Учебка
Пролог.
Два с небольшим года назад я по разным причинам ушёл с работы. Во-первых, у меня уже несколько лет жена болела (диабет, сердце, подагра и прочее), во-вторых - Фрося. Мне приходилось, придя с работы, идти с ней гулять, потому что её хозяин, который её завёл, (сын наш) часто был не в состоянии прогулять свою собаку. Ну, так вот, когда написал заявление на уход, начальники меня уговаривали остаться. Мол, пока здоровье есть, работайте. На что я отвечал, что мне что-то не хочется, чтобы меня, героически умершего на рабочем месте, вперёд ногами прямо в двадцатый квартал вынесли (так у нас в Кронштадте погост местный называют).
Когда выдали трудовую книжку на руки, там было написано, что у меня трудовой стаж пятьдесят шесть лет и сколько-то месяцев. Из них я двадцать шесть прослужил в военно-морском флоте, ушел в отставку и потом ещё тридцать лет проработал на комплексе защитных сооружений от наводнения в Санкт-Петербурге (в народе - просто «дамба»).
Всё это я к тому написал, что вроде-бы такую жизнь прожил, служил, работал, а ведь жизнь пролетела в ежедневных заботах (причём, не очень важных), дни, недели и даже месяцы и годы промелькнули как скорый поезд на полустанке. И вспомнить-то толком нечего. Ведь вся жизнь практически состоит из одинаковых событий, которые наш мозг не запоминает (и правильно делает). Остаются только яркие события из детства, когда мы познаём всё, что нас окружает, всё нам интересно и любопытно. Интересно, как часы работают (несколько штук я разобрал), интересно, откуда дети берутся (это я узнал из маминого учебника акушерства, который в пять лет прочёл). Ну, и так далее.
Потом наступает взрослая жизнь из которой запоминаются только яркие события - первая любовь, первая женщина, свадьба, рождение сына, первый корабль, первая боевая служба и так далее. И вот теперь я хочу кое-что вспомнить и с вами поделиться.
Детство (до школы)
Оно меня тоже чему-то научило. Главное, это то, что я начал читать с четырёх лет, читать всё подряд и взахлёб. И читаю (чаще перечитываю) до сих пор.
Родился ровно в середине прошлого века в солнечной Армении, которую помню, но не моя задача на сегодня её описывать. Хотя, стоило бы описать красивейшие горы Армении, заснеженные вершины Арарата. Живописный военный городок с чахлой растительностью, которая летом из-за жары и отсутствия влаги выгорала напрочь. А ближайшие армянские сёла - это вообще какое-то средневековье, каменные туны (дома), тундыри (очаг) в которых армянки пекли (и нас угощали!) вкуснейший лаваш. Такого лаваша я больше нигде и никогда не ел. Ну, ладно, эдак я до детства и не доберусь, пожалуй. Вспомню ещё вкуснейшую еду в солдатской столовой, куда я регулярно заглядывал. Особенно запомнилось картофельное пюре почему-то. Кстати, на армянском я помню только здрасте-до свидания, несколько бытовых слов и немного матерных, которым меня научили местные друзья.
Если очень кратко, то детство было вот таким:
• Был я толстеньким, упитанным бутузом – все норовили меня ущипнуть за щеку и воскликнуть: «Вай, джан!»;
• Однажды, в двухлетнем возрасте одна армянка накормила меня свежим медом. У них свои ульи были. Съел стакан мёда – с тех пор (по сию пору), даже запах мёда не переношу;
• Яркие воспоминания связаны с отцовским офицерским ремнем, которым мама мне их (воспоминания) вколачивала;
• Был период, когда я пытался утопить своих друзей-подруг. Одной девчушке помог перевернуться вниз головой в строительный бак с водой, в котором мы кораблики из щепочек запускали (девочку строители спасли, меня мама выпорола);
• Друг зашел на доску, которая одни краем свисала над бассейном для мытья танков. Я стоял на другом краю доски для равновесия. Потом я с доски сошел (друга солдаты спасли, я был выпорот);
• Однажды мама купила клеёнку и постелила её на стол, стоявший посередине нашей комнаты. Я забрался под стол и по кругу всю клеёнку ножницами нарезал тонкой лапшой. (Был выпорот, клеёнка стала меньше на бахрому, которую я нарезал);
• Помню землетрясение. Загудела земля, зазвенели стёкла, дом зашатался. Мама нас с братишкой в охапку и в чем были – в темноту (свет везде выключился). Страшно было;
• Шаровая молния. Ливень, гроза. Вдруг – оглушительный грохот близкой молнии и из угла комнаты выплывает яркий шар (размером с теннисный мяч). Мы все замерли, а он поплыл к двери (вероятно сквозняком потянуло), потом негромко взорвался у дверной ручки;
• Проходили многодневные учения укрепрайона на турецкой границе. Мы все - дети военные и тоже посильно принимали в них участие – носили солдатикам воду, пирожки, а за это получали стреляные гильзы разных калибров. Потом солдаты все куда-то ушли, а крупнокалиберный пулемет, установленный на турели – оставили. Ребята, которые постарше, тут же освоили его и сумели выпустить в небо над Турцией целую ленту. Был международный скандал. Пороли всех. Меня - тоже. (Зато гильз два кармана успел набрать);
• В военном городке было «игрушечное поле» возле караульного помещения для инструктажа караула (участок местности в миниатюре с горами, пригорками, домиками и прочим). Очень мне все это нравилось. Пробрался через три ряда колючей проволоки, умыкнул несколько домиков и танков. Распорол новенькую рубашку на спине об проволоку. Был выпорот. (А домики – остались!);
• В кино ходил я в полк. Помню, темной ночью подхожу к воротам, часовой кричит: «Стой! Кто идет?!». Важно называю свою фамилию и прохожу;
• Первые фильмы, которые мне запомнились – «Тарзан» и «Дети капитана Гранта»;
• Первая покупка. Дал мне отец двадцатипятирублевую купюру и послал в военторг. Сказал, чтобы я купил ему пачку «Беломорканала» и себе конфеты. (Папиросы стоили двадцать два рубля). Прихожу, плача отдаю папиросы. На вопрос, почему не купил себе конфеты, ответил, что денег нет. «А это что?» - указывая на три рубля, зажатые в кулачке. С рёвом ответил: «Это же я их КУПИЛ!»;
• Читать я научился в четыре года. Отец приводил меня в полковую библиотеку и там, ползая по огромным подшивкам газет, я осваивал грамоту;
• Приобрели мне велосипед. Жизнь у него была короткая, но яркая. Все друзья за два месяца научились езде на нем, после чего он ремонту не подлежал.
• Детских книг не было совсем в те времена в тех горах, поэтому дома я читал отцовские уставы и наставления. До сих пор помню картинки, как отдается честь по ефрейторски (потом это отменили и никто, кроме меня этого не знает). Кроме этого – однажды мама меня застала, когда я читал её «Учебник акушерства», используя в качестве наглядного пособия соседскую девочку (гораздо старше меня, в первом классе училась). Был выпорот, но желание читать не пропало до сих пор;
• В пятилетнем возрасте записался в библиотеку. В формуляре вместо подписи помещалось только две первые буквы моей фамилии, потому, что писать я умел только печатными буквами. Дали мне в первый раз три тонюсеньких книжки из серии «Моя первая книга», которые я тут же за дверью прочитал и пришел за другими. Там мне объяснили, что так нельзя, надо хотя бы на следующий день приносить. Так я и стал делать – ежедневно ходил за три километра менять книги. А потом всё – детство закончилось.
В шесть лет добровольно пошел в школу.
P.S. тут многие подумали, что меня отец своим ремнём "воспитывал". Не, ему некогда было, всё на маминых плечах было, спасибо ей!
Первая школа.
В детстве с событиями у меня проблем не было. Только за десять лет учёбы я сменил восемь школ. Практически каждый год я был в классе «новеньким». Не знаю почему, но во всех школах я сразу же обзаводился друзьями, драться за «место под солнцем» не приходилось. Не, ну, конечно, иногда дрался, но это так, по мелочи. Некоторые школы ничем особым не отличались, некоторые чем-то запомнились.
Естественно, первая моя школа в хуторе Терновка, ходить в которую приходилось через степь за три километра. Первые полгода нам разрешалось только карандашами пользоваться, никаких чернил и ручек. Сначала учили в специальных тетрадях для первоклашек писать (ровненько и старательно) палочки, крючочки, кружочки для того, чтобы выработать каллиграфический почерк. У некоторых такой почерк на всю жизнь сохранился, у моей жены покойной, к примеру. Учили буквы и складывать их в слова (мне это было неинтересно, я всё это умел). А некоторым давалось с трудом. Я уже писал, как мой одноклассник Федя Чечёткин не мог буквы п-е-т-у-х прочитать. Вернее, буквы он читал, а слово-то «кочет» получалось, потому что эти буквы стояли под рисунком петуха, а по-местному это кочет.
Ещё я за тот год научился многим навыкам, полезным и не очень. К примеру, научился ловить сусликов, снимать с них шкурку, это во взрослой жизни не пригодилось. А вот умение ездить на велосипеде до сих пор нужно. Я, один из первых в Кронштадте, ещё в десятом году нынешнего века приобрёл электровелосипед, самый удобный транспорт для нашего острова и до сих пор на нём езжу. Научился ловить рыбу, пытался научиться курить, за что был нещадно выпорот мамой (надо было ей посильнее меня пороть). Этого маминого урока мне хватило лет на двенадцать, даже чуть больше. Что ещё?
Перед школой мама мне сшила мне первые в моей жизни брюки с карманами, до этого ходил или в шароварах из ткани разной толщины или в шортах с помочами. А тут - карманы, в которые можно и руки засунуть, и многое нужное положить.
В первый класс я всем на зависть ходил с отцовским кожаным офицерским планшетом. Молодёжь, не путайте со своими гаджетами. Тогда планшет был непременным атрибутом строевого офицера и символом, его качество говорило о статусе владельца. У отца был как он называл его «ротный», это по комплектации, видимо. В общем, это была очень удобная, хорошо продуманной конструкции, наплечная сумка. Носилась на кожаном ремешке через плечо, кроме этого было предусмотрено крепление к поясному ремню.
Внутри было много разных отделений, приспособленных для всего, что там должно храниться. А там много чего должно быть -компас, курвиметр, топографические карты(в специальном кармашке с окошком, закрытым прозрачным плексигласом), фонарик, нож перочинный, цветные карандаши, офицерская линейка и прочее. Поначалу я почти всё это носил, но потом, когда у меня пропал во время перемены курвиметр, потом ещё что-то, я стал носить только то, что нужно для учёбы.
А во второй класс я уже пошел в городе Сталинграде в школу номер 42. Но это уже другая история.
Вторая школа.
После каникул, которые я провёл по очереди, сначала у дедушки во Фролово, потом у другого - в Иваново, мы переехали в Сталинград. Дедушка Григорий Фёдорович свозил меня на лошади в свои родные места, хутора Теркин и Орлиновский. Ехать было вроде недалеко, немногим больше сорока километров, но дорога шла (да и сейчас идёт) по пескам. Дело в том, что там находятся так называемые Арчединско-Донские пески - самая большая пустыня в Европейской части России. Её-то мой дед после войны десять лет засаживал соснами, когда работал лесничим. Мальчику (коню дедову) дорога была нелёгкая, но знакомая, ведь он тоже родом был из тех мест.
Ехали долго, в самую жару у какого-то озерка остановились, искупались. Я на Мальчике верхом покатался, пообедали, потом, когда жара немного спала, поехали дальше. За время дороги дед научил самой длинной песне (с его слов) в мире. Называется «Гвоздик». Слова (вернее, слово) очень простые. При выезде из дома запеваешь: «Гво-о-о-о-о-ёо-ёо-оё-ёё» и так далее, А перед приездом в пункт назначения заканчиваешь: « - здик!» Очень содержательная и длинная песня. В хуторах Теркине и Орлиновке с дедушкой ходили по многочисленным родственникам, там у него два старших брата жили - дед Саша и дед Вася и их дети и внуки, мои дяди, тёти, братья и сёстры. Не помню, сколько дней дедушка отмечал встречу со всеми, я в это время играл со своими ровесниками во всякие игры. Обратную дорогу я почти всю проспал в телеге с сеном для Мальчика.
В Иваново мы поехали с мамой и младшим братом, потому что отец сдавал экзамены в Высшую партийную школу в Сталинграде. Дедушка Саша встретил нас в Москве на Казанском вокзале. Очень хорошо помню поразившую меня обстановку на нём. Огромные толпы пассажиров, бегущие носильщики с тележками, нагруженными горами чемоданов, узлов и постоянно кричащие: «Поберегись!». Я по сию пору так говорю (не кричу), когда мне надо где-то пройти через мешающих людей. А ещё меня удивили цыгане, которые целыми таборами сидели по всем углам. И узбеки в ярких полосатых ватных халатах (несмотря на лето). В Иваново постоянно ходили по нашим родственникам и маминым подругам. К кому бы не пришли, первый вопрос: «Чай будете?». Тогда это была целая китайская церемония с самой красивой посудой (чтобы гостей порадовать) со всякими плюшками-пирогами, с различными вареньями. Больше нигде и никогда не пробовал такого ароматного чернично-земляничного варенья.
И, как положено, первого сентября я пошёл во второй класс, в школу номер 42 города Сталинграда. Поселились мы вчетвером в маленькой комнатушке в частном доме у отцовского двоюродного брата. Жили на улице Енотаевской с видом на большой, без единого дерева, поросший бурьяном бугор. Как оказалось, это Мамаев курган. Почти все воспоминания того года у меня не про школу (обычная школа, обычные ученики). А вот про поиски как сейчас сказали бы «артефактов» времён войны запомнилось. Местные пацаны после знакомства сразу же стали хвастаться своими «богатствами». Чего только у них не было! Патроны всех видов и калибров, порох (тоже разный - и квадратиками, и макаронами и в шелковых мешочках, миномётный). Оружие тоже всякое, и наше, и трофейное, в большинстве своём ржавое, непригодное для стрельбы. Годное у них сразу отбирали старшие или взрослые.
Как мне сразу рассказали и показали, искалось всё в балках вокруг Мамаева кургана, потому что на сам курган опасались ходить. Там постоянно работали сапёры, везде стояли таблички «Проход запрещён. Мины». Почти каждый день взрывы раздавались. Рассказали о своих друзьях и знакомых, покалеченных при этих поисках. Скоро и я к поискам подключился.
Спереди, на грудной клетке у меня небольшой горбик, появившийся как раз в то время. По улице Енотаевской, где мы жили, проводили газопровод. Прямо посередине улицы работал траншеекопатель, за которым постоянно шла стайка ребятишек, внимательно наблюдавшими за землёй, идущей в отвал. В этой земле попадалось много интересных вещей – различное оружие (разной степени сохранности), боеприпасы, останки бойцов (наших и немецких), предметы формы и снаряжения и т. д. У меня скопилась целая коллекция, в которой отец регулярно проводил "ревизию", удаляя из неё наиболее опасные вещи. Гордостью моей был ручной пулемёт Дягтерева практически в рабочем состоянии (только ствол был погнут и патроны отец из диска вынул). Он же мне рассказал, что ствол у этого пулемёта сменный (меняется при перегреве) и я решил найти нормальный ствол, чтобы можно было пострелять. На поиски я отправился вдоль траншеи, в которой уже была уложена большая газовая труба, надеясь где-нибудь увидеть пересечение с окопом или блиндажом и там начать раскопки. И вот, в одном месте в стенке увидел останки немецкого солдата (определил по каске) и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть. В это время стенка траншеи обвалилась, и я полетел вниз головой на трубу. В результате я получил сотрясение мозга и трещину в грудной клетке, которая потом превратилась в нарост на кости. Мне он не мешает и только прощупывается рукой.
Ещё с тех времён мне запомнилось еженедельное посещение с отцом городской бани. Насмотрелся на всю жизнь на татуированных мужиков и на покалеченных. Ведь большинство тогдашних мужчин прошло войну (или лагеря). И то, и другое оставило на них свои отметины на всю жизнь.
И ещё один случай запомнил. По дороге в школу мы каждый день проходили мимо трамвайной остановки, она была деревянная, зелёного цвета. И однажды зимой проходим и читаем вырезанную ножом надпись: «Надо зарезать Хрущёва, будет больше мяса». Буквы были большие и глубоко вырезанные (кто-то всю ночь трудился, очевидно). Хорошо читаемые, в общем. Дня через два или три идём из школы и видим, что два милиционера закрашивают чёрной краской эти буковки. В результате получилась та же самая надпись только написанная чёрной краской. Думаю, что им был приказ закрасить буквы, а не надпись.
Да, вот ещё. Почему-то, в той школе второклассников, отличников учёбы в мае приняли в пионеры. В их числе и меня. Я не знаю, был ли у пионеров возрастной ценз или нет, но так получилось, что я в восемь лет одел пионерский галстук. И ещё дали путёвку в пионерский лагерь. Помню, как я плакал на верхней полке в поезде, который впервые в моей жизни меня от мамы увёз. А лагерь был в двухстах километрах от Сталинграда на реке Медведица. Красивейшее место. В этом году мы с внучкой купались в этой реке чуть ниже по течению от того места где был лагерь. В лагере я гордо носил пионерский галстук, не ведая, что мне это недолго делать.
А после лагеря мы уже всей семьёй поехали к прадедушке в станицу Арчединская, которая опять же! на этой реке стоит. Там я почти профессионально научился ловить голавлей, и с отцом ловили огромных чебаков (лещей). В августе мы переехали (сняли жильё) на улицу Ленинградскую всё в том же Сталинграде и я пошёл в очередную (третью) школу номер 67.
Третья школа.
Вот эта школа мне ничем практически не запомнилась, кроме, пожалуй, первого дня в ней. Как я уже говорил, в предыдущей школе меня приняли в пионеры и, естественно, первого сентября я пришёл на линейку в наглаженном мамой красном пионерском галстуке. И там выяснилось, что в стройных рядах третьих и четвёртых классов я был единственным пионером. После линейки какая-то женщина подошла к моей маме, поговорила с ней. И мама потом подошла ко мне и сняла с меня пионерский галстук. Помню, я навзрыд плакал. А среди одноклассников за мной кличка «пионер» закрепилась.
Тот район в Сталинграде назывался «Дар гора» (говорят, что сто лет тому назад она называлась «Вор гора»). Самая главная достопримечательность, которая была недалеко от нашего дома - рынок, который так и назывался «Дар гора». В будние дни там ничего особенного - пыльная или грязная территория, в зависимости от погоды и времени года. Несколько «забегаловок», возле которых толкались инвалиды всех мастей, местная шпана и урки (уголовники).
Никаких волонтёров или кого-нибудь ещё, помогающих инвалидам я не видел, да их и не было. Народ даже как-то брезгливо к ним относился, хотя все понимали, что это солдаты не так уж давно закончившейся страшной войны. Наверняка среди них были и те, кто Сталинград защищал. Но, у ни кого из них не было наград, свои ордена и медали они уже давно продали и пропили. Больше всего наше мальчишеское внимание привлекали безногие, которые передвигались на самодельных деревянных площадочках с колёсами из подшипников. Подшипники эти очень громко гремели на асфальте.
Кстати, у некоторых мальчишек были деревянные самокаты, и их подшипники точно так же гремели. Летом я был у дедушки, который из дерева всё мог сделать. Он с детства мастерил для меня всяческое оружие - сабли, мечи, рогатки, пистолеты, стреляющие горохом, луки, арбалеты. Мне все уличные пацаны завидовали. А про самокат сказал, что сделать-то его не проблема, только где будешь кататься? На всё Фролово где он жил, одна улица асфальтированная, остальные или булыжник, или вообще без всякого покрытия.
А по воскресным дням на этот рынок съезжались все жители Сталинграда, которым надо было что-нибудь купить или те, кто желал что-то продать. Торговали там чем угодно - одежда, обувь, мебель, различная хозяйственная утварь. И мы, мальчишки с интересом всё это рассматривали. Кроме этого, на рынок собирались всякие блатные и приблатнёные, карманники, которых регулярно били, если ловили. И всякие «аттракционы» , вроде «напёрсточников». Этих было несколько разновидностей, некоторые с картами, другие с верёвочкой, Дурилки, в общем, но нам было интересно.
Что ещё. Поиском оружия тут практически никто не занимался, район был большой и на город-то мало похож, сплошные частные дома, до ближайших оврагов далеко было. Зато два кинотеатра рядом, «Мир» и «Гвардеец» в которые я часто ходил, когда мне пятьдесят копеек удавалось скопить. А копейки (это основное, зачем мы на рынок ходили) мы находили возле каких-нибудь питейных заведений на рынке. Купюры тогда были очень большого размера, их не теряли, а вот монетки - попадались.
Кстати о жилье. В тот год мы жили в очень больших апартаментах. Снимали полуподвальное помещение под частным домом. Площадь была около семидесяти метров, без всяких перегородок (исключая самодельную ширму в углу, где стояла родительская кровать). Мы с братом спали в другом углу, это вроде «детской комнаты"). В правом углу от входной двери была «кухня». В кавычках, потому что в то время кухня была в любом месте, где стоял керогаз или примус, на которых готовили пищу. Там же стоял кухонный стол, который наш дед сам смастерил. И в четвертом - стол, за которым мы ели и я домашние задание готовил. Всё. Кроме этого у нас была тумбочка, привезённая из Армении, этажерка с книгами и моими учебниками и сундук, который маме на свадьбу подарили. Изначально у него был замок с музыкой, которая играла при открывании, но я его благополучно сломал, когда изучал устройство. Мебели мало, конечно, но зато было легко переезжать с место на место. А ведь к тому времени это было уже шестое жильё для моих родителей.
Тот год ещё мне запомнился тем, что я больше месяца прогулял из-за болезни. Мы с братом где-то подобрали маленького котёнка, принесли его домой и от него подхватили стригущий лишай. Не знаю, как сейчас, а в то время эту болячку лечили самым современным способом - облучением головы «кобальтовой пушкой». Мне четыре сеанса сделали, облучили голову со все сторон. Очень хорошо помню, что мне всё тело закрывали свинцовыми покрывалами, все врачи тоже были в свинцовых фартуках. Через несколько дней все волосы с головы выпали, намазали мне её какой-то мазью, нацепили специальную шапочку и я месяц в ней ходил повсюду, кроме школы, от которой меня освободили на время лечения.
Так как я был уже самостоятельный (всё-таки девять лет), то был предоставлен сам себе, ездил в центр Сталинграда, ходил в планетарий несколько раз, все картины на потолках и стенах железнодорожного вокзала рассмотрел. Там нарисованы эпизоды Сталинградской битвы. Много раз был в музее обороны Царицына и Сталинграда, где тоже изучил все экспонаты. В общем, развлекался. Записался в городскую детскую библиотеку, в дворце пионеров - в кружок выпиливания и выжигания по дереву. Через месяц сняли с меня эту шапочку, а там вылезли волосы, как у ёжика - жёсткие и непокорные. Я потом много лет ходил с торчащими во все стороны волосами. Даже одно время носил кличку «ёжик». Каникулы я не помню, где проводил. А августе мы переехали (сняли жильё) на улицу Анри Барбюса всё в том же Сталинграде и я пошёл в очередную (уже четвёртую) школу номер 57.
Свидетельство о публикации №226111700132