверному косяку, стоял Фриц Штайнер в новом темно-синем фраке, который сидел на его широких, привыкших к рыбацким курткам плечах слегка тесновато. Виолончелист поглядывал на свой массивный смычок, словно на кавалерийский палаш.

   — Если эти господа из министерства вздумают прислать сюда жандармов, баварец, — проворчал Фриц, покручивая рыжеватый ус, — им придется сначала перешагнуть через весь оркестр. Первые скрипки уже поклялись, что не уйдут с мест, пока не доиграют финал.

Дверь артистической резко распахнулась, и в комнату вошел Анри де Курсель в сопровождении невысокого человека в строгом черном сюртуке и золотых очках, с ледяным, непроницаемым лицом чиновника.

   — Господин Хартман, — холодно произнес вошедший, даже не сняв шляпы, — я представляю ведомство по делам культов и королевскую цензуру. Министр получил доклад о содержании вашего сочинения. В нынешнее смутное время, когда престол и алтарь нуждаются в защите от якобинской заразы, мы не можем допустить публичного исполнения музыки, искажающей образ Спасителя. Концерт отменяется. Через пять минут комиссар полиции объявит об этом залу.

В комнате стало тихо, как перед грозой. Дирижер оркестра, седой, вспыльчивый итальянец Керубини, хотел было взорваться гневной тирадой, но Лоренц мягким движением руки остановил его и шагнул вперед.

   — Сударь, — спокойно сказал композитор, глядя чиновнику в глаза. — В моей партитуре нет ни единого слова, которое не было бы взято из Евангелия. Там звучит только музыка. Неужели королевская власть во Франции настолько боится четырех струн и нескольких медных труб, что готова окружать концертный зал жандармами?

   — Мы боимся не музыки, господин Хартман, а того, что она пробуждает в черни, — сухо отрезал чиновник. — Зал будет очищен.

Анри де Курсель, до этого момента стоявший в тени у двери, вдруг сделал шаг вперед. На его лице появилась та самая ледяная, аристократическая усмешка, перед которой когда-то трепетали префекты Империи.

   — Боюсь, дорогой виконт, что очистить зал вам сегодня не удастся, — негромко произнес шевалье, доставая из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной гербовой бумаги с золотым тиснением. — По крайней мере, без прямого конфликта с его королевским высочеством герцогом Орлеанским.

Чиновник вздрогнул и с недоумением уставился на бумагу:

   — Герцог Орлеанский? При чем здесь он?

   — Дело в том, что его высочество, большой ценитель немецкой школы, сегодня утром изволил принять симфоническую поэму господина Хартмана под свое личное покровительство, — с безупречной светской вежливостью пояснил де Курсель. — И более того — через десять минут в центральной ложе появится сам герцог со своей семьей. Вы действительно хотите, чтобы ваши жандармы вывели из зала кузена короля?

Лицо чиновника покрылось красными пятнами. В эпоху Реставрации ссориться с могущественным герцогом не решался даже сам министр полиции. Чиновник бросил на де Курселя взгляд, полный бессильной ярости, резко повернулся на каблуках и выскочил из артистической, громко хлопнув дверью.

Фриц расхохотался так, что зазвенели стекла в шкафу с нотами, а Лоренц крепко сжал руку Анри:

   — Когда ты успел, друг мой?

   — Старые связи иногда приносят добрые плоды, Лоренц, — тихо улыбнулся де Курсель. — Иди на сцену. Сегодня весь Париж должен услышать твою правду.

Через четверть часа Лоренц Хартман вышел на сцену со скрипкой в руках, заняв место солиста перед большим оркестром. Зал Консерватории был набит до отказа: в партере сверкали бриллианты и ордена, в центральной ложе действительно сидел герцог Орлеанский, а наверху, на галерке, затаив дыхание, теснились студенты, ремесленники и старый мастер Антуан Лоран рядом с отцом Маттиасом. В первом ряду партера, сложив руки на коленях, сидела Элен, и в ее спокойном, любящем взгляде Лоренц увидел поддержку, которая сейчас была ему так нужна.
Дирижер поднял палочку — и зал погрузился в абсолютную тишину.
С первых же тактов «Сын Человеческий» захватил слушателей, не оставив места ни светскому равнодушию, ни политическим расчетам. Это была не торжественная церковная месса с громовыми трубами Страшного суда. Музыка начиналась тихо, как утренний ветер над Галилейским озером — глубоким, бархатным рокотом виолончелей, среди которых выделялся теплый, земной голос инструмента Фрица. Затем вступила скрипка Лоренца.
Она пела о Человеке, у которого не было где преклонить голову. В ее голосе звучали усталость пыльных дорог, тихая нежность к плачущему ребенку, гнев против лицемеров, превративших дом молитвы в лавку торговцев и менял, и безграничное, всепрощающее сострадание к каждому заблудшему сердцу. Когда в средней части поэмы оркестр обрушился тяжелыми, железными аккордами — словно шаг римских легионов и грохот молота, вбивающего гвозди в дерево, — в зале стало слышно, как кто-то на галерке глухо всхлипнул. А в финале, когда буря стихла и скрипка поднялась в прозрачную, тихую высь одна, без поддержки труб и литавр, казалось, что над головами слушателей открылось само небо — чистое, светлое и свободное от страха.
Когда смолкла последняя нота, несколько секунд в зале стояла мертвая тишина. А затем обрушился шквал аплодисментов.
Галерка взорвалась криками восторга, партер поднялся со своих мест, женщины вытирали слезы кружевными платками, а сам герцог Орлеанский аплодировал стоя, наклонившись через барьер ложи. Лоренца вызывали на сцену семь раз. Он кланялся, держа скрипку у груди, но смотрел не на знатных вельмож, а туда, где в первом ряду сидела Элен, и высоко на галерку, где седой отец Маттиас молча смахивал со щеки слёзы.
Поздно ночью, когда гости разошлись из дома на улице Монтань-Сент-Женевьев, а маленький Генрих давно спал в своей кроватке, Лоренц и Элен вышли на открытый балкон второго этажа. Над крышами Латинского квартала ярко сияли звезды.
Лоренц обнял жену за плечи, чувствуя, как после огромного напряжения вечера в душу возвращается тихий, глубокий мир.

   — Ты победила сегодня вместе со мной, родная, — негромко сказал он, касаясь губами ее волос. — Если бы не твой голос, который я слышу в каждой ноте, я бы не смог написать ни строчки.

Элен прижалась щекой к его плечу и улыбнулась:
   — Это не мой голос, Лоренц. Это голос Того, Кого ты искал всю свою жизнь...

Но едва они собрались вернуться в дом, внизу, у садовой калитки, раздался настойчивый стук. Через минуту служанка принесла в кабинет запечатанный пакет, доставленный ночным курьером из почтового отделения. На пожелтевшем конверте стоял штемпель вольного города Гамбурга.
Лоренц вскрыл сургучную печать. Внутри лежало короткое письмо, написанное дрожащим старческим почерком клерка торгового дома ван дер Берга:
«Многоуважаемый господин Хартман! С глубокой скорбью извещаю Вас, что вчера, на восемьдесят втором году жизни, тихо скончался мой благодетель и Ваш верный друг Якоб ван дер Берг. Перед смертью он просил передать Вам и Вашему дяде, господину Маттиасу, что в его личном сейфе осталась шкатулка Вашего покойного батюшки Генриха Хартмана, которую старик берег десять лет и просил вручить только Вам лично в руки, ибо в ней заключена тайна Вашей матери и последние распоряжения по регенсбургским делам. Прошу Вас, как только позволят обстоятельства, прибыть в Гамбург для вскрытия завещания».
Лоренц медленно опустил письмо на стол и посмотрел в темное окно, за которым лежала далекая дорога на восток.
Слава и тихое счастье в Париже были прекрасны, но прошлое звало его назад — в Германию, туда, где остались корни его рода, могилы родителей и неразгаданная тайна, без которой его главная симфония никогда не могла быть дописана до конца.


Рецензии