Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Башня
Чужие
Отец умер, не дождавшись мая. Вскоре оказалось, что жить в знакомой с детства квартире в Сивцевом Вражке Люба больше не сможет. Сумрачные, чужие, равнодушные люди, куря и что-то сухо оценивая, опечатали мебель.
Любе было тринадцать. Она точно знала, что осталась одна.
Ее приютила семья гимназистской подруги. Однако эти люди были столь вымученно любезны и театрально добры, что недолгая жизнь с ними превратилась для Любы в странную пытку.
У нее оставался загородный дом. Дедушкин. Где она когда-то счастливо проводила летние дни с живыми родителями.
Как ни странно, до сих пор еще никто не заговаривал с Любой о ее дальнейшей судьбе. Она сама никого не спрашивала. Из чужих разговоров она что-то слышала про решение сиротского суда, про скорое назначение опеки. Люба догадывалась, что будет у кого-то жить и где-то учиться – но уже очевидно не в лучшей во всей Москве Алферовской гимназии, деньги за которую мучениями отца она исправно вносила каждые полгода. Теперь этих денег не было.
В первый день июльских каникул Люба решилась. Не сказав никому ни слова, она собрала вещи. Карманных денег хватило, чтобы купить билет на поезд.
Она поехала в Антипово, в свой дом. Юное воображение рисовало скорбно-лирические перспективы отшельнической жизни. Она не смела сомневаться, что это оставался именно ее дом. Усомниться – значило предать себя, предать детство, предать покойных близких, предать последний очаг.
Лето за окном улыбалось, как ни в чем не бывало.
Плыло цветущее великолепие трав и золото ржи. Бежала пышная, как-то неестественно сверкающая в лучах лесная зелень. А в безоблачном небе сияло, заливаясь, знающее обо всем испокон веков и испокон ко всему равнодушное солнце.
На коленях у Любы стоял саквояж с небольшим кожаным альбомом и пеналом внутри.
Под скамьей – отцовский чемодан со всем остальным ее имуществом.
Приковав взгляд к крохотной, едва ползущей и подмигивающей на горизонте золотинке церкви, Люба думала об отце.
В последний год она точно знала, что он умрет, хоть и запрещала себе в это верить. Папа был плох. Он много пил, страдал от творческого и профессионального бесплодия, глупел и увядал на глазах.
– Сатрапы! Россия будет свободной!
Ночные блуждания по кабинету, звон и грохот от ударов по столу. Утром слезы по умершей много лет назад жене, которую Люба помнила смутно, как нежное сновидение.
– Мои студенты меня предали! Мой Иоанн! Мой Петр! Мой Иуда!
Днем лихорадочное царапанье бумаги пером, попытки написать новую главу давно заглохшего романа или какой-нибудь яростно-издевательский фельетон в оппозиционную газету.
Потом приступы стыда и черной меланхолии. Рюмка. Проклятия кредиторам.
Ночью снова блуждания.
Вот и все, что от него осталось.
Люба даже содрала ярлыки французских и итальянских гостиниц с чемодана. Просто чтобы забыть, кем когда-то был его хозяин.
Выйдя на знакомой станции, Люба взяла извозчика и где-то спустя час в печальных красках и тенях догорающего дня увидала свой дом.
Дом выглядел не просто покинутым. Дом был мертв. Как и все.
Люба отперла дверь, прошла через полутемную прихожую. Опустилась в кресло в гостиной.
Стояла абсолютная тишина. Даже старинные стенные часы позабыли свой привычный стук.
Дом, как и любой покойник, мало походил на себя при жизни.
Люба не выдержала и пошла в сад.
Сад был живым.
Вот две яблони, меж которыми раньше был натянут гамак. В сумрачной листве дальнего дуба (то ли в кроне липы позади него) бесстрастно куковала поздняя кукушка.
С какой-то странной отрешенностью Люба подумала, что здесь ей придется умереть с голоду. Либо вернуться в Москву.
У нее почти не было денег. С собой она взяла лишь морковку и пару завернутых в газету сандвичей. Яблоки и ягоды созреют нескоро.
Чтобы разбить огород требовались мастерство и знания, о которых она, по очевидным причинам, не имела никаких представлений.
Был и третий путь.
Люба точно знала, как и где она это сделает.
Неподалеку, за деревней, на поросшем реденьким лесом холме безмолвным призраком стоял бывший женский монастырь. От него остались только каменные стены. Все остальное сто лет назад сжег и разграбил отступавший Наполеон. И главная башня.
Любимая башня – на которую она не раз взбиралась, чтобы побыть одной или запечатлеть в альбоме прекрасный пейзаж (способность к графике была небесным даром Любы). Упасть с этой башни – означало верную, мгновенную и весьма красивую смерть.
«Сброшусь!» – коротко записала Люба в альбоме, служившем ей также дневником.
Впрочем, именно этот акт можно было откладывать до самого последнего предела.
Она провела одна на даче трое суток. Дни были обманчиво светлы, теплы и красочны, точно лживые сновидения. Ночи полны сдавленного ужаса и невыносимой, как тошнота тоски.
Как ни странно, все это время ее почти не мучил голод. Она даже отказала соседям, позвавшим ее на чай.
На вопрос: «А где ваш папенька?» бросила короткое: «Умер».
Сосед, профессор Федосевич и его жена, стоя поодаль, видимо не расслышали. По крайней мере, никакой бури испуганных расспросов ее ответ не вызвал.
Как-то после полудня, когда мощная гроза принесла с собой холод и сырость, Люба увидела коляску с городским семейством в ней, неспешно катившую по мокрой улице в направлении ее дома.
У калитки экипаж остановился.
Приятно одетый, сухопарый, похожий на европейца муж, с посеребренной сединою бородкой, в насмешливом пенсне и с цепочкой поперек жилетки.
Жена в белом платье и плетеной шляпке, с неулыбчиво-бледным, остроносым лицом.
Двое сыновей. Старший был, кажется, одних лет с Любой. Младшему – лет семь. Оба светловолосы.
– Та-ак… Я вижу, нас здесь ожидают! – воскликнул отец семейства, приподняв пенсне.
Они выбрались из коляски. Извозчик умело подхватил два тяжелых, громоздившихся сзади чемодана, затем позвякивающий велосипед на больших и тонких, как цирковые обручи колесах.
– Это его дочь? – вполголоса спросила мать, холодно взглянув на Любу.
– Очевидно.
Отец покачал головой и сладко улыбнулся.
– Любонька, мои соболезнования!
Люба не стала благодарить (в конце концов, она понятия не имела, кто перед ней) и лишь вежливо поздоровалась.
– Марья приедет – вели ей осмотреть весь дом. Мыши, крысы – не дай бог, – так же в полголоса промолвила мать, когда они, миновав Любу стали подниматься на крыльцо.
– Машенька знает.
– Машенька – голова садовая!
Старший сын на миг остановился перед Любой, смерил ее апатичным взглядом.
Люба не могла не отметить, что он был очень хорош собой. Стройный, худощавый, с безукоризненно правильными чертами лица, с доставшимся от матери заостренным носом, узкими скулами и серо-голубыми, сквозящими, впрочем, каким-то стеклянно-рыбьим высокомерием глазами.
На нем был светлый летний костюм, со щеголеватой кепкой, какие носят летом англичане.
Одной рукой он катил велосипед, а в другой нес бамбуковую удочку и короткое духовое ружье.
Похожий на него внешне младший брат прошмыгнул мимо ног Любы.
Семейство Карловых – дальние родственники, о которых Люба порой слышала и которых, кажется, видела, но лишь в самом раннем возрасте, с толком и с расстановкой изучали свой новый дом.
В том, что это был (и возможно уже давно) их дом, сомневаться не приходилось.
Присяжный поверенный из Рязани, Александр Петрович Карлов, троюродный брат отца, все это время великодушно спасавший его (а, значит, и Любу) от полного краха.
«Дядя Саша! Как же ты можешь не помнить?!»
Его жена, Елена Гюнтеровна и сыновья: Вадим и Алеша.
К вечеру приехала служанка Марья (по-коровьи молчаливая, краснощекая девка) и дом зажил новой жизнью.
– Ваня! Слышишь ли ты меня? – восклицал Александр Петрович за ужином, подняв рюмку. – Родной мой Ваня! Если б ты только знал, сколько б я отдал, чтобы присутствовать при твоем погребении! Но я… я не мог! Только не в этот день! Ваня! Моими усилиями невинный, добрейший, подло оклеветанный человек избежал-таки Сибири! Я вырвал его из пасти рока! Ты должен это оценить! Я позабочусь о твоем наследии и оберегу твой род! Покойся же с миром, мой милый Ваня!
Он снял пенсне и вытер глаза.
Марья начала разливать из самовара чай.
– А знаете что, юная барышня, – промолвил Александр Петрович (слезы его высохли так же послушно и мгновенно, как и набежали). – Мы ведь можем вас с радостью взять под опеку!
Елена Гюнтеровна косо взглянула на него.
– Не правда ли?
– Александр Петр…
– Можно «дядя Саша».
– М-м… я… – Люба смутилась и потупила взор.
– Да-да, конечно же. Тебе нужно это обдумать.
Люба заметила, как старший Вадим украдкой криво усмехнулся.
– Вернешься в свою квартиру, – продолжил дядя Саша, дунув на чашку. – С долгами разберемся – решали вопросы, дело знаем-с!
Люба не без искренности поблагодарила его, но так и не смогла поднять глаза. На нее напала страшная скованность. Словно ей отчаянно не хватало какого-то предмета одежды, и все вокруг это видели.
Она вдруг осознала, что стала гостьей в собственном доме. Еще утром мертвый дом оказался жив. Просто он подобно Искариоту, по-тихому обо всем сговорился с новыми владельцами и разыграл перед ней, Любой, этот гадкий спектакль.
Она легла спать, слыша за стеной разговор мальчишек.
Сатана
На следующее утро Люба не могла отделаться от странного чувства: ей казалось, что дом наполнил какой-то новый, чуждый, не очень приятный запах. При виде незваных сожителей у нее невольно стискивались зубы, и начинало давить в висках. Однако она не смела подать виду.
Александр Петрович, со своей маслянистой улыбкой, вызывал в ней настороженное недоверие. Елена Гюнтеровна напоминала громадную колючую ледяную сосульку, к которой не стоило и приближаться.
Вадим и Алеша… Кажется, это были две противоположные натуры. Разные, насколько это вообще можно себе представить.
Алеша был тих, молчалив, застенчив, говорил только себе под нос и жил, потупив взгляд.
Вадим же почти что с первого дня стал для Любы кем-то вроде Дракулы или мистера Хайда из любимых английских ужасов.
Кто он такой – ей стало вполне ясно, когда за завтраком произошла гадкая и леденящая своей житейской обыденностью сцена.
Вадим (единственный кто явился к столу в пижаме и, кажется, даже не умывшись) скривил рот, попробовав на вкус варёное яйцо.
– Всмятку?
– Ась? – испуганно обернулась к нему Марья.
– Что за гадость?!
– Да... п-право ж...
– Сколько минут варила? – процедила Елена Гюнтеровна, брезгливо взглянув на собственное яйцо.
– Сама жри, чёртова кукла! – огрызнулся Вадим.
Он швырнул на стол салфетку и, шлепая босыми ногами, вышел из комнаты.
Александр Петрович деланно хмуро поцокал языком.
– Ужасно... – промолвила Елена Гюнтеровна, адресуя свои слова ни то сыновей выходке, ни то бестолковости Марьи, ни то мигрени, одолевавшей ее поутру.
Люба тихо опешила. В этой сцене было непостижимо все!
Вадим жил какой-то своей энергичной, диковатой и злой жизнью.
Он гонял на велосипеде, сводя с ума деревенских псов и заставляя старух креститься при виде «чертовых колес» (местные мальчишки, напротив, тут же прониклись к нему бойким интересом), стрелял ради забавы птиц на телеграфных проводах, по-братски изощренно унижал Алешу, перерыл дедушкину библиотеку в поисках приключенческих романов.
Его отношение к Любе было сродни отношению к неодушевленному предмету. Впрочем, лишь до поры.
На третий день вечером Люба застала Вадима в кресле, небрежно листающего бесценного «Фауста» в позолоченном переплете.
– Что за бред… Бедный Гете!
Он бросил книгу на пол.
– Здесь есть Майн Рид или Герберт Уэллс?
Люба покачала головой.
В шкафах были Дюма и Шелли, но ей не хотелось задаром его радовать.
Вадим встал и двинулся к двери.
– Подними книгу, – мягко, но настойчиво велела Люба.
– Сама подними. Она же твоя!
Люба смолчала бы, но тут она увидела другую книгу, валявшуюся на ковре обложкой вверх. Это было выше ее сил.
– Свинья!
Вадим улыбнулся и подошел к ней вплотную.
– Как?
– Свинья, – повторила Люба, но уже не столь уверенно.
Молниеносная затрещина обожгла ее правую щеку. Она задохнулась, не в силах даже закричать. Ноги сами подкосились, и Люба очутилась на полу.
– Кто тут свинья?! В зеркало на себя взгляни! – прорычал Вадим. – Дочка пьяницы!
Он взял «Фауста» и дважды огрел им Любу по лицу и по голове. Потом с галантным поклоном вернул книгу в шкаф.
Люба не сразу пришла в себя. Она машинально поднялась на ноги, взяла вторую книгу и тоже поставила на место.
Потом спустилась на первый этаж. Прошла в ванную и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Нос остался цел.
Она не была свиньей! Ее можно было бы назвать полноватой, но черты ее лица были все же правильны и миниатюрны, хоть и не сияли особой девичьей красотой. В них было что-то кукольное, но притом каменно-строгое. Несмотря на рыжеватые волосы и ненавистные веснушки.
Так или иначе, но слово для атаки было выбрано крайне неудачно. Она сама подставилась!
– Люба Утехина… дуреха! – прошептала она, глядя себе в глаза.
«Утехина!»
Судьба также не наградила ее благозвучной фамилией.
«Впрочем, бывают и хуже…»
Ей вспомнился обладатель одной очень схожей фамилии, папин знакомый: ни то писатель, ни то поэт, который в прежние времена захаживал к нему выпить по рюмке, орал в гостиной свои стихи и всякий раз что-то клянчил, настаивая на том, что «однофамилец – это чепуха, а роднофамилец – суть есть знак божий, Иван Николаич!»
Раскрыв свой альбом-дневник, Люба оставила в нем краткую запись: «Вадим – свинья!»
Вражда началась. С этого вечера Вадим исправно причинял Любе массу гадостей, не заботясь о поводах.
Он отпускал в ее адрес мерзкие шутки и комментарии, пихал, давил в дверных проемах (во всем этом у него был, кажется, огромный опыт) а один раз, тоже при встрече в библиотеке, пребольно оттаскал за щеку.
– Вы сегодня еще жирнее, чем обычно мадмуазель Утехина! Как так вышло?
Люба никому не жаловалась. Отчасти из-за отсутствия привычки. Но главным образом потому, что никому не доверяла в доме.
Ни в одной из прочитанных книг она не встречала столь вопиющего варварства в быту приличной семьи. Негодяю следовало дать отпор, но Люба не представляла, как это сделать. Она в жизни ни с кем не дралась. Кроме того, при встрече с Вадимом ее всякий раз охватывала нервная оторопь. Не осознанный страх. Но какая-то сковывающая тупая растерянность, как при встрече со змеей.
«И все-таки, почему же он так гадко красив?»
Эта мысль никак не оставляла ее ум.
По очевидным причинам Люба старалась меньше бывать дома. Она ходила на реку, в поля и к башне. Пыталась рисовать, но вдохновение и творческий азарт никак не оживали в ее душе.
И все же она наслаждалась. Великолепие пейзажей – родных, знакомых до мельчайших деталей и, притом, непостижимых, по-прежнему будоражило ей сердце. Люба обожала природу, обожала лето, обожала Россию. Она не могла понять, как возможно не любить хоть один элемент этой святой троицы.
Не любить природу – означало быть ее отверженцем. Не любить лето – означало быть бездушным слепцом. Не любить Россию могли только очень страшные люди, которым, кажется, Тютчев придумал имя: «русофобы». Папа, обладавший весьма специфическим, но искренним и глубоким чувством патриотизма, порой срывался на них.
«Папа…»
В те дни Люба начала общаться с ним через дневник. Она прямо, обращалась к отцу, словно он мог ее читать, пребывая в ином мире. И ждала ответов. Конечно же, неявных, зашифрованных в сверкании паутинки, в полете шмеля или в журчании речной воды. Как это бывает в красивых рассказах.
Но ответов не было.
Однажды на закате, сидя, как в кресле, в шуршащем стогу посреди луга, Люба увидела дым – тонкой седой струйкой тот поднимался в небо за темнеющим перелеском.
Этот дым зажег в ней смутное любопытство, и она направилась к нему. На какой-то миг ей подумалось, что она непременно увидит одинокого охотника, с трубкой, двустволкой и красивым породистым псом, разведшего на ночь костер.
Однако ей открылось совсем иное. На лугу стояли крытые кибитки. Какие-то пестрые, черноволосые люди, женщины в цветастых юбках и платках. Рядом паслись лошади. Смуглые, босые, крикливые дети боролись на траве и по-дикарски ловко ходили на руках.
Люба содрогнулась. Она отступила в заросли, потом, придя в себя, быстро зашагала прочь, в надежде, что никто из пришельцев ее не видел.
Троглодит
– Сказывают, цыгане к нам пожаловали! – бодро за обедом возвестил Александр Петрович. – Да-с! Вечером, стало быть, костры, музыка, пляски… а ночью – разбой, конокрадство или, не дай бог, чего похуже. Алеша! Имей в виду, ты за себя в ответе!
Алеша робко кивнул и уткнулся в свой суп.
– Марья… г-героин! – пробормотала Елена Гюнтеровна, у которой снова задергалась левая скула, и стиснулись зубы.
Служанка подоспела с ложкой и лекарством.
– Тебе, по-моему, от него только хуже.
Жена проигнорировала замечание.
– Я, все-таки, настаиваю, чтобы ты еще раз сходила к Розенфельду. Он не шарлатан! При таких рекомендациях, знаешь ли…
Елена Гюнтеровна, вздохнув, красноречиво отгородилась от мужа ладонью, как ширмой.
Повисло неловкое молчание.
Наконец, Александр Петрович, побарабанив пальцами по скатерти, решил вновь оживить обстановку.
– Ну-с! Любовь Ивановна! Вы так и молчите, ничего про себя не расскажете. Мне, как вашему, в некотором смысле, новому отцу небезынтересно, как вы видите свое будущее?
– Не знаю.
– Неуд! Должны уже знать! Или хотя бы прикидывать. Вы мать или амазонка?
– Хочу стать художницей, – честно ответила Люба.
– Хм! Вот как? Ну что ж… Живопись – великое искусство!
– Я график.
– Графичка! – шепотом фыркнул Вадим.
– Великолепно! Хотя женщина-художник – это еще недавно было чем-то из рода фантастики. Ну так, все же, на дворе двадцатый век! Есть же уже эта наша вундеркинд… точнее сказать, вундермедхен Сребренникова.
– Серебрякова, – поправила Люба.
– Да-да. Сама себе муза!
– А еще были Сухово-Кобылина, Поленова.
– Э-э… как?
– Сухово-Кобылина и Поленова.
– Хм! Про художника Поленова я знаю, а вот про Поленову… Впрочем, каюсь, не эксперт! Последний раз бывал на выставке, кажется, еще в годы холостяцкого эпикурейства.
Марья подала чай с мармеладом, и Любе показалось, что разговор вот-вот заглохнет естественным путем. Она ошиблась.
– Не покажете ль свои работы? – улыбнулся Александр Петрович, пригубив чашку.
Вадим косо взглянул на него, словно отец предложил сущую пошлость.
Люба мотнула головой:
– Нет.
– Хм-хм…
Люба хотела поскорее допить кипяток и уйти.
– А что вы предпочитаете рисовать? Портреты, ландшафты?
– Пороки.
Это слово само сорвалось у нее с языка, хоть и было стопроцентной неправдой.
Все, что интересовало Любу – это пейзажи и архитектура.
– П-пороки?
– Да.
– А… какие, позвольте узнать?
Люба выразительно обожгла его взглядом:
– Лицемерие.
Перевела взор на Вадима.
– Хамство, подлость.
Посмотрела на Елену Гюнтеровну.
– Трусливая гордыня.
Косо взглянула на Марью.
– Тупость.
Елена Гюнтеровна по-рыбьи разинула рот, потом, содрогнувшись, резко встала. Плеснула Любе чаем в лицо – к счастью, больше половины расплескалось по скатерти.
– Др-рянь! Вон отсюда!
Люба удалилась, клокоча изнутри веселым бешенством. Ей, очевидно, предстояло пожалеть о своей выходке. Но потом…
Она закрылась у себя в комнате до следующего утра. Встав с рассветом и незаметно умывшись, ушла из дома на целый день.
Вероятно, дома без нее разразился какой-то новый скандал, никак с нею не связанный. Вечером никто ни с кем не разговаривал. Даже Вадим не попадался на глаза.
Люба страшно проголодалась, но не могла унизить себя просьбой. Она вновь уединилась наверху и спустилась в гостиную только ближе к ночи. Марья в кухне мыла посуду после ужина.
– Вам покушать бы, – сухо, но без пренебрежения обратилась она к Любе.
Люба вспомнила, что служанка также вошла в число ее мишеней. Ей стало стыдно. Впрочем, ее тут же осенило, что малограмотная девка, очевидно, просто ничего не поняла.
Она попросила у Марьи яичницу с сандвичами.
Следующие несколько дней протекли в тягостном ожидании чего-то особенно скверного.
Карловы не запрещали Любе питаться за их счет, но, по негласному взаимному согласию, она делала это теперь уединенно.
Люба, инстинктивно жмурясь и стараясь не дышать, пробегала дом, как загаженный хлев, чтобы добраться из своей комнаты до выхода или, наоборот – от входной двери до комнаты. Личная спальня и крыльцо – вот и все, что осталось от любимого прежде гнезда.
Радовало лишь то, что Вадим тоже предпочитал волю четырем стенам. На улице она с ним почти не встречалась. В деревне он завел себе компанию каких-то дружков, и вместе они занимались бог знает чем. К его природным талантам, без сомнений, можно было отнести хамелеонью способность сливаться с любой публикой – козырь ловких сыщиков, но чаще всего, вероломных проходимцев.
Июль подходил к середине. К концу каникул Карловы должны были вернуться в Рязань. Но лишь для того, чтобы подготовиться к будущему – Люба в этом уже не сомневалась – переезду в ее московскую квартиру. Александр Петрович уже обмолвился о неких своих связях с кредиторами папы и, судя по его ухмылке, дело обстояло за малым.
Как-то раз ночью Люба долго не могла заснуть. В новой семье было принято ложиться раньше, чем она привыкла.
К тому же ей мешали не очень приятные звуки, шедшие с первого этажа – прямо под ней ночевали супруги Карловы.
В какой-то момент ей показалось, что Елена Гюнтеровна хохочет, но очень скоро смех стал переходить в истеричные всхлипы и причитания.
Они о чем-то разговаривали. Чтобы отвлечься, Люба села по-турецки на постели и стала рассматривать в окно половинчатую луну в призрачно-сизой вуали легких ночных облачков. Луна тоже была одинока.
Елена Гюнтеровна о чем-то сбивчиво и горячо говорила. Вопреки своему обыкновению не подслушивать чужих разговоров, Люба вдруг поднялась с кровати, убрала из-под ног половик и легла ухом на дощатый пол.
К её немалому удивлению, она слышала все так, словно Карловы находились прямо за дверью.
– Я боюсь его! Ненавижу и боюсь... собственного сына! Как мне теперь с этим жить? Отродье!
– Я прошу тебя, не говори так!
– Надо было сделать аборт.
– Лена!
– Я не чувствую своей вины. Я даже не знаю, был ли он когда-то ребёнком? Сколько я его помню...
– Сложный период. Англичане это называют э-э… в общем, вроде как «неуклюжий возраст».
– Это не возраст. Ужасно... Почему он так любит убивать птиц?
– Ну... спорт, азарт. Государи наши тоже любили. Анна Иоанновна, Пётр Второй... Да и нынешний, как поговаривают, большой охотник пострелять галок с балкона.
– И эта ещё... троглодит в юбке! Го-осподи… Как она на нас таращится!
– Дочь алкоголика. Дурная наследственность.
– А ты её – удочерить…
– Оформить опеку. Это другое.
– Я не знаю, что с этим делать! Я не знаю, чем я так провинилась перед богом! Почему я не могу остаться одна?! Да, с Алешей… Я хочу покоя, только покоя и нормального общества! Мне уже сорок пять! Ох… если бы… избавиться…
Любе показалось, что она вновь захохотала.
Гадкий трескучий, как огонь в печке смех.
– Поженить их! Точно! Дать им кусок, и чтоб на глаза больше не попадались! Пусть хоть сгрызут друг друга!
– Хм! Хе-хе! Да уж... Какой-то... междинастический брак выйдет.
– Ну и к черту! Пусть выйдет.
Люба отпрянула от пола. В голове все ходило ходуном. До сих пор, даже узнав близко Карловых, она не смела поверить, что такие родители могут существовать на свете.
«Троглодит...»
Ее трясло от одной мысли о Вадиме. Но сейчас даже он словно отошёл в тень.
Она почти не спала.
Убийство
На следующий день, захватив с собой альбом и пенал, Люба отправилась на реку.
Сидя на низком травянистом бережку, под сенью плакучей ивы, в компании суетливых стрекоз и низко пролетавших над зеленоватой рябью ласточек, она вдруг снова вспомнила про старую башню. Вспомнила, что за время нахождения здесь ни разу туда не поднялась. Хотя прежде это была её любимая обитель.
Быть может, преступный соблазн самоубийства стал для нее незримой преградой?
Люба вынула карандаш, слегка его очинила и стала делать набросок.
Неожиданно для самой себя ей захотелось нарисовать что-то простое и забавное. Портрет тукана, которого она когда-то видела в зоологическом саду.
Этот тукан потом ещё долго не шёл у неё из головы. Она никак не могла поверить, что эта нелепая жёлтая громадина, похожая на какой-то тропический плод, и есть его настоящий клюв. Это противоречило устоям природы. Казалось, хозяева зоосада зачем-то обрядили приличную птицу в циркового клоуна.
Люба так увлеклась, оживляя в памяти и перенося на бумагу этот невероятный клюв, что не обратила внимания на движение в реке.
Вдруг она почувствовала, что не одна.
– Рисуем?
Это был Вадим. Люба содрогнулась.
Он подплыл незаметно, как угорь, и теперь завис в воде в паре метров от неё.
– Как дела, хрюшка?
Люба не ответила.
Вадим подплыл ещё ближе и облокотился на берег. Нагло вперился взглядом в ее глаза.
Люба машинально спрятала под юбку босые ноги.
Испуг от внезапной встречи утроился, едва её накрыло жуткое осознание.
«Он что, совсем голый?!»
Вода была достаточно прозрачна, так что сомневаться не приходилось.
– Умеешь плавать?
Люба молчала.
– Да или нет?
Люба стиснула зубы и не произнесла ни звука.
– Полистал твой альбом, – лениво продолжил Вадим. – Неплохо. Даже кое-где прямо талантливо…
Люба почувствовала, что должна сейчас же встать, обуться и уйти. Но колючие зрачки Вадима пригвоздили ее к месту, как пойманную бабочку.
– А потом вдруг: папа-папа-папа… О-о! Как ты мог меня оставить?! Если б ты только знал…
Вадим пошмыгал носом и патетически закатил глаза. И вдруг, резко подавшись вперед, выхватил альбом из рук Любы.
– Так что, плавать умеешь? – зло воскликнул он.
– Отдай!!! – взвизгнула Люба.
– Сейчас проверим!
Вадим швырнул альбом, и тот, долетев почти до середины реки, шлепнулся на воду раскрытыми страницами.
Люба застыла в оцепенении. Ошарашено посмотрела на Вадима. Хотела схватить его за волосы… Но вместо этого, забыв себя, как была в платье и шляпке, бросилась в воду.
Она умела плавать только по-собачьи, очень медленно и трудно. Течение тоже было медленным, но очень скоро Люба поняла, что шансов спасти альбом у нее нет. Да и было ли теперь, что спасать?
Вадим непринужденно плыл рядом, потешаясь и то и дело плеская ей в лицо.
– Ха-ха! Волна за волной! Морячка Джейн чувствовала, что силы покидают ее. Но продолжала плыть, оставаясь верна своему долгу… – он глумился и дурачился, явно пародируя какую-то приключенческую прозу.
Вскоре Люба ощутила, что ее силы, и правда, на исходе. Один раз в жизни она чуть не утонула и с тех пор хорошо помнила, что это такое.
Она повернула к берегу. Отплевываясь и отчаянно ловя ртом воздух, кое-как поплыла обратно.
Паника охватила все ее существо. Она уже не плыла, а скорее барахталась, едва касаясь дна пальцами ног.
Ей стоило благодарить бога, что река в последние годы сильно обмелела. А также своего мучителя, который, по крайней мере, великодушно не попробовал ее утопить.
Вадим лихо свистнул в два пальца. Затем проворно и умело поплыл к другому берегу.
Как потом увидела Люба, там из зарослей уже показались, гогоча и свистя, деревенские мальчишки, с которыми Вадим (в этом не приходилось сомневаться) несколько минут назад заключил на счет нее подлое пари.
Один кинул в нее палку, но, к счастью, Люба находилась слишком далеко.
Она уцепилась за пучок травы и поняла, что спасена.
Ее обзывали мокрой курицей.
«Альбом!» – с болью подумала Люба, тяжело, как из болота выползая на берег.
В следующие несколько минут она в абсолютном бешенстве проклинала Вадима, чья довольная физиономия торчала из камышей, желала ему адских мук, смерти и сама грозилась убить.
– Бандит! Гадина! Сволочь!
Она вернулась домой в свинцовом молчании и почти не выходила из своей спальни. Убийство альбома-дневника (а это было именно убийство, циничное и гнусное) стало одновременно убийством ее воспоминаний, всего лучшего, что было живо до сих пор на этих страницах.
Люба знала, что должна отомстить. Не ведала, как, когда и каким образом. Она знала лишь то, что способна на это. На самое страшное. В ее жизни вновь зарождался смысл.
Венера
С этого дня Любе стало казаться, что время раздвоилось. Оно ползло отвратительно медленно, когда она изнывала от ненавистного общества и мечтала остаться одна. Оно пугающе ускорялось, едва она осознавала, насколько скоротечен отведённый ей для мести срок.
В глубине души Люба знала, что не должна потакать бесплодным мечтаниям, что шансов осуществить замысел (который еще даже не был замыслом) у нее нет.
Она уже чувствовала свою зависимость от новой семьи. Более того, где-то в самых темных и постыдных закоулках сознания, Люба боялась вновь остаться одна. Боялась, что исчезнут взрослые. Что дом опять станет мертвым и пустым, а ночи наполнятся тёмными призраками. Боялась, что её снова поманит на башню.
Куда она вернётся, когда закончится июль? В голые стены уже не своей квартиры? Что будет там делать?
Она сбежала, ни слова не сказав родителям однокашницы, которые дали ей приют. Которых, надо признать, тоже невзлюбила, сама не ведая, за что.
«...Чем хотеть отомстить и не мочь отомстить...» – мрачно ухмылялся в памяти Гоголь (также отчего-то не слишком-то любимый).
Любе не повезло фамилией, но ещё больше ей не повезло с именем!
«Где я и где Любовь…»
С другой стороны, Люба знала из книг, что месть не бывает запоздалой и никогда не устаревает, подобно креплёному вину. Это воодушевляло её. Ничто не закончится с окончанием каникул!
Тем временем, ее мыслями неожиданно завладела новая напасть. По ночам в доме стали слышаться какие-то шорохи. В потолке и по стенам.
В отличие от Елены Гюнтеровны, Люба ничего особенно не имела против мышей. Но это было что-то покрупнее. Порой ей казалось, что шуршит совсем рядом. Она просыпалась, как от удара, и долго в испуге оглядывала комнату сквозь змеящийся мрак.
Похоже, кроме нее этих звуков не слышал никто.
Люба едва удержалась, чтобы не сообщить за завтраком о крысах, и не изгадить Елене Гюнтеровне самочувствие на все оставшиеся дни.
Но нежелание мараться общением с ней пересилило.
«Пусть сама услышит!»
Потом она решила, что на чердаке, вероятно, поселились какие-то птицы.
Однако это никак не объясняло того, что время от времени источник звуков перемещался к ней в спальню.
А однажды ранним вечером, когда свет падал как-то по-особенному косо, и в нем можно было разглядеть танец золотистых пылинок, Люба заметила в углу под потолком что-то вроде призрачной паутины. Только имевшей странную выпуклую форму.
Скорее даже это было что-то наподобие фигурки из тончайшего стекла…
Люба изумленно разглядывала этот возможный обман зрения. Потом хотела подставить стул, чтобы, встав на него, дотянуться до неведомого предмета пальцем.
Но едва она отвела взор – нечто исчезло. При этом по стене к дверному проему пронесся знакомый шелест лапок.
Люба негромко вскрикнула.
Ночевать в комнате становилось теперь откровенно не по себе. Рассказать об увиденном – означало объявить себя сумасшедшей, со всеми последствиями. Просить другую спальню – глупо и унизительно.
Люба не верила в духов, хоть и не была убежденной противницей мистики. Но увиденное и услышанное сейчас могло поколебать чей угодно скептицизм.
«Чертовщина…»
В тот же вечер семья Карловых впервые торжественно представилась всем соседям. В гостиной был накрыт пышный стол (не зря весь прошлый день Марья протаскалась на рынке). Главным блюдом стал громадный лоснящийся смородиновый пирог, испеченный, к немалому удивлению Любы, самой Еленой Гюнтеровной.
Супруги Федосевичи, Шишкины, Поползухины, со своим заикающимся сыном, а также веселый любитель выпить и отколоть шутку, журналист Ротмистров между делом поминали Ивана Николаевича.
– Хороший был человек! – вздыхал Ротмистров, наливая себе до краев красного вина. – Да, порой не ладили, скрывать не стану! Политика-политика – вечно политика. А между тем сказано было мне, окаянному: возлюби ближнего своего! Ну и врага тоже.
– Такой молодой был, господи… – скрестив сухие пальцы, покачала головой госпожа Федосевич.
– По крайней мере, Люба сиротой не осталась! – бодро отметил Шишкин, облизывая варенье с усов.
Люба встала и, не сказав ни слова, направилась к лестнице.
– Любонька, что случилось? – долетел до нее ласково-встревоженный голос Александра Петровича.
– Трудно! – тотчас жеманно расхохоталась Елена Гюнтеровна. – С нею трудно!
– Характер-с… – пробурчал Поползухин.
– Су-су-су-суфражистка! – поддержал его сын.
Люба пробыла у себя около часа. Потом, увидев из окна, как гости выходят за калитку и разбредаются по домам, спустилась и вышла в сад.
В воздухе звенели комары, невидимые кузнечики в траве пиликали на своих лапках.
Над головою зияла и сияла неописуемая звездная пропасть.
Люба медленно прошла до старого дуба и обратно. Обожгла ногу о крапиву, постояла у ограды.
Вспомнила, что ночевать ей предстоит в таинственной компании.
Дома в гостиной уже никого не было, кроме одиноко полудремавшего за столом Александра Петровича. В кухне тихо позвякивала и скребла посудой Марья.
– Любонька, с-сядь... сядьте! – пригласил Карлов.
Люба приблизилась к столу. Её охватила странная неловкость. Благодаря отцу, она не любила и опасалась пьяных.
Но в этот миг Александр Петрович вдруг показался ей интригующе уязвимым.
Кроме того, на её, оставшейся на столе, тарелке продолжал лежать нетронутый, аппетитно лоснящийся маслом кусок пирога. Любе совсем не улыбалось ложиться спать голодной.
– Прошу. Окажите мне честь... Кушайте!
Люба села за стол, взяла нож и вилку и принялась за пирог.
Он оказался выше всяких похвал.
– Бон апети...
Она поймала на себе сладкую улыбку и влажноватый взгляд Александра Петровича.
Аппетит тут же поубавился.
– Ваш покор-рный слуга, Любонька, начинает пользоваться успехом! Поползухин – да, он самый… Мсье П-поползухин только что обратился ко мне с интереснейшей проблемой. А впрочем… Впрочем, неважно. Если, конечно, приказное производство не зажигает в вас профессиональный интерес, хе-хе!
– Вино! – Карлов прервал себя и довольно ловко для пьяного наполнил бокал и придвинул его к Любе, чуть запятнав скатерть.
Люба помотала головой.
– П-перестаньте, – томно выдохнул отец Вадима.
Она немного пригубила кисло-сладкого красного. Вернулась к еде.
Теперь Люба знала, что Карлов взглядом ест пирог вместе с ней, испытывая при том очевидное, хоть и непонятное ей наслаждение.
Он даже всхлипнул слюной, набежавшей в уголке рта.
«Ешь с закрытым ртом! Не чавкай, не причмокивай!» – вот все, что ей прежде доводилось слышать от взрослых в такие моменты.
Сейчас все было иначе.
По окончании, Александр Петрович полушутливо настоял, чтобы Люба допила залпом весь бокал.
– Назло нам всем! Ин вино веритас! Ах, ты не думай, я же все понимаю...
Она заметила, что на стенных часах уже далеко за полночь.
Александр Петрович развалился на стуле, его пенсне повисло на цепочке.
– Я... к-кое что слышал между тобой и Вадимом. Вадим слеп! Увы...
Люба чуть не поперхнулась последним куском.
– Кто посмеет упрекнуть Рубенса, что он не смыслил в женской красоте? – продолжал ворочать языком Карлов, склонив голову на плечо. – Его Венеры были пышными! Не толстыми, но... вполне себе. Как ты!
Он начал трогать и сжимать пальцами воздух, предаваясь своему воображению.
– Потом придумали эти дурацкие корсеты, и женщинам захотелось быть тощими. Какая г-глупость! Противно природе... Любонька, тебе нечего стыдиться. Ценителей о-очень много.
Люба встала из-за стола и хотела уйти чистить зубы.
– Венус! – игриво окликнул её Александр Петрович.
Он сложил из трех пальцев кукиш и ткнул им в направлении спальни, где Елена Гюнтеровна в этот момент вероятно уже видела сны.
– Костлявая... Старая... Злобная... Ты согласна со мной?
Люба поняла, что надо молчать. Даже не кивнуть ненароком,
Карлов опомнился и смущённо забегал глазами.
– М-м... Пардон. Доброй ночи!
Хрустальный лес
Ночью Люба даже не пробовала заснуть. Ее мутило, а ближе к рассвету пробил мучительный озноб.
Ей как-то некстати вспомнилось, что в этот день ей исполняется четырнадцать лет…
Когда следующим утром она спустилась к завтраку, Александр Петрович сухо себе под нос поздоровался с ней, а потом все время косо поглядывал в ее сторону, словно ожидая чего-то недоброго.
Выглядело так, будто Люба вчера нанесла ему какою-то гадкую и незаслуженную обиду, за которую надлежит просить прощения на коленях.
В середине дня ее ждал новый поворот. Выходя за калитку, она встретила Вадима.
Он преградил ей путь. И вдруг протянул ей руку.
– Мир?
Люба не ответила.
– Мы с тобой как-то слишком уж плохо начали, – без издевки, но со своей обычной косой улыбкой сказал Вадим. – Можешь выразить мне все, что думаешь, и мы в расчете.
Люба стиснула зубы и, двинувшись на Вадима, зло протиснулась в калитку. Она затылком чувствовала его проклятый взгляд.
Люба шла к заброшенному монастырю. К той самой башне. Не зная, зачем.
Каменный призрак встретил ее хмурым молчанием обглоданных временем стен и ровным, сухим дыханием косматых старух-сосен.
Люба обходила знакомые руины.
Под бугристыми сводами еще проглядывали следы старинной росписи. От лика Богородицы с младенцем осталось блеклое пятно. Из песчаного пола лезла трава.
Поднимаясь по винтовой лестнице, она услышала страшное шипение – в темной нише на нее грозно таращился, распустив веером крылья, сыч. Едва Люба отступила, он выпорхнул и был таков.
Она поднялась на башню.
Вид, который столько раз окрылял ее и приближал к богу, нисколько не утратил своего великолепия. Море цветущей зелени, темная кромка дремучего леса, река и деревня за ней, далекое раззолоченное поле, над которым можно было разглядеть светлые пятнышки каких-то порхающих птиц. В небе стрелами носились стрижи.
Время шло.
Солнце скрылось за облаками и, как-то неожиданно понаплывшие свинцовые тучи устроили роскошную грозу, с роем водяной пыли и громовыми танцами жутких когтистых великанов-молний.
Любе нравились грозы.
Когда под вечер в пасмурной прохладе, немного намокшая и продрогшая, Люба решила спуститься вниз, ее охватила странная нерешительность.
Лестница, по которой она много раз поднималась и спускалась, эта знакомая пыльная каменная винтовая лестница, которой она никогда не боялась, вдруг показалась ей недоброй и чуждой.
Именно там, где в темной пасти люка ступени уходили вниз, Люба почувствовала опасность. Опасность незримую, бесплотную. Словно бы, точно знала, что некая сила столкнет ее вниз.
Люба не была суеверной. Она не боялась с ни приведений, ни чертей. Даже встреча со злым сычом не оставила в ее душе темного следа.
Спускаться было нельзя.
«Спрыгнуть?» – подумала Люба. – «Как и хотела… Если умереть, то мгновенно… и уж точно не в темноте и не в грязи, скатившись кубарем с дурацкой лестницы».
Она подошла к арочному окну башни. Мир был прекрасен. Через луг в деревню неспешно брела одинокая пегая корова. Следом за нею неуклюже на тоненьких ножках бежал молодой теленок. Где-то вдали огненным оком шевелился костер.
«Они будут жить, а я уже нет…»
А где-то там за деревней стоял ее прежний дом, захваченный Карловыми. Они тоже будут жить. И приедут сюда еще не раз.
– Мама… – вдруг горько взмолилась Люба.
Она обращалась к той, которую помнила лишь подобно безликой Богоматери на стене монастыря. Только всю объятую солнечным светом.
К папе было обращаться бесполезно по тысяче причин. Папа был папой.
В какой-то миг Люба ощутила резкую слабость. Ее голова пошла кругом. Она присела на каменный пол, и на долю секунды, как солнце при затмении, взор ее накрыла черная тень.
Когда Люба очнулась, стояла уже глубокая ночь. Она в недоумении поднялась на ноги.
Никогда прежде ей не доводилось засыпать на голой земле, а тем более на грубом камне. В небе сияли мириады звезд – каких-то небывало низких и объемных. Их ледяной свет озарял лес фосфорическими бликами, так что кроны деревьев сверкали подобно серебристому платью в тысячах блесток.
Что-то было не так.
Лес… Густой лес стоял совсем рядом и весь светился словно бы изнутри!
«Это сон!» – подумала Люба.
Она, что было силы, зажмурила глаза. Открыла их снова. Ущипнула себя за руку. Все оставалось по-прежнему.
Как это часто бывает во сне, Люба обнаружила себя совершенно бесстрашной. Спускаться по лестнице больше не было нужды. Она шагнула из окна и плавно, точно пушинка, опустилась на землю.
Двинулась в лес.
Она уже поняла, что это необычное место. Лес был неописуемо, сказочно, инопланетно красив. И весь полностью состоял из стекла.
Сияя бело-голубым, беззвучный и неподвижный, он очаровывал своим покоем и гостеприимным уютом.
Под ногами хрустела ломкая стеклянная трава. Гладкие стволы пульсировали слабым фиолетовым свечением. Призрачные листья были тонки и прямы и казались острыми, как лезвия бритвы, но вовсе не ранили от прикосновений.
Сорвав один листик, Люба раскрошила его в пальцах, и он обратился в серебристую невесомую пыль.
Она шла по тропинке, увлекаемая танцующими в воздухе, как снежинки, белыми огоньками. Волшебные светлячки куда-то звали ее. Их голоса отдавались в ее голове тончайшим, едва различимым пением колокольчиков.
Показавшийся Любе со стороны безбрежным, лес вдруг закончился. Она вышла к морю.
Если, конечно, можно было назвать морем, изумрудно сияющую, безупречно ровную гладь, не тронутую даже робким подобием ряби. Море тоже было стеклянным!
Пройдя по искрящемуся в звездном свете песку пляжа, Люба присела на корточки и зачерпнула воду ладонью. Все же это оказалась вода. Только мертвая и безвольная, убегающая сквозь пальцы, как спирт.
Люба хотела спросить у светлячков, что ей делать дальше. Но вдруг увидела, что звезды, которыми было усеяно небо, сами превратились в миллионы живых огоньков. Они опускались, сближаясь друг с другом, кружась в чудесном вихре и постепенно создавая собою ирреальный человеческий силуэт. Несуществующая фигура, подобно сотканной из звезд исполинской статуе, возвышалась над водной гладью.
Ни тени страха Люба не чувствовала. Но потрясающий мираж полностью зачаровал ее.
Перед ней стояло подобие женщины в бесформенных развевающихся одеждах. Огоньки покрывали ее незримое естество, не соприкасаясь, однако, друг с другом, и продолжая кружить. Это существо одновременно было и не было. Оно ослепляло своей красотой и величием и, в то же время, могло бы нагнать ужас на самого Одиссея, повстречай они друг друга ночью в плаванье.
– Люба! – голос прекрасного чудовища раздавался прямо у нее в голове хором колокольчиков.
Она ахнула.
– Дочь моя!
– Т-ты… – выдохнула Люба. – Ты м…
– Я Титания. Мать и владычица всех фей.
– Та самая?! – воскликнула Люба.
– Да.
Голос матери звучал холодно и спокойно, как сияние звезд. Если он вообще звучал.
– Ты в моем царстве. За пределами человеческого мира.
– Но… Как же… Ты – мама? Я… я помню, что…
– Твой отец знал меня, как смертную земную женщину. Но я не умирала. Я покинула его и тебя, ибо пришел срок.
Люба хотела что-то сказать, но ее мозг и гортань резко сдавило изнутри. Однако и теперь она, не плакавшая уже много-много лет, не обронившая слезы в дни смерти и похорон папы и после, в своем гробовом одиночестве – даже теперь Люба почувствовала, как освободительный поток рыданий намертво стал где-то на полпути.
– Сегодня, в час твоего четырнадцатилетия твой мир изменится, – невозмутимо продолжала мать. – Тебе будет послан один из трех даров, который ты выберешь сама. Один. Дар. Из трех.
– Какие… дары? – выдохнула Люба, и едва заблестевшие глаза ее тут же высохли.
Титания вдруг стала приближаться к ней, паря над водной поверхностью. Она оказалась еще громаднее, чем виделась издалека.
Если бы какой-нибудь Вадим был здесь, страх уже лишил бы его чувств.
– Первый дар. Ты сможешь летать ночами по воздуху и становиться невидимой для человеческих глаз.
– Второй дар. Ты сможешь читать мысли людей и внушать им любовь и благоговение к себе.
– Третий дар. Ты обретешь друзей. Настоящих. Которые никогда тебя не предадут и всегда явятся на твой зов, чтоб исполнить твою волю.
Люба знала, что по ночам летают только мерзкие нагие ведьмы.
Она не мечтала о сказочном принце и не считала нужным знать, кто и какие гадости мыслит на ее счет.
– Третий! Друзья. Мне нужны друзья!
– Будь по-твоему!
Титания опустилась перед Любой на одно колено. Ее огромный прекасно-ужасающий лик оказался вровень с ней.
Это было то лицо, которое в младенчестве видела Люба, и которое теперь, будучи совершенно иным по своей природе, вдруг ожило в ее памяти.
– Жди, когда над болотом взойдет Красная Луна. Ступай к ней. Мои огоньки укажут тебе дорогу. И вот…
Что-то прыгнуло на колени Любе. Она невольно вскрикнула, увидев перед собой маленькое, размером с голубя существо, похожее одновременно и на ящерицу, и на котенка, с чешуйчатым телом, но с длинными заостренными ушками и с огромным любопытными глазищами.
– Это кобольд, – промолвила Титания. – Он поможет тебе.
Существо по-человечески улыбнулось, помахав раздвоенным язычком, и вдруг растаяло в воздухе. При этом Люба по-прежнему чувствовала его у себя на коленях.
– Кажется, ты с ним уже знакома? – бесстрастное подобие лица Титании впервые озарила улыбка.
Люба вспомнила загадочного невидимку, пугавшего ее по ночам.
– Да, мама.
Кобольд снова проявился.
– Хорошенький!
– Корми его раз в месяц кровью из своего левого мизинца и не обижай. Он прекрасно понимает речь.
Люба подумала, куда его можно поселить, но тут же осознала, что такой хамелеон может преспокойно жить где угодно.
– Спасибо!
– Еще один подарок будет ждать тебя дома.
– Какой? – не удержалась Люба.
Но мать не ответила ей.
– Однажды ты пощадишь того, кого убьешь. Спасешь того, кого предашь. Насладишься местью, не изведав ее. Любовь и ненависть в тебе испепелят друг друга, одарив твой разум ледяным очищением. Но покой ты обретешь лишь со мной.
Титания начала отдаляться и постепенно распадаться на роящиеся огоньки.
– Дочь моя! Твой век на земле не будет долгим. Пройдет время и ты, как и все мои дочери, уйдешь в мой мир. Я поглощу тебя, и ты станешь одним из моих огоньков. Я жила в тебе едва ты открыла глаза. Придет время, и ты сделаешься мной…
Ее ласковый смех рассеялся в голове Любы тысячью колокольчиков.
Друзья
Люба проснулась утром на башне. Все тело ныло. К онемевшей правой щеке пристал мелкий сор.
Она припомнила сон и подивилась его величественной жути.
Спуститься вниз по лестнице теперь не составило труда. Утро было ясное, чуть прохладное, стрекочущее и щебечущее на все лады июля. Нормальный зеленый лес темнел там, где ему было положено.
Дома не оказалось никого, кроме Алеши.
– Мы думали, тебя украли цыгане, – насупился он, расставляя на столе оловянных гусар.
– Ну что ты! – улыбнулась Люба. – Я ведь не маленькая.
Она села на диван и вдруг ощутила невероятный прилив доброты и свободы. Как будто летнее солнце впервые за долгое время озарило ее изнутри.
– А ты боишься цыган? – спросила она Алешу.
Тот неуверенно помотал головой.
– А орангутангов?
– Ум-м… А кто это?
– Это такие страшные огромные обезьяны, размером больше человека. О-очень опасные.
Люба сама не знала, зачем оклеветала далекого, ни в чем не повинного зверя. Но ей вдруг очень захотелось поиграть с Алешей. Поиграть, может быть, не в самом честном смысле слова.
Она успела рассказать ему полностью выдуманную историю про орангутанга, который воровал детей из индийских деревень и убил пятерых охотников, когда в дверях появились супруги Карловы.
«Неужели они меня искали?» – с какой-то детской тенью надежды вдруг подумала Люба.
– Так, сударыня! – Карлов повесил шляпу на крючок и строго взглянул на нее.
– Ну вот… – апатично всплеснула руками Елена Гюнтеровна.
– Доброе утро! – точно вопреки самой себе с улыбкой промолвила Люба.
– Доброе-доброе… Ума не приложу, где вы провели ночь?
Люба ответила предельно честно, так что брови Александра Петровича забрались на середину лба.
– Оч-чень странно. Хм… Любовь Ивановна! Это было… весьма безобразно с вашей стороны. Вы еще далеко не в том возрасте, чтобы самовольно уходить из дома. Я не ваш папа, царствие ему небесное, но ответственность за вас, как-никак, лежит на мне. Мы с Еленой Гюнтеровной, чтоб вы знали, сейчас не просто так прогуливались. Да… Марья тоже по вашей милости сейчас где-то ходит!
Люба покорно извинилась, окрестив в мыслях Карлова не самым лестным словом.
Поднявшись в свою спальню, она вдруг остолбенела и захлопала глазами.
На постели лежал альбом!
Тот самый, унесенный течением реки. Целый, не разбухший, даже ничуть не попорченный водой.
Что-то невидимое спрыгнуло с занавески на кровать и тотчас превратилось в глазастенького кобольда.
«Не сон!»
До самой ночи Люба не могла свыкнуться с реальностью происходящего. Вечером она написала в альбоме-дневнике:
«Папа! Я встретилась с мамой. Она замечательная!»
Кобольда она назвала Трунь и наказала ему жить только в ее комнате. Пусть даже его талант к маскировке не давал оснований для беспокойств.
Грядущее зажигало в ее сердце жгучий интерес. Ее ждала встреча с загадочным друзьями.
«С друзьями ли?»
Каждый вечер Люба теперь просиживала у окна в ожидании луны.
Однажды в сиреневатых сумерках, когда она при свете ночника читала одну старую любимую книгу, Трунь, забравшись ей на плечо, принялся не больно, но настойчиво дергать ее за волосы.
Люба взглянула в окно и увидела выступающую из-за черной лесной гряды, огромную кроваво-алую луну. Она явилась до неожиданности рано.
Люба кое-что вспомнила. Достала из своей коробочки булавку и, преодолев детский страх боли, уколола себе левый мизинец.
Трунь, как лягушонок сцапал каплю прямо на лету своим длинным язычком и с благодарностью поглядел на Любу. В его ящеро-кошачьей мордочке определенно было что-то неуловимо человечье.
Люба пососала мизинец, подумав о том, что впредь надо будет иметь под рукой хотя бы йод.
– Пошли, хитрюга!
С сидящим на плече невидимым зверьком она как можно незаметнее вышла за калитку и бодрым шагом, вдыхая вечернюю прохладу, двинулась по каменистой дороге. Туда, где сияла луна…
Дачи окутывала густая блаженная дрема. Над головой немыми тенями проносились летучие мыши. В саду у Поползухиных граммофонно гудел, как далекий басистый пароход зануда-Шаляпин.
Люба прошла заросший пруд. Разминулась с каким-то дурашливым толстяком, дразнившим болонку на руках у своей спутницы. Болонка рычала, норовя тяпнуть его за палец. Дама хихикала.
Дачи кончились.
Теперь дорога шла среди полей и бурьяна. Луна чуть поднялась и сделалась похожа на громадную монету червонного золота.
Впереди была страшноватая глухая даль, в которой Любе меньше всего хотелось повстречать собак.
Никаких собак она не встретила. На пути ей, правда, попался какой-то косматый босой мужик в картузе без козырька.
– Куды поперлась, ведьма?! – еле вороча языком, проговорил он, бросив на Любу шалый взгляд.
Гадко харкнул, почесал за пазухой и поплелся дальше.
«Дрянь…» – подумал Люба.
Трунь у нее на плече угрожающе-тихо зашипел.
Люба дошла до перекрестка. Впереди за некошеным лугом, мрачным, почти черным, до мурашек, частоколом стоял лес.
Ей нужно было идти туда.
Люба вспомнила, как бесстрашно шагала во сне по стеклянному лесу. Не в пример более уютному и родному.
Она шла через луг, навстречу неуклонно близящейся, непроглядной пасти чащи.
Скоро все вокруг обернулось тьмой.
Только шелест папоротника и треск сучьев под ногами. Только злые укусы крапивы, коварные кочки и еловые когти, пробегавшие по щекам и хватавшие за волосы.
Только верный Трунь, надежно вцепившийся в плечо.
Вдруг Люба увидела впереди два белых огонька. Они затанцевали, приветствуя ее и желая указать путь.
Она уже не задумывалась, куда идет, слепо доверившись своим поводырям. Счет времени потерялся. Чернота распускалась перед нею своими новыми оттенками, то клубящимися, то зернящимися, то чернильно-вязкими – всегда разными, но почти неотличимыми друг от друга. Лишь иногда над головой, сквозь спутанные дебри проглядывал рыжеватый лунный лик.
Люба шла уже очевидно не меньше часа, когда вдруг почувствовала, что земля под ногами становится мягкой и упругой. Стало заметно светлее. Лес редел.
Она увидела, что вместо деревьев впереди торчат какие-то мертвые сухие палки без крон.
Лунный свет озарял мохнатые бугры, чахлые кустики и водянистую гладь. Казалось, на бескрайнем лесном теле пролегла широкая, сочащаяся гноем, липкая язва.
«Болото!»
В тот же миг Трунь соскочил с ее плеча и в два прыжка очутился на вершине какой-то облезлой елочки.
Люба вдруг увидела, что его глаза пылают в ночи необычайно ярким лунным огнем. Кобольд издал резкий тоненький рев.
– Что с тобой? – смутилась Люба.
Но Трунь обращался не к ней. Он продолжал грозно и визгливо реветь, потом что-то забормотал по-своему, кажется, разговаривая с самим болотом.
Два летучих огонька исчезли, видимо сочтя свое дело выполненным.
И вдруг в голове у Любы начали вспыхивать слова. Слова уже готовые. Которые надо было только послушно произносить.
– Кодох-ор-мейро!
Люба услышала бульканье. На воде стали появляться пузыри.
– Коди-дод-ун-бресеноль-меун-фёрф-неуид!
Из мутной жижи показались неясные очертания – кажется, болотное чрево принялось исторгать из себя то, что поглотило давным-давно.
Но это были не коряги, не пни, не стволы деревьев.
Вглядываясь при свете луны и продолжая читать тарабарщину, Люба начала различать фрагменты тел…
В пяти шагах от нее всплыли человеческие ребра и хребет. И вдруг какая-то незримая сила повлекла их прочь – на островок, куда катясь и спотыкаясь, уже устремились и другие останки.
Спустя несколько минут из шевелящейся мешанины костей и не до конца истлевших мумий, из этой оргии мертвого праха, как из плавильного котла стали восставать те, кого Любе впредь уже никогда не суждено было забыть:
1)Здоровенный – с телом медведя и клыкастой кабаньей головой.
2)Долговязый – с ногами лошади, туловищем человека и головой быка.
3)Четвероногий – с телом лося и головой человека
4)Близнецы – двое с человечьими телами и узкими мордами волков.
5)Коротышка – с чахлым телом семилетнего ребенка и козьей головой при длинных рогах.
6)Несуразный, с человечьим телом и крохотной головкой коршуна на по-змеиному длинной, вертлявой шее.
7)Кто-то вроде паука, с человечьими туловищем и головой, но зато с тремя парами рук, замещавшими также нижние конечности.
Все они на глазах обрастали темной землистой плотью или, скорее даже, просто шкурой, потому что оставались такими же тощими и костлявыми.
Трунь командно рявкнул на них. Чудища замерли, повернули головы и стали приближаться к Любе. Они таращили на нее свои круглые, белесые, как паучьи яйца глаза без зрачков. Хрипели, хрюкали и тихо выли.
Любе следовало бы прийти в ужас, но она вдруг инстинктивно поняла – почувствовала, что монстры сами робеют перед ней.
Они приближались, но как будто прятались при этом друг за друга. Их ноги подгибались. В каждом их движении сквозила детская неуверенность, страх перед чужим и непонятным взрослым.
– П-привет… – неуверенно прошептала Люба. – Я Люба.
Твари остановились в замешательстве.
– Люба! – воскликнула она, ткнув себя пальцем в грудь.
И в тот же миг все стадо ринулось к ней.
– Л-л-ю-ю-у-а-а-а!!! – заревело и завыло вокруг.
Страшные руки подхватили ее и подняли в воздух. Корявые пальцы кололись и слегка царапали, но сами их прикосновения было необычайно осторожны, почти нежны.
Любе захотелось смеяться от радостного волнения. Она почувствовала любовь.
Опустив ее на землю, существа принялись плясать, играть и дурачиться в лунном свете.
Люба еще не знала, насколько они разумны. Впрочем, у нее был Трунь, который очевидно мог им что-то растолковать.
– Хватит! – крикнула Люба.
Чудища застыли, устремив на нее пустые взгляды.
– Ребята… я… д-давайте… – Люба вдруг поняла, что понятия не имеет, что им всем делать дальше.
– Давайте, я покажу вам, где я живу! Идем!
«Что за глупость!» – пронеслось у нее в голове.
Но менять решение было поздно.
Она тут же осознала, что никогда в жизни не отыщет обратную дорогу в лесу.
– Э-э… Вы… вы можете доставить меня дом… То есть, нет! Тьфу… Доставьте меня… к моей деревне? – без особой надежды попросила Люба.
В следующий миг здоровяк-полумедведь посадил ее на спину четвероногого полулося. Люба, на всякий случай, изо всех сил обхватила его за шею. На плечо ей прыгнул Трунь.
Они помчались, как табун лошадей. Может, еще быстрее. Может, и в разы быстрее. Не спотыкаясь, не натыкаясь на стволы, не останавливаясь, чтоб осмотреться или перевести дух.
Люба в страхе зажмурила глаза, хотя в лесу и так ни зги не было видно. Спрятала лицо от ветра и ударов ветвей.
Вот и опушка.
Едва она слезла со спины своего «скакуна», борясь с дурнотой – случилось несчастье.
Она увидела мирно пасущуюся на лугу корову. В ту же секунду коротышка с козьей головой весело набросился на нее и вцепился когтями ей в бок.
Корова взревела, бросилась бежать, махая хвостом.
– Не-ет!!! – в ужасе заорала Люба. – Не тронь! Не смей! Не смей!
Коротышка покорно свалился в траву, оставив добычу в покое.
– Ты… – Люба задохнулась и, не найдя слов, бешено погрозила ему пальцем.
Буренка добежала до перекрестка и затерялась в ночи. Кажется, она осталась невредима.
Люба присела, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Новые друзья безмолвно возвышались рядом. Трунь перебрался на колени.
С каждой секундой в мозгу у Любы все отчетливее вырисовывались будоражащие перспективы завтрашнего дня.
«Впрочем… отчего же завтрашнего?»
До рассвета было еще полно времени.
Она только что убедилась, что эти существа обладают нечеловеческой силой, быстротой и столь же нечеловеческим умом.
Люба стиснула кулаки и заскрипела зубами. В мыслях сам собой начинал составляться какой-то страшный план. Страшный, пожалуй, даже слишком.
С каждой секундой, вопреки щекотавшему сердце лихорадочному восторгу, ее самоуверенность таяла. Рассудительность брала верх.
«Нельзя вот так стремглав броситься в омут!»
Месть могла подождать. Прежде она должна была испытать свои силы на ком-нибудь другом.
Ей вспомнился тот хам в драном картузе, встретившийся ей по пути в лес. Хорошо бы найти его и напугать до полусмерти. Но стоит ли?
Люба схватилась за голову. Все сомнения разом отпали.
Она точно знала, с кого начнет.
Вендетта
«Ротмистров!»
Ротмистров, который, по словам папы, на самом деле никаким Ротмистровым не был. Сосед-журналист, придумавший себе фамилию под стать своим поганым статьям в поганом журнальчике, которым зачитывалось злое, узколобое мещанство и едва научившееся различать буквы, грязное мужичье.
– Как же вам не совестно! – качал нетрезвой головою папа несколько лет назад. – Вы же поэт, мастер слова! Не отворачивайтесь – я это вижу! К чему вы призываете русский народ в своих статейках!
– Иван Николаевич, – ухмылялся Ротмистров. – То, что я пишу – вас, как либерала, никоим образом касаться не должно! Я разговариваю с народом!
– С наро-одом?
– С народом, с народом!
– Что ж вы из русского народа зверя-то дикого воспитываете? – не унимался папа. – Мало вам зверств в нашей вековой юдоли? Только-только остепеняться стали. Только-только отучились ближнего своего поедом есть! Еврей живет сам с собой, никого не трогает, всегда своим делом занят, детей своих растит – что ж вы ему смерти-то жаждете?!
– Ему народ смерти жаждет!
– Народ – дитя неразумное! Из него, как из дерева – и дубина, и икона! А вы… вы-ы, все понимающий… Дак ведь, – отец яростно тряхнул головой. – Ведь… вы сами-то… в некотором роде…
– Ну?
– Из потомков Авраамовых! Настоящая фамилия-то у вас…
Ротмистров дал папе наотмашь такого тумака, что тот опрокинулся в смородиновые кусты.
Люба ахнула. На миг ей почудилось, что из отца вышибли дух.
– Мерзавец!!! – завыл папа срывающимся голосом, барахтаясь в кусте. – Мерза-авец! Я… я т-тебя… Дуэль! Завтра же!
– Успокойтесь, Иван Николаевич! – Ротмистров нагло растянулся в улыбке. – Живите до ста лет! Я. В институток. Не. Стреляю!
Он, насвистывая, ушел, приподняв на прощание свою плетеную шляпу.
«Ротмистров!»
Люба не знала, как объяснить ораве чудищ путь до его дома. Но что-то ей подсказывало, что в объяснениях нет нужды. Стоило лишь произнести имя.
Было уже достаточно поздно, даже для последних гуляк и деревенских сорванцов. Луна удачно скрылась за облаками.
Цепочкой беззвучных теней, плывя сквозь мрак, они подкрались к его забору и затаились.
В нижних окнах горел свет – Ротмистров не спал.
– Возьмите его! – после некоторых раздумий велела Люба. – Не убивайте. Придушите немного, чтобы не орал!
Послушно и тихо, как военные лазутчики, твари устремились к дому.
Любе стало страшно. Она чуть было не кликнула их назад, чуть не попросила обождать, чтобы все тщательно обдумать и взвесить.
Ей даже вдруг помыслилось, что Ротмистров, может, и не настолько плох…
Люба изо всех сил зажала уши руками и зажмурилась. В невероятной муке, точно под ударами розог, сосчитала до пятидесяти.
Отняла ладони от ушей, открыла глаза.
Путь по садовой дорожке к дому, в пару десятков шагов, занял целую вечность.
Уроды толпились в гостиной, держа свою жертву за все части тела и выжидающе тараща на хозяйку свои жуткие белки. Люба впервые увидела их при свете.
Ротмистров полулежал в состоянии глубочайшего шока. Его раскрытый слюнявый рот беззвучно дергался вместе с тонкой полоской усов, рачьи глаза идиотически моргали, по штанинам брюк расползалось мокрое пятно.
Обстановка комнаты осталась почти не тронутой. Только ковер чуть вздыбился волнами. На столе был опрокинут графин с чем-то рыжим и едко пахнущим, а один из листов от стоявшей рядом печатной машинки лежал на полу.
Чтобы не видеть Ротмистрова, Люба подняла листок и взглянула на текст:
«Кусь-кусь-кусь, до тебя доберусь, милочка!»
– Что, ж-жид? – прошипела вдруг Люба, сминая лист. – Милочка?!
Она вспомнила слова своей старой няни, что у всех евреев, после того, как они распяли Христа, в жилах потекла, вместо крови, черная желчь.
И это его, жида, ей мгновение назад было жаль?!
Люба никогда не понимала папиной слепоты в отношении евреев, самого страшного народа на земле.
– Голову ему оторвать! – выдохнула Люба.
Полумедведь взял своими лапищами Ротмистрова за голову, рванул…
У Любы потемнело в глазах.
Когда она пришла в себя, все было кончено.
Она немедленно выгнала друзей из дома и, не глядя на тело, вышла сама. Ее чуть не вырвало.
В тот же миг до нее впервые дошло, что чувства – ее худшие враги. Дрожь и скованность усилием воли прекратились. Взгляд обрел ясность.
Люба вспомнила, что, будучи в гостиной, забыла взглянуть на часы – меньше всего ей хотелось снова идти в дом покойника.
Должно быть, ночь уже перевалила за час. Хорошо, если не за второй.
«Летом ночи короткие!»
Но не все еще долги были закрыты! Карловы по-прежнему могли подождать.
Отец Никифор, батюшка… который убил Жучку.
Люба помнила этот день, как вчера. Маленькая, смешная, бездомная Жучка, с белым встопорщенным хвостиком, млевшая на солнце у калитки, вдруг заорала не своим, не собачьим голосом.
На нее наступила лошадь.
Пятилетняя Люба, выбежав из дома, тоже заорала.
Жирный как слива, отец Никифор привстал с сиденья, испуганно поправляя очки.
Извозчик треснул себя по лбу от досады.
– Я уж думал, дитя! – отдувался и пыхтел отец Никифор, осеняя себя мелким крестом. – Пресвятая Богородица…
Он глядел на небо, даже не замечая плачущую Любу.
– Слава Богу… животина только… не человек! Спас от греха… Трогай-трогай!
Отупевший кучер машинально щелкнул вожжами, и два тяжелых колеса, оборвали мучения Жучки вместе с жизнью.
Люба не знала, где он живет.
«Сами отыщут!» – с надеждой подумала она.
Она вспомнила, что убивать священников нельзя ни по каким нравственным законам.
Впрочем, его, уже старого и от природы явного труса, было достаточно просто хорошенько напугать.
– К отцу Никифору!
Спустя несколько минут они были там.
Подобравшись к темному окну в резных наличниках, Люба постучала кулачком по стеклу и нарочито тоненьким детским голоском, что было сил, позвала батюшку:
– Отец Ники-ифо-ор!
Вламываться в дом, как к Ротмистрову не было резона.
Она еще раз постучала и снова позвала.
До нее дошли голоса.
– Тебя!
– А?
– В окно стучат, не слышишь! – пробубнил бабий голос.
Люба увидела в окне руку и отпрянула.
Окно растворилось. Наружу высунулось пухлое, толстогубое, заспанное лицо отца Никифора.
– К-кто там?
Он похлопал глазами, хотел было всунуться обратно…
Люба подала знак, и долговязый, с бычьей головой схватил батюшку за бороду. Жуткая рогатая морда ткнулась ему прямо в нос.
Священник даже не ахнул. Монстр выпустил бороду, и Люба слышала, как отец Никифор замертво грохнулся на пол.
Она вскочила на спину лежавшего на подогнутых ногах полулося.
– Прочь! К лесу!
Орда унеслась в темноту.
Когда они бежали через мглистый луг, мимо стогов и перелеска, Люба вдруг спохватилась и стукнула своего скакуна по загривку:
– Стой!
Это было то самое место.
Люба узнала стог, прислонясь к которому сидела тогда. Повторила взглядом путь до деревьев.
Ей отчаянно захотелось узнать: по-прежнему ли там стоит этот постылый цыганский табор?
Сердце радостно забилось, когда они миновали перелесок: цыгане были на месте!
Люба не собиралась убивать их – нет, это было бы чересчур!
Просто перевернуть к дьяволу все кибитки, разметать по бурьяну всё наворованное добро, напугать их так, чтоб бежали без оглядки до самой Индии!
«А кто попадется под горячую руку – я не виновата!»
Она уже раскрыла, было, рот, чтобы скомандовать, но вдруг осознала, что подошла к самому краю.
Нельзя просто делать, что хочешь. Титания не обещала ей неприкосновенность и безнаказанность.
Все происходящее вдруг показалось Любе каким-то чудесно-дурным нелепым сном: и новые друзья, и Ротмистров, и отец Никифор…
Скоро займется заря. Она должна быть дома, в своей постели. Нужно почистить туфли от болотной грязи.
А ведь она еще страшно наследила в доме Ротмистрова!
«А друзья… Куда их деть?»
Люба с тревогой посмотрела на стоящих рядом образин.
Хватит ли им терпения, чтобы неподвижно сидеть в лесу и ждать? А если кто-нибудь их обнаружит?
В таборе что-то зашевелилось. Из шатра вылез рослый бородатый цыган, натянул сапоги, и, сонно почесываясь, зашагал прямо к ним.
Люба оцепенела. Она хотела отступить в заросли, но было поздно.
Цыган стал, как вкопанный. Начал вглядываться. Попятился. Бросился бежать.
Люба растерялась и на миг онемела, позабыв нужные слова. Но полумедведь и коршуноголовый будто прочли ее мысли.
Они в три скачка настигли бегущего цыгана, и, подхватив его, как бревно, потащили к Любе.
Едва они выпустили беднягу – тот вскочил на ноги и, дико озираясь, выхватил из-за голенища нож. Полумедведь огрел его костлявой лапой по затылку – цыган упал лицом вниз.
Кажется, от его криков в таборе никто не проснулся.
– Черт! – выдохнула Люба. – Господи…
Она не знала, жив ли цыган – скорее всего, он просто лишился чувств. Любе не хотелось вновь мараться кровью. Впрочем…
Разглядывая его черно-кудрявый затылок и волосатую руку, Люба вдруг поняла, что случившееся – очень даже ко двору.
Она подняла с земли нож. Велела монстрам взять тело.
– К Ротмистрову!
На ее счастье, ночь все еще безраздельно властвовала над миром.
В доме убитого по-прежнему горел свет. Рядом не было ни души.
Люба велела положить цыгана у калитки. Зайдя в дом, она, дыша через рот, чтобы не чувствовать кровавого смрада, и отводя в сторону глаза, выпачкала нож в крови. Потом отыскала в спальне, в пиджаке туго набитый бумажник и гравированный золотой портсигар, с двуглавым орлом на крышке. Взяла со стола полуразлитый графин коньяку.
Вернувшись к цыгану, Люба торопливо сунула портсигар и ворох банкнот ему в карманы. Вложила в руку окровавленный нож. Вылила коньяк ему на бороду.
Затем, чувствуя себя героиней какого-то авантюрного романа, снова пошла в дом, сложила на полу, рядом с трупом кучу из бумаги, постельного белья и книг, взяла керосиновую лампу и, оскалясь, хватила ею об пол.
Эффект превзошел ожидания – она едва успела отскочить.
Дрожа от ужаса перед возмездием и, в то же время, от ревущего вулканом ликования, Люба выпорхнула на крыльцо. Велела друзьям стремглав бежать на болото и сидеть там тише воды, ниже травы, пока не услышат ее зов.
Потом вернулась во двор своего дома. Листом лопуха тщательно вытерла туфли, осмотрела платье и, зная, что входная дверь заперта (Елена Гюнтеровна боялась воров) села смиренно ждать под яблоней в саду. Незримый Трунь, все это время бывший с нею, прыгнул на ветку.
«Пошалили!» – мысленно записала Люба в своем дневнике.
Прощание
– С друзьями! Ночевала у друзей! – Люба стояла на своем, говоря чистейшую правду.
– Имена друзей? – всплеснул руками Александр Петрович.
Люба не ответила.
В соседней комнате Елена Гюнтеровна орала на Вадима за то, что тот также возвратился домой после захода солнца.
Чудовищное убийство Ротмистрова потрясло покой дачников. Утром из города на кобыле примчался толстобрюхий урядник. На закате явился вроде бы даже судебный следователь. Он бродил по пепелищу, искал останки, опрашивал возможных свидетелей (этот момент тревожил Любу больше всего).
Приведенный в чувство, побитый и связанный, еще до приезда урядника, цыган нес какую-то околесицу про чудовищ и чертей. Его соплеменники жались друг к другу, сникнув под грозными взорами представителей закона, о чем-то по-своему перешептывались, но все отрицали.
Как-то совсем уж невзначай, на следующий день прошло известие, что деревенский батюшка отец Никифор скончался от удара.
– Больше сюда ни ногой! Это место проклято! – ломая пальцы, тягостно вздыхала Елена Гюнтеровна.
В эти дни некое парализующее бессилие вдруг накрыло всё Любино существо. Она ни на йоту не раскаивалась в том, что сделала. Однако общая тревога и невольный страх перед «друзьями», которым она так слепо доверилась, опьяненная чудесами той волшебной ночи, давили на нее, как гранитная плита.
До конца каникул оставалось меньше недели. Люба точно знала, что второго раза не будет. Не сейчас, не этим летом, не в этом году…
«Но вдруг они действительно больше не приедут? Тогда… дача останется моей!»
Люба понимала, что прогнать Карловых – вовсе не ее желанная цель.
Она хотела убить их. Особенно Вадима. Хотела перед этим увидеть в их глазах бесконечный, всепожирающий ужас, какой был у Ротмистрова за миг до смерти.
Правда, ей было жалко Алешу. Полет ее фантазии спотыкался об него всякий раз, когда она видела перед собою чету Карловых. Алеша был очень некстати!
Она даже допускала, что Елену Гюнтеровну, его мать, возможно, придется, скрепя сердце, оставить в живых…
– Говорят, цыгане ему башку отрезали! – весело сообщил Вадим, жуя за обедом луковое перо.
Елена Гюнтеровна вытаращила глаза и бешено закашлялась, подавившись хлебом.
– Вадя! – с тихим негодованием покачал головой Александр Петрович.
– Что?
«То ли еще будет через годик…» – мысленно промолвила Люба, с полускрытой усмешкой глядя на Вадима.
В тот предпоследний день она, прогулявшись до лесной опушки, мысленно позвала скакуна-полулося. Тот прискакал в несколько минут.
Люба села ему на спину, и столь же быстро они домчали до болота.
– Мальчики! – приветливо позвала Люба.
Она увидела, как прямо из топи, из черной жирной грязи и водянистой жижи показались знакомые чумазые морды, с рогами и без.
Друзья приветливо оскалились, подражая ее улыбке.
– Отлично! – рассмеялась Люба, похлопав в ладоши. – Вот уж молодцы, так молодцы! Не в кустах, не в крапиве! Тут-то вас точно никто не найдет! Год посидите здесь, ладно? Вы же итак… мертвые.
Она махнула им на прощание шляпой.
Друзья скрылись в болоте. Никто возражал.
Вернувшись в Москву, имея деньги от Александра Петровича на квартиру, гимназию и жизнь, Люба с особенным наслаждением купила себе мороженого, шоколада, апельсинов, кружевной веер и пару новых туфель на деньги Ротмистрова.
Она не чувствовала себя воровкой. Это было не воровство, и даже не разбой.
Ей казалось, что транжиря его деньги, она окончательно, уже посмертно, со вкусом и изяществом изничтожает его.
Праздник
Люба вышла из дверей гимназии навстречу летящим прямо в лицо, игривым и мохнатым, как белые мотыльки, мокрым хлопьям.
Москва оделась в свой зимний наряд. На душе было светло и празднично.
Как-то по-особенному звенели трамваи, цокали копыта и болтали прохожие. Как-то по-особенному скрипел под ногами лед, посыпанный песком. Как-то по-особенному вздорила с дворняжкой, сидя на ветке, серая, взъерошенная ворона.
Люба чувствовала себя совсем взрослой. Уже не сиротой.
Наступали рождественские каникулы.
Идя мимо кренделей и ватрушек за стеклом булочной, она вдруг увидала, вертевшегося волчком у водосточной трубы, серого щуплого котенка, с зелеными глазками и тонким, дрожащим, еще не опушившимся хвостиком.
Люба обожала котят. Хоть этот был уже скорее подросток.
Она вынула руку из муфты, нагнулась, погладила. Котенок не бросился бежать, но, напротив, доверчиво уставился ей в глаза.
– Ты мой рождественский подарок! – засмеялась Люба, беря котенка на руки.
Она тут же вспомнила про Труня, но решила, что эти двое без труда смогут поладить.
Придя с неожиданным подарком-другом домой, Люба обнаружила в почтовом ящике телеграмму. Уже послезавтра к ней должны были заехать Карловы.
Люба отнесла котенка в спальню, налила ему молока, убедилась, что Трунь в другой комнате, и, сев на диван, задумалась. Настроение было испорчено.
Впрочем, таковы правила игры, в которую она, признав себя взрослой, обязалась играть.
Без Карловых не будет денег. Без денег – квартиры.
Некогда владевшая всем ее существом жажда мести сильно померкла. Не то, чтобы угасла…
По крайней мере, было бы абсолютной глупостью – отомстить Карловым себе во вред. Теперь, когда горизонт будущего расчистился от безнадежных туч, когда ей снова было не плевать на себя и на весь мир.
Люба прибралась во всех комнатах, вымыла полы. Потом сходила в кондитерскую за угощениями. Ей чертовски хотелось не дать Карловым (а в особенности Яге – так она окрестила Елену Гюнтеровну, по ее инициалам) повод хоть в чем-то себя упрекнуть.
Правда, совсем не ко двору оказался котенок, за которым она пока что даже не умела ухаживать.
«Черта-с-два, я здесь хозяйка!» – мысленно отрезала Люба.
В воскресенье в первом часу дня в дверь позвонили. Румяный от мороза Александр Петрович в бобровой шапке и заиндевевшем пенсне, укутанная в волосатую шаль Елена Гюнтеровна, неприятно шумный Вадим и тихий Алеша, на сей раз, без Марьи, разом заполнили прихожую.
– Как поживаете, юная барышня? – спросил Александр Петрович, стаскивая калоши.
Люба улыбнулась.
Кажется, ответ не был необходим.
Она подумала, что зря заперла кобольда в шкафу на ключ. Обидевшись, тот мог начать скрестись и шуршать, привлекая внимание – он очень дорожил ее доверием.
Встреча с котенком вызвала у Елены Гюнтеровны приступ нервной судороги. Люба не переставала дивиться причудливой палитре ее страхов и подозрений.
– Да, но… грязь, блохи… – кое-как примирительно промолвила она, брезгливо поджав губы.
Вадим, в не по сезону узких брюках, нарядно-тесной тужурке и лакированных туфлях, обходил квартиру с видом если не хозяина, то перспективного владельца.
– На одну ночь всего, – вздохнул Александр Петрович. – Завтра – в гостиницу. Сто лет уж не был в Москве зимой. Не выпадало случая. Ах… Тверская – загляденье! Завидую вам, Люба, белой январской завистью! В Рязани у нас, как в деревне, зима – равно тоска.
Они выпили чаю.
Александр Петрович подошел к пианино и, подняв крышку, начал одной рукой наигрывать какой-то веселый мотив.
– Любонька, ты нам, конечно же, покажешь город? Я имею в виду твою Москву. Не ту, которую все мы и так прекрасно знаем. Кремль, Большой, Красные ворота – нет-нет-нет – это все мишура для иностранцев!
Люба всплеснула руками. У нее не было своей Москвы, которой стоило бы с кем-то делиться.
– Мы все жаждем увидеть Москву имени Любы Утехиной! – торжественно объявил Карлов, гремя аккорд в такт.
Вечером они были на катке. Люба, Александр Петрович и Вадим на взятых напрокат коньках, в лучах разноцветных фонариков, пытались не расшибиться о лед. Елена Гюнтеровна с Алешей грелись в кофейне. Было ярко, морозно, шумно и до нестерпимости легко на душе.
Потом, когда они в двух санях неслись по снежным улицам, мимо светящихся витрин и электрических шаров, мимо рождественских ёлок, сыплющих желтыми искрами трамваев и звонких лихачей, Люба, опьянев от мороза и хоровода огней, томно прикрывала глаза, жадно всасывала ноздрями сладкий, как пломбир воздух и испытывала диковатое желание закричать или что-то спеть или даже над кем-то пошутить.
Единственное, что временами тревожило её мысли – это котёнок, оставленный дома под надзором (она-таки решилась на это) мудрого Труня.
К счастью, катастрофы не стряслось. Правда малыш (Люба все никак не могла подыскать ему имя) испуганно щетинился и прятался под кроватью, очевидно, слишком впечатлившись стараниями кобольда.
Люба зло велела Труню снова забраться в шкаф.
Она заснула почти мгновенно, как бывает только в самые головокружительные дни.
Люба проснулась от боли – кто-то с силой дернул ее за волосы.
У кровати стоял Вадим, в пижаме, с перекошенным лицом.
– Что, думаешь, это смешно?!
Он рванул ее за локон так, что Люба чуть не вскрикнула.
– Ч-что…
– Где он?!
– Кто?
Вадим бешено обшарил взглядом спальню и нашел котенка, спавшим в ногах у Любы.
– Он мне чуть глаз не выколол!
– Он спит!
– Тогда кто? Он был в твоей комнате! Без тебя бы он дверь не открыл!
Люба начала смекать, в чем дело. Ее положение было скорее выигрышным.
– Котенок? Тебе? Глаз? Совсем умом повредился?
– А кто тогда?!
– Ты его видел?
Вадим раскрыл рот и заморгал.
– Видел, нет?
– Я… Н-не…
– Может тебе приснилось?
Вадим принялся ощупывать левое веко и скулу, ища следы крови. Оглядел
себя в Любином зеркальце, лежавшем на комоде.
Люба демонстративно, с презрением зевнула.
– У тебя тут есть кто-то еще? – мрачно спросил Вадим.
– Угу, есть. Домовенок.
– Дошутишься!
– Может, и есть. Твое-то какое дело? Квартира моя!
– Пока что.
– Мамочке пожалуешься?
Вадим содрогнулся.
– З-знаешь, ш-што… – прошипел он.
– А вдруг он сейчас Алеше глаз сейчас выколет, а? – с ужасом прошептала Люба. – Или горло ему перегрызет, пока ты здесь?
– Он с родителями, в другой комнате.
– А, ну ладно.
Вадим стиснул зубы и кулаки и мучительно промолчал.
Потом отвернулся к окну, в котором рыжеватым глазом, сквозь шершавый иней, светил фонарь.
Было видно, что возвращаться в гостиную, где он ночевал на тахте, ему
как-то особенно не хочется.
Проползла целая вечность.
– Ты…
– Что?
Злое лицо Вадима вдруг озарилось странным подобием улыбки.
– Слушай… А тебе сколько лет?
– Четырнадцать.
– Мне будет шестнадцать в марте.
– М-м…
– Не знаю, как у вас, у девчонок. Но у меня в классе все ребята уже… – он
многозначительно подмигнул. – Почти все. Ну… Кто-то, конечно, врет. Н-но в целом…
– В целом – что?
– Сама знаешь, что! Если не тупая.
Люба мысленно усмехнулась.
– А ты?
– Я… т-тоже. Ну… так я говорю им, чтоб отвязались, – тяжко вздохнул Вадим.
– Ясно. Я про это дело во-обще ничего не знаю.
– А хочешь узнать?
Люба округлила глаза.
Вадим шагнул к ней и склонился, сквозя в сумраке ожесточенным взглядом.
– Черт, да не ахай ты! Кому ты еще будешь нужна?
– Сейчас закричу, – тихо и спокойно предупредила Люба.
– А я успею вернуться и лечь. Кто тебе поверит?
– Там же домовенок. Он тебе глаза выколет. Бедняжечка!
Вадим помедлил. Потом вдруг грубовато зажал Любе рот и начал пристраиваться к ней на кровати.
Люба не кричала. Какое-то время они полу-играя, полу-всерьез пихались и ерзали, ни разу, впрочем, не доведя до непосредственного преступления.
Вадим жадно облобызал ее рот, все лицо и шею, как гигантский леденец. Полез под сорочку.
– Хватит! Все, уйди! – Люба оттолкнула его коленом.
– Чего?!
– Ничего! Рано еще! Мне такими гадостями еще рано…
– Дура!
– Сам дурак!
Вадим хотел сказать какую-то колкость, но вдруг насторожился – ему померещился звук в квартире.
Быстро поднялся и, не взглянув на Любу, ушел.
На следующее утро Карловы уехали. Любе потребовалось некоторое усилие, чтобы вновь пробудить в себе ненависть к ним. Прежде всего, к Вадиму. Своей чудовищной ночной выходкой он словно поменял условия задачи. Это было особенно подло. Она чувствовала себя обезоруженной, обманутой, почти отравленной его ядом.
Трунь получил нагоняй за хулиганство (он совсем отбился от рук в последнее время). А вот котенка, который так и остался без имени, Любе после каникул пришлось подарить одной из своих однокашниц. Котёнок чувствовал присутствие кобольда и буквально цепенел от страха, находясь с ним в одних стенах.
«По крайней мере, дома будет чисто...» – печально вздохнула про себя Люба.
Свидание
Этой зимой, этой весной, вплоть до возвращения на дачу, Люба испытывала страннейшее ощущение какой-то шаткой нерешительности и, в то же время, почти сладострастного ожидания.
Самым большим разочарованием и, в то же время, райским облегчением для нее стало бы, если б Карловы вдруг, по какой-то причине, отказались приехать туда в июле.
Она даже в полушутливой форме попросила об этом бога, зайдя как-то раз в церковь. И тут же об этом пожалела. И искренне понадеялась, что господь правильно понял ее иронию, и, возможно, лучше, чем она сама разберется в ее чувствах, дилеммах и пожеланиях.
Впрочем, Люба даже не знала, насколько правомерно теперь с ее стороны обращаться к богу, после встречи с матерью Титанией, и когда на ее плече, почти неизменно сидел невидимый Трунь.
«Не убий!» – мрачным эхом пронеслось в голове.
В первый день летних каникул, Люба собрала вещи и села на поезд до Антипово.
День оказался до дрожи схож с тем, что был ровно год назад. Она будто перенеслась во времени. Даже крохотная маковка далекой церкви точно так же едва заметно подмигивала, ползя по горизонту.
Что не было прежним, так это сама Люба. Ну и какой-то чудак, который на одной станции сел рядом, и вынув блокнот, принялся маниакальным шепотом зубрить немецкие глаголы.
Карловы еще не приехали. Отдохнув с дороги, Люба первым долгом отправилась к лесу и позвала друзей. Ответа не было.
Ей стало слегка не по себе. Она вдруг очень живо представила, что ее друзья могли не пережить зиму и, даже не будучи живыми, замерзнуть насмерть. По ее приказу…
Если так, то она никогда себе этого не простит!
Последний километр она почти бежала. Добравшись до топей, Люба дрогнувшим голосом воскликнула:
– Мальчики!
Она почувствовала, как пересыхает у нее в горле.
– Э-ге-ей!
И вдруг черно-зеленая жижа пришла в движение. Чудища начали кое-как выбираться, расправляя затекшие члены, тряся головами и разлепляя глаза.
Люба засияла от счастья. Если б не чистое платье, они бы, наверное, обнялись.
С полчаса Люба общалась с ними, рассказывала о себе, видя в пустых глазищах искренний интерес.
При этом, сладко-мучительные раздумья о том, как они вместе проведут каникулы, не покидали ее разум. Помимо Карловых, в округе больше не было никого, кто в глазах Любы заслуживал бы насильственной смерти.
Гимназистская гадина, доносчица и враль Бахтиярова сидела в Москве, и заполучить ее не было никакой надежды. Как и Бунькову. Как и словесника Штафинского, с его подпевалой Лурье.
Пугать без дела деревенскую босоту было чревато.
Карловы по-прежнему оставались «на потом» по целой массе причин.
Будь ее друзья не столь чудовищны, можно было бы попробовать достать для них одежду, чтоб сделать их хотя бы в темноте похожими на людей.
Будь Люба мальчишкой, она б наверняка нашла забаву в том, чтобы учить их маршировать, ходить в атаку и отдавать честь.
Но Любе не нужны были солдаты или слуги. Ей нужны были те, кто готов с замиранием сердца ждать ее, сидя в болоте, весь год.
Вечером приехали Карловы. Люба поняла, что уже порядком отвыкла от них. Пусть даже теперь их сосуществование шло куда менее безобразно и враждебно: Александр Петрович больше не лез своими щупальцами в душу, избегал вольностей и двоякостей, с Еленой Гюнтеровной установился ледяной нейтралитет, Вадим, после всего, что произошло, сделался несколько скрытен, сдержан и как будто поумнел.
К тому же, у него появилось новое увлечение: шахматы. Он подолгу просиживал за своей небольшой доской, задумчиво передвигая фигурки с воображаемым противником. Ни отец, ни Алеша, ни тем более Люба не разделяли его страсти, чем он, кажется, в тайне тяготился.
Люба больше не ходила на болото. В глубине души ей было стыдно перед друзьями, которым она ничего не могла предложить, кроме как посидеть еще в трясине до следующего лета. Фантазия и дерзость изменили ей. Жажда мести неумолимо таяла, как снег в конце марта.
В какой-то момент Люба мысленно послала к черту (или же отпустила с богом?) супругов Карловых. Не из великодушия – ни о каком прощении речи не шло. Но отнимать жизнь, без по-настоящему веских причин, претит даже хищным зверям.
Кроме того, конец Вадима, все равно, ударил бы по ним рикошетом: его-то участь оставалась неизменной.
Люба с удовлетворением бросила в копилку гнева свою практически поруганную девичью честь.
Теперь это было уже не просто воздаяние хаму и задире. Детство закончилось!
«Он не оставил мне выбора!» – написала Люба своему папе в дневнике, стремясь придать своему мысленному голосу хрустальной искренности.
В глубине души она, впрочем, чувствовала, что в задиру потихоньку превращается она сама…
– А как ходит лошадка? – осторожно спросила Люба, заглядывая через плечо.
– Конь! – огрызнулся Вадим.
– Да-да-да, конь!
– Вот так!
Он очертил на доске пальцем кривую.
– М-м…
– Ты либо учись играть, либо вон иди!
– Много чести! Деревяшки передвигать.
– Это игра мудрецов! – грозно скрежетнул зубами Вадим. – Ей больше тысячи лет!
– Мудрецам заняться было нечем тысячу лет назад – только в игры играть?
Люба щелчком отправила черную ладью за край доски.
Вадим вскочил, как ошпаренный. Люба удачно увернулась от затрещины и стукнула его по руке.
Они не общались весь день.
Вечером Люба снова соскучилась.
– Хочешь, удивлю?
Вадим не ответил.
Люба вынула из-за спины свой альбом-дневник и сунула ему под нос.
– Узнаешь?
– Что это?
– Прошлым летом ты его бросил в речку.
Вадим скривил рот, насупился. Люба не без наслаждения перелистала у него перед глазами с десяток страниц.
– Н-но это же не он? – неуверенно вымолвил Вадим.
– Он-он. Рисунки помнишь? Все те же самые!
Она продемонстрировала ему кубический портрет Шахерезады, а также бой Пересвета с Челубеем, забыть которые, однажды увидев, было просто невозможно.
Вадим откинулся в кресле, глядя на Любу, как на зловещего иллюзиониста:
– Ну и?
Люба осклабилась.
– В чем фокус?
– В том, что мой альбом снова у меня!
– Выловила?
– Сам вернулся!
– Ну… мои поздравления! – фыркнул Вадим, пытаясь скрыть за ухмылкой свое смущение.
– Хочешь совет, Вадя?
– Нет.
– Не лезь ко мне и не оскорбляй меня, понял? По крайней мере, здесь, в Антипово. Ради твоего же блага.
Вадим изменился в лице. Медленно поднялся с кресла, прощупывая Любу взглядом, как какой-то незнакомый и, может быть, даже взрывоопасный предмет. В его глазах уже не было ни насмешки, ни самоуверенности.
– Угрожаешь, что ли?
– Предупреждаю.
– И что ты мне сделаешь? Или у тебя тут какой-то защитник объявился?
Люба многозначительно покивала.
– Хех! Так зови его сюда – познакомимся!
– И не один.
– У-у! Не из взрослых, случаем?
– Нет.
– Я здесь всех местных ребят знаю!
– А это не местные. Выходи завтра э-э… на большую дорогу ночью… ровно в час пополуночи. Увидишь!
– Чего-о? Ха-ха! Кого увижу? Твою свору?
– Да.
– Ночью на дорогу?
Люба чувствовала, что ее уже подхватил и несет темный, неподвластный ни ей, ни богу, ни черту, поток.
– Ага. На перекресток.
Вадим стиснул зубы и испепеляюще сверкнул своими красивыми, но бессмысленными глазами.
– Да с удовольствием… Если эта сволочь так уж боится до калитки нашей дойти!
– Сам не испугайся.
Он подобрал в отцовской пепельнице окурок, бросил его в Любе в лицо и вышел.
В полдень следующего дня Люба встретилась в лесу с друзьями и все им объяснила. На всякий случай. Они и так хорошо слышали ее мысленный зов.
Вадим был мрачен. Люба ждала, что он пойдет созывать своих дружков и даже сардонически намекнула ему на это.
«Себя подлее подлецу – иному быть уж не к лицу!» – вспомнились ей строки из какого-то ироничного стихотворения.
Они покинули дом порознь. В первом часу ночи, стоя на перекрестке, Люба увидела, как к ней сквозь мглу неспешно катит на велосипеде Вадим. Он был один. Зато прихватил с собой духовое ружье.
– Ну? И где? – небрежно бросил он, спрыгивая с седла и не глядя на Любу.
Вадим не заметил две фигуры, темневшие вдалеке, ровно на том расстоянии, чтоб их можно было приметить, но нельзя – разглядеть.
Люба, не говоря ни слова, указала пальцем на страшные очертания.
Это были полумедведь и коротышка с козьими рогами.
Вадим уронил велосипед на дорогу, прошел вперед и, вглядевшись, настороженно заморгал.
– Позвать? – вполголоса спросила Люба.
Она почувствовала, как сходит с ума сердце у нее в груди. Руки похолодели. На лбу выступила испарина.
«Я это сделаю???»
Вадим сдернул с плеча ружье – игрушку для убийства соек и воробьев.
– Это кто? – ошарашено прошептал он. – Эй!
– Мне их позвать?
«Скажи: нет!» – вдруг отчаянно взмолился ее разум.
Твари не шевелились.
В какой-то момент Вадим, кажется, понадеялся, что это всего лишь шутка, трюк – какие-то неживые чучела. Он опустил ружье и фыркнул в своей привычной манере.
Люба отдала мысленный приказ – оба монстра подняли лапы.
– К-кто это?! – воскликнул Вадим, дико обернувшись на Любу.
– Познакомиться не хочешь?
– Сумасшедшая!
Он подхватил велосипед. Потом замер, очевидно, еще не до конца позабыв, что такое стыд.
Из облаков выглянула луна, и тусклые блики растеклись по темным силуэтам.
– Я тебя с ними познакомлю… – нарочито зловеще заговорила Люба, взяв его за плечо.
Вадим сбросил ее руку. Его глаза светились неподдельным ужасом, губы по-детски прыгали.
– Ну тебя к черту!
Он поочередно метал взор то на Любу, то на незнакомых существ.
Потом вскочил на велосипед и, отчаянно крутя педали, унесся прочь.
В этот миг Любу обдало вдруг таким жгучим презрением и яростью, что она уже раскрыла было рот, чтобы спустить тварей с цепи. Но… вместо этого, лишь крикнула вдогонку оскорбление.
Вадим наверняка ничего не услышал сквозь ветер в ушах – впрочем, это было и неважно.
Люба поняла, что не станет его убивать. По крайней мере, пока. Играть с ним теперь, после этой поворотной встречи будет куда веселее!
Теперь уже не она была прикована к нему жестокой судьбой, а он к ней. Теперь уже ему предстояло хлебать большой ложкой все прелести одинокой, страшной и унизительной жизни. Когда не у кого просить защиты, и некому излить душу.
«Папа, папочка! Давай уедем – я боюсь оставаться с Любой в одном доме! У нее какие-то очень-очень нехорошие друзья!» – Люба не отказала себе в наслаждении поерничать, мысленно разыгрывая эту абсурдно-жалкую сцену.
Впереди ждало много интересного.
Она превратила его жизнь в ад. Точнее, в адок, довольно безобидный с виду, но невыносимый по сути.
Она не делала ничего – только лишь временами пронизывающе, с усмешкой взирала на Вадима.
Вадим в угрюмой тревоге отводил глаза, стремился уединиться. Уединялся он теперь исключительно дома, даже в дневное время, делая вид, что поглощен шахматной наукой. Но Люба-то знала…
Порой ее подзуживало подключить к террору Труня, однако она чувствовала немилосердную чрезмерность такой затеи. Да и забывать об осторожности, все-таки, не стоило. Она и так страшно рискнула прошлым летом.
Июль близился к концу.
Как-то раз, в один из последних дней каникул Вадим застал Любу в библиотеке и, кажется, мучительно преодолев себя, хмуро подступил к ней.
– Ну и… что там было?
– Где? Что?
– Ты знаешь. Кто они – твои друзья? Это что, какой-то маскарад, фокусы?
Люба впервые беззлобно улыбнулась и пожала плечами.
– Потом расскажу. Мир? – спросила вдруг она.
Вадим не ответил, спрятав взгляд.
Люба ощутила прилив какой-то будоражащей силы, вызванный внезапным и явственным осознанием своей власти над ним.
Неожиданно для себя она шагнула к Вадиму и припала ртом к его губам. Вадим машинально отпрянул. Но мгновение спустя, начал понимать, что происходит.
С той ночи, которая для всех в доме, кроме них двоих, прошла как обычно, жизнь Любы, миновав величайший рубеж, устремилась каким-то новым, свежим, радостным, изысканно-захватывающим курсом.
И, все-таки, она не отказывалась от своих планов. Просто теперь спешить было уже очевидно некуда. Незачем.
Часть вторая
Брак
Через пять лет они поженились. За это время их отношения успели дважды прийти в упадок, один раз почти достигнув низшей точки былой вражды.
У Вадима обнаружилась любовница, которой повезло жить вдали от Антиповских болот. Люба же была совершенно нетерпима к «мужскому свинству» в быту, особенно, когда манеры контрастировали с внешним видом.
Вадим представлял собой горькое сочетание множества мелких талантов и общей бездарности, кучи случайных познаний и общего невежества, тактического хитроумия и полного отсутствия любых зачатков мудрости, наружного лоска и внутренних нечистот.
И все же это случилось…
По окончании университета, прежде чем поступить на службу в юридическую контору (конечно же, не без протекции отца) Вадим пожелал от родителей в качестве свадебного подарка деньги на путешествие.
Поездка по Европе обошлась бы в солидную сумму, да и Люба отнюдь не горела желанием увидеть Колизей или Нотр-Дам. Упоминание заграницы зажигало в ней странный антагонизм, словно речь шла о нелепых сексуальных экспериментах или бессмысленно-опасных видах спорта.
Итогом прений стала поездка, сначала на море в Крым, потом в Астрахань (у Карловых жили там родственники), а потом в Петербург и в Гельсингфорс.
Люба часами, ничего не говоря и не отрывая глаз, глядела в окно на бегущие за стеклом среднерусские леса и безбрежные южные степи. На ужасающе разную жизнь простых людей. На страшные землянки, на захудалые серые деревни и цветущие хутора. На толстомордых баб в платках, на лапотных мужиков, с первобытными дремучими бородами, на щеголеватых парней-казаков, с задорными усиками, в картузах набекрень. На кое-где встречавшихся в перронной толпе, по-европейски одетых городских обывателей, в летних шляпах и светлых костюмах. На обрюзгших городовых, на солдат, с осунувшимися пыльными лицами, на зубоскалящих цыган и на чумазых, как головешки, жутких, точно тянущих свой век еще из времен Ивана Калиты, изодранных нищих. На босоногих детей и кудлатых собак…
Это была какая-то невозмутимая древняя бездна, на поверхности которой бумажным корабликом плавал привычный ей мир.
Под стук колёс Люба и Вадим постепенно сошлись с некоторыми интересными пассажирами, коротавшими время в вагоне-ресторане.
Самым ярким из них был московский меценат, театрал и большой любитель истории, исключительный позер, фразер, резонер и эталонный усач Сергей Никитич Поливанов-Ягин.
Конкуренцию ему составлял человек, за все время пути, не произнесший ни единого русского слова, обладатель рыжеватых бакенбард на вытянутом бесстрастном лице и глиняной трубки во рту, чьё единственное достоинство заключалось в том, что это был мистер Стоукс из далекой и уважаемой всеми Британии.
– А что было до Рюрика? – с каким-то осоловелым испугом вопрошал Поливанов-Ягин ни то присутствующих, ни то самого себя. – Что было до Рюрика, я вас спрашиваю? Где наша древняя история? В какой нужник мы её вывалили за ненадобностью? У англичан, у французов все в порядке, все на месте! Про итальянцев – и сказать страшно, у этих-то вообще все как на ладони - комар носу не подточит! Каждая колонна в Ватикане, каждый камень в Каракалльских термах свою биографию имеет!
Греки, персы, индусы, китайцы – знают, что с ними было две тысячи лет назад!
Король Лир – слышали ведь? В театр, поди, ходим? – говоря это, он почему-то сверепо таращился на Любу. – Шекспир, трагедия, как же... А когда жил сей король? Ну-ка-сь?
Люба и Вадим промолчали.
– А-а, не знаем! – угрожающе заворковал Сергей Никитич. – А жил-то он, мои голубчики, ещё до Рима! Ещё Троя только-только догорела, Одиссей едва вернулся к Пенелопе... Во-от оно как! Вона до каких пределов англосаксонцы историю свою знают! Еще со времен Брута Троянского, да-а... И чтят! Э-э-э…
Он зачем-то показал язык. Видимо желал проиллюстрировать этим жестом аховость русской ментальности.
– И Ванечку-то нашего, тютю сопливого, все эти взрослые народы хорошо-о видят – вечного олуха, неуча-недоросля, не помнящего родства... Вот уже и японцы хоп-хоп-хоп – и в дамках! Тоже голова на месте. Нация-с! А кто про них знал полвека назад? Чаво? Какая еще Япония? Дикари в халатах! Курам на смех, а не страна! А они нам Цусимой – вот так вот, как грязной метлой по мордам!
Люба не без интереса наблюдала, как по мере осушения бокалов вина, национальное самобичевание Сергея Никитича перерождалось в патриотизм самых мрачных и агрессивных форм:
– Что-о... Думаете, кончилась Русь? Слетелись вороны на пир, клевать медведя? Тьфу! Во-от! – он сложил из пальцев фигу и повел ею как пистолетным дулом. – Не-ет, господа-сударики! Сэры, хэрры, синьоры, да мсью... Мы и вас с собой в трясину утянем! Явим еще, напоследок, тьму свою ордынскую!
Спустя ещё три рюмки водки, Сергей Никитич начал медведем надвигаться на мистера Стоукса, топорща седые усы:
– Ты, англичанин, меня не любишь! Ты меня уже много веков не любишь! Может, и по делам. Не спорю, всяко бывало в нашей истории...
Все то же самое он пытался донести на корявом английском, повергая британца в паническую растерянность.
– What does he want? It's a kind of misunderstanding! I've never seen him before! – бормотал Стоукс, вжимаясь в кресло и умоляюще глядя на присутствующих.
Весь вагон сдержанно гоготал. Желающих перевести Сергею Никитичу, что мистер Стоукс никогда его прежде не встречал, и, следовательно, никак не мог ранить его своей нелюбовью, не находилось.
– Клоуны! – брезгливо хмыкнул Вадим, возвращаясь с Любой в купе.
Они провели в Крыму полтора месяца.
Люба получила медузий ожог. Вадим выиграл в шахматы чужие, затертые годами карманные часы, которые тут же с усмешкой бросил в море.
Кроме того, судьба свела их с поэтом Шабуридзе, гордившимся своим неясным, но как будто высоким кавказским происхождением (хоть и совершенно не умевшим писать стихи), а также с южнорусской помещицей, изысканной незамужней аристократкой, лет двадцати пяти, Софией Кайдановской. Они вместе ходили на пляж.
С этой Кайдановской у Любы вышел странный и малоприятный разговор.
– Вы не любите детей? – спросила Люба, услыхав из уст лежавшей рядом в шезлонге Кайдановской едкое: «Гаденыши!» в адрес двух пятилетних малышей. Пробегая мимо, один из них обляпал ее ногу брызгами мокрого песка.
– Я? Я очень люблю детей… – улыбнулась Кайдановская и с каким-то красноречивым подвохом взглянула на Любу.
Ее красивое, заостренное, но необъяснимо бледное для жительницы юга лицо, равно как и столь же бескровные члены, не скрытые летним платьем, невольно навевали октябрьский холод.
– Разве это не прекрасно, когда дети шалят? – с улыбкой промолвила Люба.
– Деточка моя, вы знаете, почему природа сделала детей, а также щенков, котят, поросят и медвежат такими милыми?
Люба всплеснула руками.
– Чтобы взрослые не поубивали их, однажды выйдя из себя. Это уловка эволюции. Представьте, если б дети, ведя себя точно так же, имели бы вид мерзких гомункулов.
– Странные рассуждения, – смущенно сказала Люба. – И, по-моему, бесплодные. Дети есть дети!
– Вы были в Германии?
Люба покачала головой.
– Я нигде не была. Один раз только, когда была совсем маленькой, папа возил в Италию.
– Гора Брокен – лучшее, что там есть! – Как бы не слыша Любу, продолжала Кайдановская. – Мюнхен, замки, Кельнский собор – само собой восхитительны, но… Дьявол! Побывав раз на Брокене, про них уже не вспоминаешь!
– А что там, на Брокене?
– Праздник весны раз в год. Веселье. Счастье. Игры и любовь, в немецкой традиции… Дети там тоже бывают.
Любе на миг представилось какое-то сказочное зеленое место, с гирляндами флажков, духовым оркестром и, как она видела на открытках, длинными столами, полными яств.
«В чем русские решительно всегда уступали европейцам – так это в умении наслаждаться жизнью!» – подумалось ей.
– А их дети чем-нибудь отличаются от наших? – не без искреннего любопытства спросила Люба.
Кайдановская вдруг расхохоталась звонким и, в то же время, слегка надтреснутым смехом. Ее черные глаза сделались по-кошачьи пьяно-дикими.
– От наших? Да почти ничем! Хотя…
«Хотя – что?» – подумала Люба.
Но новая знакомая, как это нередко с нею случалось, вдруг похоронила разговор на середине и, сомкнув веки, погрузилась в апатичную дрему.
Солнце золотистыми нитями лезло в глаза и покусывало кожу. Ровно шелестели волны. Чайка, неподвижно распластав крылья, колебалась в небе, как воздушный змей.
Какой-то тонконогий фотограф, с рачьими усиками, усердно брал в объектив Геракла в полосатом купальном костюме, с двумя, прильнувшими к его плечам кокетками.
Любе не очень-то нравилась Кайдановская. Однажды у них состоялся еще более сомнительный разговор, после которого Люба с негодованием зареклась обсуждать с ней что бы то ни было.
Они гуляли по набережной. Вадим ушел домой, после небольшой супружеской размолвки.
Люба тогда призналась, что при всех несовершенствах русского простонародья, она не может в душе не жалеть его.
– И что бы вы дали ему, дорогуша, будь ваша воля? – игриво спросила Кайдановская.
Люба знала, что глупее всего было бы сказать: «Свободу!» Эта постылая свобода, от переизбытка которой все слои общества изнывали уже много лет (вопреки детским мечтам о революции, как о вечном празднике) – в последние годы само упоминание свободы стало абсолютно шаблонным моветоном.
– Я бы дала ему веру в себя! – вздохнула Люба.
Кайдановская нахмурилась.
– Хм… А как же его тогда есть?
– Что? – не поняла Люба.
– Как его тогда есть?
– Кого?
Люба недоуменно захлопала глазами.
– Кажется, гроза вот-вот будет, – отстраненно промолвила Кайдановская, устремив взгляд из-под полей шляпы к отяжелевшим бесцветным небесам.
– Кого, его?
– М-м?
– Кого… есть? – настойчиво переспросила Люба, теряя терпение.
– Народ.
– Народ?!
– Да, – кривовато оскалилась Кайдановская. – Кого же еще!
Люба хотела что-то гневно выпалить насчет уродства классовой системы, которое, очевидно, всецело воплощала ее собеседница. Но вдруг поняла, что та отнюдь неслучайно имеет не по-славянски черные волосы, черные соболиные брови и темно-карие глаза.
«Жидовка… Или татарка? Чего еще от таких ждать!»
– М-мне пора, – скованно, точно промерзшими губами произнесла Люба.
– Что ж, прощай! – улыбнулась Кайдановская.
И вдруг подмигнула, но не Любе, а бежавшему все это время за ними по каменному парапету набережной, невидимому Труню.
Люба остолбенела. Она была уверена, что только она одна могла слышать этот едва различимый шорох лапок. И то лишь слышать, не видеть!
Напуганный разоблачением, Трунь тут же прыгнул ей на плечо и переполз за спину, так что Люба невольно поморщилась от его коготков.
– Да-амы! – донесся радостный голос.
К ним вприпрыжку через улицу летел Шабуридзе.
В руках у обеих тотчас оказалось по сахарному петушку.
– А я вас выслеживал, хе-хе-хе! Рассерженный стихии зов в могучих облаках свинцовых, как грохот пушек чугуновых, сотряс и Ялту, и Азов!
Где-то на востоке, и правда, начинало лениво рокотать.
Не дождавшись похвалы за экспромт, поэт предложил переместиться в ресторанчик от надвигавшегося ливня.
«Декадентка, германофилка, садистка!» – зло начиркала Люба у себя в дневнике, едва возвратившись домой.
Она снова вспомнила про Труня, но утвердилась в мысли, что ей, должно быть, просто примерещилось.
«Но почему тогда он испугался?»
Так или иначе, с Кайдановской все было кончено.
Они виделись еще раз, незадолго до отъезда в Астрахань, а затем колючее знакомство растаяло в потоке новых впечатлений.
Люба привыкала к тому, что она теперь Карлова (фамилия незначительно, но, все же, без сомнений превосходила Утехину в красоте).
В Астрахани Люба и Вадим навестили дядю Николая Спиридоныча с тетей Катей. Дядя Коля, с сизым от нюхательного табака и водки носом, рассказывал про гигантских сомов, живущих в Волге, один из которых якобы съел соседскую собаку в прошлом году.
– Детей тоже жрут. Бывали случаи.
– Фу! – содрогнулась Люба.
– Я от мужиков слышал – подалее, на глубине во-от такие, длиною с эту комнту, обитают! Могут и лошадь на дно утащить. И челны с рыбаками топят!
– Ну уж это вряд ли, – хмыкнул Вадим.
– Правда-правда! А еще поговаривают, один охотник, из Египта вернувшись, у нас здесь в окрестностях крокодильих детенышей в Волгу выпустил. Теперь, значит, гады африканские расплодились и каждое лето по реке рыскают. Зимой спят на дне. У-ух – это еще пострашнее сомов! Да-а… А река-то у нас благодатная, широкая – любых тварей стерпит!
Люба вспомнила безобидную речушку в Антипово, потом своих чудовищ, и сердце сжалось от тоски. Уже который год они покорно сидели в болоте. Уже который год она навещала их, не зная, что им предложить.
Они отведали вкуснейшей фаршированной щуки, тоже каких-то исполинских размеров (ее даже пришлось загнуть на подносе подковой).
Потом Люба впервые в жизни увидела стадо верблюдов посреди степей, поразившее ее своей меланхолично-угрюмой красотой. Тогда же она впервые пожалела, что не училась рисовать красками.
Они вернулись домой в конце сентября, чтобы уже через месяц отправиться в столичный тур.
Петербург заметно выигрывал в роскоши и новомодных технических изысках. Многое здесь было лучше, чем в Москве: корявенькой, приземистой, купеческо-обжорной и старой.
Так Люба узнала, что кинематограф – это настоящий театр, а не комната с белой простыней, что едущий по улице автомобиль может не привлекать любопытных взглядов, а электрическим фонарям вечером не обязательно светить через один.
Вадим в своем новом заграничном костюме, в элегантном пальто, вполне овладевший искусством артистично ходить, изящно курить, пить, не пьянея, острить и делать комплименты, вполне мог бы сойти за питерца. Люба так и не сумела вырваться из привычного зимнего плена шубы и платков, неся на себе печать московской полупровинциальности (она сильно мерзла, хотя до декабрьских морозов было еще далеко).
Они сходили на балет, который Любе сильно испортила, сидевшая впереди дама: торчавшие из ее прически опахалами страусиные перья беспардонно лезли то в глаза, то в нос. Люба едва сдерживалась, чтобы не вырвать их.
Поздней осенью Петербург, при всех своих достоинствах, показался ей мрачным, надменным и злым местом.
Она невзначай пошутила, что «скоро он начнет есть своих жителей».
Затем, под куполами Спаса на Крови Любе вдруг пришло в голову, что город возведен на болотах, в которых (уж в этом-то можно было не сомневаться!) покоились несметные полчища мумий и скелетов. И если бы только, мать Титания позволила ей, призвать их к жизни…
С каким-то неявным, даже стыдливым вдохновением Люба вообразила их на этих бездушных улицах.
– Они были бы здесь очень кстати…
– Кто? – не понял Вадим.
Она поняла, что фантазирует вслух.
Спустя несколько дней столица осталась позади, а поезд с Финляндского вокзала по первому снегу примчал их в Гельсингфорс. Аккуратный, европейский, скучный и совершенно чужой, Любе этот город показался каким-то невсамомделешним. Словно гигантский бутафорский макет, населенный картонными человечками. Два абсолютно одинаковых желтых дворца-близнеца на центральной площади, идеальная чистота улиц, полное отсутствие роскоши, равно как и нищеты, русские крейсеры и эсминцы, горделиво задравшие носы в холодном заливе.
– Они нас ненавидят… – мрачно констатировала Люба, поглядывая на прохожих.
– Почему обязательно ненавидят? – пожал плечами Вадим, посасывая испанскую папироску.
– Хочу домой.
Любу томило невыносимое желание вернуться Москву, а лучше в Антипово, к друзьям. С этой чужой и враждебной земли, от этих непонятных людей, со стеклянными глазами, в которых не было ничего русского.
Ей подумалось, что орду из питерских болот стоило бы натравить именно на них…
Когда Люба и Вадим возвратились в их, теперь уже ставшую общей, квартиру в Сивцевом Вражеке, звенящая новизна взрослой супружеской жизни разом сменилась столь же звенящей будничной пустотой.
Вадим стал ходить на службу. Люба училась варить супы, читала книги и подумывала о будущем ребенке. Память об отце потускнела, особенно после того, как из прежней его спальни, наконец, вывезли старье.
Лишь Трунь своим вездесущим существованием напоминал, что ничего еще не кончено. И не может быть кончено.
Вспоминала Люба и о матери…
Клад
– Нужен развод! Сейчас же! – бесился Вадим, меряя шагами комнату.
– Никогда, – Люба равнодушно продолжала стучать на швейной машинке.
Первый год супружества подходил к концу. Вадим изнывал от тоски и унижений, которые ему, якобы, приходилось выносить в конторе, скрежетал зубами от вечной нехватки денег, подозревал родителей в предательстве в пользу его тихони-брата, хотел заграницу, рвался стать биржевиком и делать миллионы из разницы котировок и курсов.
Люба охлаждала его пыл презрительным спокойствием, переходившим в спокойное презрение.
Разговоры о ребенке стали табу.
Вадим ударил кулаком о дверь и выругался.
– Я и так уже истратил на тебя весь год! Какого черта тебе ещё от меня надо?
Люба не удостоила его ни ответом, ни взглядом.
– Олрайт, это будет наше последнее лето вместе! – выплюнул Вадим сквозь зубы. – Осенью ты останешься одна. Плевать на твою квартиру – в ней до сих пор воняет водкой!
Люба пропустила рядовую мерзость в адрес покойного отца мимо ушей.
Вадим куда-то ушёл.
За окном во дворе в сизых сумерках душисто зацветала сирень, кричали и свистели мальчишки.
Люба точно знала, что не отпустит Вадима по ряду причин, первая из которых была совершенно чудовищна: она любила его.
Вторая, чуть менее чудовищная причина также не давала о себе забыть: жизнь Вадима принадлежала ей.
– Трунь, что с ним делать? – грустно спросила Люба, услыхав под стулом лёгкий шорох маленьких коготков.
Трунь стал видимым и сочувственно уставился Любе в глаза.
– Да, да, да...
Вадим вернулся через час и заявил, что мечтает о прислуге, которая «в отличие от...» способна готовить еду.
– У нас нет на это денег! – рявкнула Люба, не сдержавшись. – Ты зарабатываешь, ты сам не отвечаешь своим же чаяньям!
– В том-то и дело, что зарабатываю я один!
– Хочешь, чтоб я пошла ткачихой? Или машинисткой?
– Ах, ну да, ты же вся в искусстве!
– Я давно уже не рисую. На мне весь дом!
– Подумаешь! – фыркнул муж.
Люба плохо представляла себя в фабричном цеху. И дело было не в лености. По крайней мере, так ей хотелось думать. У них было достаточно денег, чтоб избежать подобных унижений, но недостаточно, чтобы Вадим мог вести жизнь, которой считал себя достойным. Ту самую полувымышленную «взрослую» жизнь, пропуск в которую он ждал, как аттестата зрелости. Так же, как птенец, томясь в родительском гнезде, ждёт пышного оперения.
– У тебя есть идеи, что ты будешь делать с деньгами, если они у тебя появятся? – после недолгого молчания Люба решила зайти с другого конца.
– Идеи… У меня есть проекты!
– У-у!
– Повторяю, либо что-то изменится, любо наш брак полетит к чертям! –устало и с театральным бездушием выдохнул Вадим.
Зайдя в ванную, Люба долго и бессильно сжимала кулаки, таращась на себя в зеркало. Потом вырвала из пряди упрямый волос и поняла, что уже на что-то решилась.
Деньги были нужны!
Начало лета выдалось жарким. Антипово горело свежей зеленью и цветами, как праздничным нарядом. Среди пушистых облачков весело сновали стрижи.
– Никакого грабежа, никого воровства, никаких убийств, вы меня поняли? – взвешивая и отчеканивая каждое слово, объясняла Люба своим друзьям на болоте. – Вы должны отыскать клад! Сокровища, зарытые в землю.
Ей вновь подумалось, что это глупейшая и опасная затея.
– Если это будет просто сундук или чугунок с монетами – тащите его ко мне. Если сокровищ будет много… тогда дайте мне знать, где это находится. Будьте очень осторожны, не ходите днем, только по ночам. Прячьтесь в лесах, в стогах и в прудах, чтобы ни одна душа вас не увидела.
Люба чуть не сказала: «С богом!», но стыдливо осеклась. Богу здесь было делать решительно нечего.
Всю следующую неделю Люба жила, как на иголках. Она жалела о своей выдумке, ждала катастрофы, известий о кошмарном кровопролитии, разыгравшемся в одной из окрестных деревень.
– А ребеночек? – озабоченно спрашивала через забор госпожа Федосевич.
– Не будет ребеночка, – со вздохом улыбнулась Люба. – Доктор сказал… слишком узкий таз.
– А-ах! Да как же…
– Природа!
Люба знала, что говорит полную и несусветную чушь, но желание поскорее спровадить эту любопытную каргу, взяло верх.
Она сама все меньше узнавала себя, особенно когда вечерами коротала часы за пасьянсом, чувствуя невыносимую скуку, которая лишь подпитывала давящую тревогу, а не гасила ее.
Вадим почти не разговаривал с ней. Он забросил шахматы и книги и как будто наслаждался своим, как ему хотелось верить, вынужденным увяданием в расцвете сил.
– Говорят, будет война, – однажды промолвил он, приглядываясь к налитому в бокал ровно до половины красному вину.
– Ужас… – пожала плечами Люба.
Вадим что-то лениво отметил насчет гниющего в пьянстве и сифилисе народа, которому пора устроить встряску, ради его же исцеления.
Люба плохо спала в ту ночь.
Вдруг что-то случилось. Она ясно услышала доносящийся издалека мысленный зов. Впервые звала не она – звали ее. Сердце затрепетало в диком волнении.
Как можно тише, чтобы не разбудить мужа, Люба встала, оделась, и, кликнув Труня, покинула дом.
На опушке ее жал быстроногий полулось.
Они долго скакали по ночным полям, по оврагам, по речным бродам и узким лесным тропинкам.
В чаще протяжно визжала сова.
Люба вытряхнула из волос сухие иголки, расправила платье, изнывая от боли между ног (для скакуна давно следовало бы купить седло!)
Каменистый склон, в котором пустою глазницей чернела нора (по крайней мере, Любе так сперва показалось).
Нора не была норой. Да и место, в котором она зияла, не было сотворено природной. Приблизившись и проведя рукой по камню, Люба распознала старую кирпичную кладку.
Она обернулась и увидела, тихо приблизившихся сзади из тьмы полумедведя и коротышку с козьими рогами.
– Привет! – молвила Люба шепотом.
Она подумала. Затем, пригнув голову, не без труда пролезла в темную дыру. Следом за ней, внутрь залетел живой лесной огонек.
Люба поняла, что очутилась внутри пещеры, вход в которую кто-то когда-то зачем-то заложил кирпичом. Огонек озарил тесную и мрачную каменную кишку, ведшую куда-то очень далеко. Веяло холодом. Пахло подземной сыростью. Рыжеватые – едва ли их можно было назвать стенами или сводами – внутренности пещеры слегка лоснились невысыхающей влагой. Кажется, это был известняк.
Вслед за огоньком Люба прошла с полсотни метров и достигла развилки. Правый тоннель уходил на мили дальше, левый был куда короче и заканчивался просторным каменным гротом.
В сиянии своего маленького проводника, устремившегося в грот, Люба различила тусклый манящий блеск, который ни с чем на свете невозможно было спутать.
Прислоненный к каменному бугру, там стоял громадный золотой запрестольный крест. Блестел только он, но это была лишь малая часть открывшихся Любе чудес.
Грот оказался заставлен сундуками, бочками, коробами и мешками. Люба несмело раскрыла один мешок, веревка на котором давно сгнила.
Там была всевозможная драгоценная утварь: от канделябров и шкатулок до восточного кофейника, инкрустированного сапфирами. В другом мешке лежали раззолоченные иконы и кадила. Все сундуки оказались заперты, кроме одного. В нем Люба обнаружила выцветшие старинные монеты, а также бумажки, назначения которых она в первый миг не поняла.
«Объявителю сей ассигнации платит Государственный Ассигнационный Банк…» – значилось под размашистым изображением двуглавого орла. – «…Ходячею монетою двадцать рублей 1802 года».
В небольшом коленкоровом мешочке Люба нашла перстни, бусы, серьги и броши, какие видела разве что в витринах и на портретах.
Накрытое рваной парусиной, Любе улыбнулось высокое зеркало в невероятно красивой оправе темного золота.
Она попала в разбойничью пещеру из «Сказок тысяча и одной ночи»!
Люба ошарашено присела на сундук.
Все было взаправду. И что это за сокровища, она, кажется, даже знала – в памяти ожила призрачная догадка. Много лет назад, проезжая на извозчике мимо усадьбы Вороново, папа рассказывал, как ее хозяин, граф Ростопчин разграбил Москву перед сдачей ее французам, а затем спрятал сокровища по частям в известных лишь ему и его людям природных подземельях.
Люба и помыслить не смела, что друзья настолько хорошо исполнят ее волю.
Она тут же пожалела, что ее платье не имеет карманов. Впрочем, спешить было некуда.
Люба забрала мешочек с украшениями и к утру была дома, как ни в чем не бывало.
С тех пор богатства начали постепенно перетекать в ее дом внутри чемодана, с которым чудища ночами раз за разом наведывались в грот, а затем прятали его в самом темном углу старой монастырской башни. Люба захаживала туда и возвращалась с увесистым багажом. Встречные думали, что она только что прибыла из города. Один сердобольный агроном даже помог ей донести чемодан.
– От друзей, – спокойно и загадочно отвечала Люба на расспросы мужа.
Вадим метался между эйфорией и жуткими подозрениями.
– Хочешь сказать, что это все законно?
– Хочу сказать, что это мое дело и только мое. Верь, во что хочешь. А если боишься, оставь все мне.
– Хех! Ну уж нет!
Было решено ничего не рассказывать родителям Вадима. Благо, те собирались приехать лишь в следующем месяце.
Ко дню отъезда чердак дачи сделался похож на богатый ломбард. Часть сокровищ все еще оставалась в пещере, но Люба не сильно тревожилась об этом. Она не была скупой или алчной. Она делала это не для себя, хоть пара перстней-таки украсила ее пальцы.
Вадим желал играть по крупному. Вернувшись в Москву, он накупил каких-то ценных бумаг, проводил все свободные дни на бирже, рисовал таблицы, сошелся с неким Гвирцманом, вместе с которым вознамерился открыть совместное дело. Этот Гвирцман, слывший финансовым виртуозом, запомнился Любе тем, что безбожно картавил, гнусавил, давился слюной и грыз украдкой ногти.
Даже грянувшая в июле война волновала Вадима исключительно в пределах ее влияния на рынки.
Это было странное время. Как-то совершенно просто и незаметно Вадим перестал ходить на службу. Его жизнь полнилась разнообразными встречами, знакомствами, авантюрами, в которых Люба (надо сказать, по своей воле) не принимала никакого участия. Кажется, и муж предпочитал не брать ее с собой, стыдясь слишком заурядной внешности и сухих манер супруги.
Вырученные за сокровища деньги не кончались и, вроде бы, даже прирастали некоторыми выигрышами. Они наняли прислугу.
Люба думала, куда себя деть. Пойти в госпиталь мешала врожденная брезгливость и ненависть к дурным запахам. Она шила рубахи для солдат – вполне достаточно для успокоения совести и обуздания патриотических порывов.
Рутина настолько поглотила Любино сердце, что даже возвращения Вадима за полночь в измятом фраке огорчали ее не больше, чем ночная гроза или апрельский снег, и оставались почти без вопросов.
– Ну как ваше предприятие? – однажды спросила она мужа, когда тот снимал в прихожей пальто.
– Э-э что?
– Ваше дело с Гвирцманом?
– А… Он не звонил?
– Нет.
Вадим хотел что-то сказать, но вдруг, оставив разговор, пошатываясь, двинулся в уборную.
– Вадим!
– Успокойся...
Возмездие
Гвирцман был лжецом и аферистом. Вместо биржи Вадим с некоторых пор ездил в основном по игорным домам. У него была любовница, которую он уже успел завалить щедрыми обещаниями.
Все это было вполне очевидно по массе примет, и ничего из этого Люба не знала наверняка. Она лишь стала замечать, что деньги как-то резко и осязаемо пошли на убыль.
«Господи, что за позорная жизнь!»
Сокровищ в тайнике было еще на многие годы, однако Люба ясно поняла, что «дело всей жизни» ее мужа идет к концу. Как и их супружество.
Однажды Вадим вернулся домой веселее обычного. Люба скромно помалкивала за ужином, в тайне надеясь услышать хорошую весть.
– У меня дуэль! – с ухмылкой, как бы между прочим, объявил Вадим, жуя омлет.
Люба раскрыла рот и заморгала.
– Дуэль. В пятницу.
– Д-дуэль? Шутишь?
– Нет.
– С кем?
– Да так… – муж брезгливо скривил губы. – В ресторане был скандальчик. Поручик один… Хе-хе! Куда его понесло! Сам без руки. Еще с той, прошлой войны. Урод недобитый!
– Он тебя вызвал?
– М-м… Н-нет. Ну… не совсем он. Он мне предложил выйти, поговорить с глазу на глаз. А я… Ну что, если уж выйти – так сразу к барьеру. Чего мелочиться! Главное, что у него правой кисти нет.
– Господи…
– У меня в бумажнике его визитка. Завтра должны прийти секунданты.
Люба в скорбном недоумении всплеснула руками.
И он, и она всю ночь не смыкали глаз.
Утром к ним действительно пришли двое. Вадим налил им коньяку и даже, смеясь, написал для господина Гуся (его враг обладал незабываемой фамилией) какое-то издевательское послание.
До дуэли оставалось четыре дня.
Уже к полудню веселость Вадима покрылась трещинами, а ближе к ночи это был уже совершенно другой, незнакомый Любе человек.
Он постоянно курил, хлебал коньяк, дрожал в кресле, метался по комнате, истерично клял весь мир, хватался за голову, вслух надеялся, что Гуся хватит удар или задавит пролетка.
– Но ты ведь тоже метко стреляешь! По птицам из ружья, помнишь? – пыталась урезонить его Люба.
– Из ружья… А из револьвера ни разу!
– Ну-у… Так… Ты же сам говорил, что он калека на правую руку. У него нет преимущества.
Вадим зло отмахнулся.
После второй бессонной ночи он куда-то ушел. Вернулся к вечеру бледный, с остекленевшим взглядом, и, будучи мертвецки пьян, уснул одетый, прямо на ковре. Люба и служанка с трудом дотащили его до дивана.
Ранним утром, когда грязно-голубой рассвет начал сочиться сквозь шторы, а за окном заскреб метлою дворник, и заорали первые вороны, Люба проснулась от грубых тычков.
– Люба!
Вадим сидел на кровати, ероша свои густые волосы.
– Ты должна мне помочь!
– Ч-что?
– Я… я знаю про твоих друзей. Точнее, я ни дьявола про них не знаю, но… з-знаю, что они есть. Мне нужно, чтобы ты… чтобы они…
– Что?
Лицо мужа свирепо исказилось, он сцепил пальцы.
– Его надо убить! Убить, покалечить… Можно и просто напугать до смерти. Чтобы никакой дуэли не было, понимаешь?
– Ты хочешь, чтобы мои друзья это сделали?
– Да!
– Хм… Это преступление. И потом, честь… Ты же сам знаешь…
– Знаю, знаю! Я тебе дорог или нет?
Люба не смогла ему честно ответить.
– Ты меня любишь?
За завтраком Вадим вновь заговорил о расправе над Гусем и о супружеской клятве не бросать друг друга ни в радости, ни в горе.
Вспомнил и о своем скором дне рождения, к которому полагался подарок.
Люба впервые в жизни поняла, что поддается ему. Это напугало ее сильнее, чем весь хаос последних двух дней. Она поддавалась ему! И не потому что жалела. Вадим был жалок, но притом был как будто даже страшен в своем падении. Хотя страха перед ним она не испытывала давным-давно.
Она боялась остаться одна…
– Может, попробовать его подкупить?
Вадим безнадежно махнул рукой.
– Офицерье! Не стоит он того. Не-ет, пускай, к нему лучше наведается твоя кодла. Пускай, пускай… Хе-хе-хе!
Уединившись в спальне, Люба прикинула, сколько времени ей понадобится, чтобы добраться до Антиповских болот, а потом обратно. На счету был каждый час.
Она взяла у мужа визитку отставного поручика Даниила Гуся, который покинув службу, как оказалось, зарабатывал на жизнь столярным делом. Его дом стоял в Духовском переулке, где-то на самой окраине Москвы.
Люба тихо оделась и, дав Вадиму понять, что идет ради него на очевидную низость, вышла из дома в зяблый мартовский день.
Гусь
Она прижалась к стене. Мимо нее по мерзлой улице, рыча и громыхая, протащился грузовик с красным крестом на борту. Люба терпеть не могла этих железных чудищ.
Двое друзей призрачными тенями бесшумно промелькнули у нее за спиной, сиганули через беззубый забор и скрылись за поленницей дров.
Где-то лениво залаял пес, но скоро умолк.
Была уже почти ночь. Кроме нескольких желтых оконец ничто в округе не возмущало тяжелый, все еще по-зимнему кромешно-колючий мрак.
Люба свернула в переулок. Без труда нашла нужный дом – там внутри до сих пор не спали.
Прежде, чем друзья возьмутся за свое черное дело, ей следовало понять, сколько человек находится в доме. Хозяина надо было как-то выманить наружу.
Люба прикрыла лицо шалью и постучала в дверь.
Ей очень скоро открыли. На пороге стоял мальчик лет одиннадцати.
– Илюшка! Кто там? – раздался из гостиной бодрый мужской бас.
– Д-дама.
Люба услышала раскатистые шаги и, оттеснив сына, перед ней вдруг возник плечистый богатырь с холеными усами, в рабочем фартуке и в очках. Одну руку он как бы невзначай опустил в карман штанов.
– Добрый вечер!
Люба смущенно улыбнулась.
– А вы, сударыня, по какому делу к нам и как вас величать?
– Заблудилась! Только сегодня приехала в Москву, – начала врать экспромтом Люба. – Мне бы до Сивцева Вражека добраться!
– О-ой, так это же… это вам далеко! Сивцев Вражек… Москва – знаете, какой огромный город! А щас уж поздно: ни извозчиков, ни трамваев. А у нас – так и городового навряд ли встретите.
– Ах, простите!
– Ничего, ничего – вы заходите!
– Что вы!
– У нас переночуете. Любушка!
В прихожую заглянула светловолосая румяная жена.
– Пустим барыню переночевать?
Спустя несколько минут все уже пили в гостиной чай с баранками. Люба глядела то на Даниила Василича, то на Илюшку, то на свою краснощекую тезку, которая, кажется, вообще ни о чем не подозревала.
Глава семьи рассуждал о современном театре, о лошадях и о войне, при этом не вынимая из-под скатерти правую руку.
«Как же он без нее работает?» – изумленно гадала Люба.
Она вдруг с тревогой стала вглядываться в темное окно, хоть и знала, что друзья никогда и ни за что не нападут без ее приказа.
В печке уютно потрескивали дрова. На газетах, растянувшись, дремал кот.
– А как на ваш взгляд?
Люба поняла, что совершенно потеряла нить разговора.
– Извините… Устала с дороги.
– М-м! Это вы меня извините. Такой болтун… Ой, грех!
– Опять тебя куда-то занесло, Дань! – лукаво усмехнулась жена.
– Да-а… Вот тоже со мной мучится уже столько лет. Как писал Некрасов: «Упрям, речист и глуп» – все про меня!
– Я… – Люба почувствовала, как к ее глазам приливают слезы. – Просто у меня послезавтра… очень важный день.
– И у меня тоже… – как-то словно бы про себя хмыкнул Даниил Василич.
– Дань! Чего-о? – не поняла супруга.
– Да так, пустое. Кой-куда съездить надо будет.
– Я пойду… – прошептала Люба. – Берегите себя!
Она вскочила и, не оглядываясь, не слыша за спиной изумленных голосов, покинула дом.
По утру Вадим встретил ее, нервно дымя папиросой.
– Ну? Как?
– Никак, – ледяным тоном отрезала Люба.
– Что?!
– Никак! Иди стреляться!
Вадим поперхнулся дымом и тут же подскочил к ней, тараща красные от бессонницы глаза.
– Что-о?! Ах ты… Т-ты чего, а?!
– Отвяжись!
– Что он тебе пообещал?! На меня смотри! Ах ты, стерва! Чертова кукла!
– Иди стреляться, – прорычала Люба, почти не разжимая губ и испепеляя мужа взглядом.
– А-а, так дело в наших деньгах!
Вадим хлопнул себя по лбу и истерично расхохотался.
– Вот оно, в чем дело! Дело в золоте, в акциях!
– Иди на дуэль!
– Пошла ты к черту, никуда я не пойду!
Люба почувствовала, как багровая пелена застилает ей взор. Она схватила со стола пепельницу и швырнула в мужа, но промахнулась.
– Не хочешь на дуэль – иди на войну! На фронт иди!!! – она проорала это каким-то жутким, не своим голосом, похожим на рев разъяренной свиньи.
– Иди на фронт! Трус, падаль, ничтожество!
Люба не помнила, какими предметами запустила в Вадима, прежде чем тот, пугливо огрызаясь, ретировался сперва из гостиной, а потом из квартиры.
Она долго не могла восстановить дыхание. Все было кончено.
Похороны
Вадим вернулся, собрал вещи, прошипел Любе какое-то проклятие и ушел уже навсегда.
Спустя сутки Любе сообщили, что мертвое тело ее мужа находится в морге при Щербатовской больнице.
Люба долго и неподвижно сидела в кресле, окаменело стискивая зубы, точно так же, как она это делала в день, когда умер папа. Потом неожиданно для себя разрыдалась, а уже к вечеру сонно попивала чай, в приступе светлой меланхолии изливая душу своему верному Труню.
– Иногда спасение стоит жизни, мой маленький. Хотя… ты же наверно лучше меня знаешь… Кстати, сколько тебе лет?
Трунь красноречиво закатил глаза, и Люба поняла, что лет ему очень много.
– Интересно, куда ему попали? Только бы не в лицо! В сердце, в печень – ради бога. Только не в лицо… Не-ет, Даниил Василич этого бы не допустил!
Она хорошо выспалась и встала утром необычайно бодрой и энергичной. Развод, которого хотел Вадим, свершился. Начиналась новая жизнь!
Известие о смерти сына, пусть и ненавистного, убило Елену Гюнтеровну в неметафоричном смысле слова. Ее конец, очевидно уже наметившийся, протекал в мучительных головных болях, черной хандре, голоде и неподвижно-молчаливой апатии.
На похоронах Люба в последний раз видела ее живой.
Александр Петрович, за неделю состарившийся и поседевший, вместе с высохшей, как лист гербария, напудренной до трупной бледности супругой и потупившим взгляд Алешей стояли у гроба, как три бесплотные тени.
Люба смотрела на бескровную восковую куклу, которая недавно была ее мужем, и стыдливо пыталась пробудить в себе скорбь.
Скорби, однако, почему-то не было. Вместо нее, Любу грызло странное жгучее ощущение, какое испытывает человек, прямо в эту самую минуту, с собственного ведома, позволяющий кому-то нагло себя обмануть и обокрасть. Ни то упускающий какой-то великий шанс.
Пропитанный ладаном сумрак, позолота, свечи, лица, казенное бухтение и завывания попа – все это не имело никакого значения. Равно, как и не имело значения: мертв Вадим или жив…
«Он не останется в могиле!» – смутно, как сквозь сон, но уже твердо решила Люба.
Весь следующий месяц Люба металась между той самой желанной новой жизнью и чувством, что вместе с Вадимом она как будто похоронила в земле…
«Часть себя?» – назойливо вспоминалось клише из дешевых сентиментальных романов.
Нет! Вадим не был ее частью, ни по каким меркам.
Эта дикая двойственность, эта внутренняя насмешка не оставляли ее ни на миг, давя, словно невидимые тиски ее разум.
Даже случившаяся в июне смерть Елены Гюнтеровны обошла ее стороной, как что-то не стоящее и тени злорадства.
Люба в упор не разглядела ни ее гроб, ни ее саму.
«Вадим – вещь. Моя вещь!» – отстраненно сознавала она, не видя Александра Петровича, который зачем-то все пытался завести с ней разговор.
– Все-таки, это удивительно… – вздыхал Карлов, с мертвой усмешкой в глазах. – Что есть переход из живой природы в неживую? И почему он возможен только в одну сторону? Приходим все из ниоткуда, потом уходим в никуда. И верьте мне, не будет чуда, не будет чуда никогда! Написал когда-то в юности. Хоть и сам тогда еще ни черта не понимал смысла этих строк…
День был не по-летнему холоден. Они тихо шли вдвоем по узкой дорожке, мимо заросших надгробий и крестов, оставив Алешу с Марьей.
– Вадим и Елена сейчас дальше от меня, чем вот эта мошка, чем любое даже самое простейшее живое существо, где бы оно ни было. Н-да… Впрочем, вы с Леной, кажется, не особенно ладили?
Люба ничего не ответила.
– Люба!
Она обернулась. Александр Петрович стоял позади и вдруг шагнул к ней, крепко схватил за плечи, страшно и умоляюще глядя в глаза.
– Люба! Прошу, молю, заклинаю… Одна ночь! Только одна! Чтоб я с-со спокойной душой мог оставить этот мир.
Люба машинально отстранилась.
– Венера… Ради всего доброго, что связывало вас со мной! Это будет тайна, никто ничего не узнает!
– Что вы делаете?!
– Любонька…
– Пустите!
Карлов изменился в лице. Он точно опомнился, мучительно разжал пальцы и, вытерев глаза, резко развернулся и зашагал прочь.
Люба осталась одна.
Топор
Дом снова был мертв. Правда, теперь его безжизненный лик как будто улыбался Любе понимающей, страшновато-лукавой улыбкой.
В остальном же она словно вернулась на семь лет назад.
– А где же ваш муж? – спрашивала через забор госпожа Федосевич.
– Умер, – просто отвечала Люба, зная, что та, все равно, ни черта не расслышит. А расслышит – не поверит.
Люба сознавала, что ее детская мечта сбылась самым жестоким для нее самой образом. Но сожалеть было стыдно, а роптать – не перед кем.
Слова матери, что ее земная жизнь также будет недолговечной, мало тревожили Любу, но все ж не давали о себе забыть.
Единственным собеседником был внемлющий, но безмолвный Трунь, единственной отрадой – летнее небо, которому все и всегда казалось нипочем.
Люба подумывала высадить под окном пионы.
Это случилось ночью. Ей привиделись морды друзей. Друзья звали.
Люба проснулась и, не дожидаясь рассвета, сразу же отправилась в путь.
Полулось ждал ее на опушке, в нетерпении роя копытами землю и яростно фыркая сквозь человечьи зубы.
Они снова понеслись по полям и тропинкам.
Едва увидев вход в пещеру, Люба все поняла: кто-то разбил и разобрал кирпичную кладку. Внутри исчезли два сундука из пяти, а также запрестольный крест и ваза из малахита.
На ближайших стволах Люба заметила сделанные топором зарубки, указывающие путь.
Те, кто это сделал, должны были вернуться уже завтра. Им стоило оказать достойный прием, пусть даже никто из них, по большому счету, ничем сознательно не провинился перед Любой.
«Погляжу сначала, что за люди…»
Друзья были рядом – Люба велела им перепрятать сокровища и затаиться в чаще. Она сидела под кустом лещины, слушая шелест ветвей и вздрагивая от предрассветного озноба.
Ждать пришлось долго. Лишь к середине следующего дня до ее слуха долетели человеческие голоса.
По заросшей тропе к ней приближались больше десятка сельских мужиков. Кто-то шел пешком, кто-то ехал на коне. Позади, ломая кустарник, с горем пополам тащились три телеги. В них никто не сидел, очевидно, боясь перевернуться.
Люба отряхнула платье, приосанилась, взяла в руки суковатую палку, чтобы добавить себе некоторого комизма.
– А это ешшо кто?
Ехавший верхом впереди всех седоватый бородач в черном картузе нахмурил брови и косо взглянул на другого всадника. Тот присвистнул.
Люба заметила, что тот второй был явно нечета остальным: клетчатый городской костюм, желтые краги, совершенно лысая, гладкая, как бильярдный шар голова и усы-перышки.
– Заблудились? – улыбнулся усач.
Он ловко спрыгнул с лошади, видимо ожидая, что Люба кинется ему на грудь и разревется.
– Это моя пещера! – спокойно и смело возвестила Люба.
Лицо незнакомца вытянулось.
– О как!
Среди мужиков пронесся смех.
– Значит, ваша?
– Моя!
– И то, что внутри пещеры, надо полагать, тоже ваше?
– Мое-с!
– Хм! Вот так сюрприз…
– А ты докажь, что твое! – насмешливо подал голос бородатый. – Документ, может, какой при тебе есть? А то палку взяла – и все, значить, говоришь, твое! Ишь ты!
– Я нашла это место раньше вас.
Клетчатый сочувственно вздохнул и, приблизившись к Любе, ласково, но бесцеремонно, как мальчишку, потрепал ее по плечу.
– Недоказуемо, милая! Недоказуемо!
– Там до вас большой золотой крест был. А вы его забрали.
Усач на миг, кажется, смутился, но тут же отгородился лисьей усмешкой.
– Не было креста. Я вчера, правда, дома был – Сысоич со своими сюда одни ездили. Но кабы нашли крест, то показали бы мне. А, Сысоич?
Бородатый, не уловив сути его слов, тем не менее, охотно закивал.
– Там еще туканчик на камне мелом нарисован, – улыбнулась Люба. – Я нарисовала.
– Кто?
– Туканчик, птичка такая с большим клювом. Вот с таким, – Люба описала пальцем дугу от своего носа.
Это была чистая правда.
Собеседник изменился в лице и начал озадаченно теребить свой правый ус.
Люба поняла, что вчера он уже побывал в пещере и все прекрасно видел сам.
– Ну, положим, что так. И что же вы будете делать, если мы… без вашего дозволения войдем туда? И все заберем?
– Буду драться! – звонко и озорно объявила Люба и потрясла в воздухе палкой.
На сей раз мужики расхохотались по-настоящему. Сысоич даже выронил изо рта самокрутку. Какой-то патлатый парень, гогоча, сделал Любе непристойный жест.
– Нет, так у нас ничего не выйдет, – усач покачал головой.
– Да чаво с ней разговаривать, Павел Максимыч! Дайте, я ее – того…
– Погоди, Сысоич, погоди!
Люба встала между пришельцами и входом в пещеру, самоуверенно улыбаясь и держа палку наготове.
– Ха-ха-ха! – мрачно произнес Павел Максимыч. – Ну-ка, давай отсюда! Давай-давай!
Он схватил Любу за правую руку, явно опасаясь, что та его стукнет, и начал энергично оттаскивать ее в сторону. Люба упиралась.
– Драться она будет… В твоем положении, г-голубушка, кричать – и то больше толку! Ну-ка…
Он с силой рванул Любу, и та упала на землю, чуть не разбив себе лицо о корявый ствол.
– Пардон!
Люба вскочила на ноги. Слетевший с ее плеча невидимый Трунь грозно зашипел на хама, но тот не обратил внимания, приняв его голос за какую-то лесную птицу.
Она овладела собой. Трубить атаку было еще рановато. Кроме того, ее сильно смущало, что Павел Максимыч, в отличие от всей остальной своры, точно имел в обществе существенный вес.
«Его будут искать!»
Она метнулась к пещере и снова перегородила вход.
– Да что ты, дитя, в самом деле?! – вспылил Павел Максимыч. – А ну, отойди! Ты вообще кто такая? Откуда родом?
– Люба из Антипово!
– Люба… Любонька, душа моя! Тебя же наверно родители обыскались. Сидят дома, плачут. Тебя каким лешим сюда занесло-то вообще? Тут окрест никакого Антипово нету, я эти места знаю с малых лет.
Люба не ответила. Павел Максимыч поманил ее пальцем.
– Поди-ка сюда! Поди, не бойся.
Люба шагнул к нему, искоса поглядывая на мужиков.
– Мы с тобой, как видишь, все еще по-доброму. Значит так…
– Почему на «ты»? – с вызовом спросила Люба.
– Ну… Хех! Да ради бога! Я с вами хочу быть добр и честен. Значит так, вы арифметику разумеете? Дроби, проценты знаете?
Люба деланно помотала головой.
– Папенька запрещал учебник в руки брать. Говорил, не девичье это дело.
– Вот темнота! Смотрите.
Он поднял с земли прутик и очертил на жиденьком песке у входа в пещеру едва заметный кривой круг.
– Вот, это как бы такой пирог, для нас для всех. Вам, как нашедшей клад, я готов отрезать – вы поймите, это очень щедрая доля – вот столько.
Он что-то небрежно чиркнул на песке.
– Пятнадцать процентов! Никто из моих столько не получит. Моя же доля будет, соответственно, процентов тридцать. Остальное – трудовым людям. Сысоичу пять. Всем остальным по два-три. Чтоб телку или кабанчика могли себе купить. Ну, или в кабаке прогулять – тут дело личное. Справедливо?
Люба неуверенно кивнула.
– И домой вас отвезем. Только надо будет этот вопрос решить с оценщиками, чтоб не ошибиться. Переправим все в Москву, переведем в деньги, и выпишу вам вашу долю чеком. Пятнадцать… Двадцать процентов! Этого вам на всю жизнь хватит!
Люба улыбнулась и ничего не ответила.
– Ну что, по рукам?
– Хм…
– Двадцать пять процентов! Все! Больше вам никто не предложит!
– И… н-не обманете?
– Ни в жизнь. Богом клянусь!
– М-м… Ладно… коли так…
– Лапушка моя!
Павел Максимыч горячо стиснул ей руку и кликнул мужиков.
Они зажгли керосиновый фонарь и зашли в пещеру.
Зная, что будет, Люба с трудом сдерживала ехидный оскал.
Грот был пуст. Лишь на камне красовался нарисованный мелом носатый тукан.
– Что за черт… – пробормотал Павел Максимыч упавшим голосом.
– Э-э! Да тут… всё повынесли!
Хозяин, Сысоич и все остальные, ошарашено шепчась и сквернословя, перевели взоры на Любу.
– Где… всё? – прошептал Павел Максимыч, жутко тараща глаза. – Где добро?! Сучка антиповская!
Люба развела руками.
– Ты что, в игры с нами решила поиграть? Тебе кто помогал?
Он взял Любу за воротник и тряхнул так, что ее зубы клацнули.
– Блаженную из себя корчит!
Среди мужиков стал нарастать угрожающий рев. Люба шепнула Труню, чтобы не смел себя выдать.
– Куда сокровища дела, а?! Проститутка! Отвечай, ни то пристрелю!
Люба молчала, чувствуя, как пылают ее щеки.
– Где три сундука?! Все остальное где?!
– А ну, барин, дозвольте-ка мне! – мозолистая лапа Сысоича сжала Любино предплечье. – Щас мы с нею поговорим… Как полсотни горячих всыплю, так и запоеть! Ух, запоеть!
– Кнутом ее, кнутом! – заорал какой-то плюгавый и кривоногий, с жидкой бороденкой. – Щас кнут принесу!
– Убьешь! – фыркнул Павел Максимыч, доставая флягу со спиртным.
– Да, кнутом – это и опосля можно. А сперва – нагаечкой, ласково!
Сысоич притиснул Любу к стенке грота, одним движением разорвал на ее спине платье и вынул из-за пояса, пропахшую конским потом и кровью его старухи-жены, нагайку.
Толпа разразилась одобрительным гулом.
Люба поняла, что звать друзей самое время. Но что-то остановило ее. Словно ей отчего-то вдруг по-настоящему захотелось упиться болью и стыдом. А, может быть, дать им всем последний шанс…
– И-эть!
Будто каленая бритва рассекла ей спину. Люба заверещала, не слыша своего крика.
Сысоич отвесил ей четыре удара, прежде чем Трунь впился зубами ему в нос.
– А-а-а!!!
Он заорал, отплясывая на месте и размахивая руками, как на пьяной свадьбе.
Поднялся испуганный ропот. Тени на стенах замельтешили в свете скачущего фонаря.
– Чей-то с ним?
– Сысоич!
– Змея!
– Змея?!
Возникло столпотворение. Мужики пихались, озирались, подпрыгивали. Один, захвативший с собой колун (видно, чтобы разбивать крышки сундуков) чуть не размозжил с испугу голову Сысоичу, который продолжал выть и метаться, хватаясь за окровавленное лицо.
Тут же завопил другой мужик:
– Ай! Ай, черти!
– Тут гады ползают!
– Все вон! – скомандовал Павел Максимыч.
Он первый заспешил к выходу, но споткнулся. Перескочив через него, на волю бросился патлатый парень.
Он даже не заметил, как туша полумедведя преградила выход. Легкий удар – голова парня треснула, как грецкий орех.
Близнецы, с телами людей и головами волков, бросились на плюгавого кнутолюба и в пару секунд разодрали ему горло.
Коротышка поднял на рога какого-то деда в лаптях.
Очнувшись от боли, Люба поняла, что друзья пришли без приглашения. Спектакль разыгрывался в тоннеле, где мелькали тени, хрустела плоть и слышался истошный вой.
На полу опустевшего грота с чуть виноватым видом сидел Трунь, рядом валялись колун и керосиновый фонарь, который каким-то чудом оказался не разбит.
Когда Люба, рыча от злости, в порванном платье, с топором в руках вышла из грота, у нее под ногами лежали семь или восемь растерзанных тел. Оставшиеся в живых в панике удирали вглубь пещеры.
С ними был и Павел Максимыч. По крайней мере, среди трупов его не было, а сбежать через ближайший выход он бы ни за что не смог.
Один из лежащих дернулся и захрипел. Это был Сысоич. Люба с размаху раздробила ему хребет.
Они шли по тоннелю. Впереди – Люба. Кто-то из друзей услужливо нес для нее фонарь (все твари прекрасно могли видеть и без него).
«Они пришли сами! Я их не звала. Значит, они меня любят!»
От этой мысли сердце Любы радостно трепетало, и даже страшная боль позволяла о себе забыть.
В какой-то миг долговязый на лошадиных ногах бросился в какую-то темную нишу, выволок оттуда плачущего, окровавленного мужика и затоптал его копытами.
Из тьмы грянул револьверный выстрел. Пуля попала в полумедведя, но тот даже ухом не повел.
Люба прижалась к стене.
Еще выстрел. И еще. В огненной вспышке Люба мельком увидела перекошенное лицо и лысину Павла Максимыча.
Мысль, что он вдруг сможет добраться до противоположного выхода и спастись, придала ей сил.
Она дождалась, пока он расстреляет весь барабан, и, заорав: «Вперед!» бросилась на врага, занося топор.
Люба плохо помнила, что было дальше. Она сама зарубила ни то одного, ни то двоих. С остальными разделались друзья.
Павла Максимыча она приказала сожрать, когда тот был еще жив, хоть и захлебывался в крови.
Пещера навеки сменила свое название.
Кости
Едва вернувшись за полночь домой, Люба осознала, что вольна делать все, что угодно.
Судьба либо приговорила ее к расплате, либо благословила до конца дней. Так или иначе, в отпущенное время никто и ничто уже не смели преградить путь ее желаниям, ее тайным грезам, ее капризам и позывам.
Ночь была на исходе. Нужно было вымыться, прижечь исполосованную спину, выстирать и починить платье…
– Завтра ночью ступайте на могилу к Вадиму, – шептала Люба полумедведю (он с давних пор негласно считался вожаком). – Выньте его из гроба. Могилу засыпьте землей, так чтобы никаких следов. Мужа моего…
Она живо представила, в каком состоянии пребывают его останки.
– Уберите всю плоть, чтоб остались только кости. Мне нужен его скелет! Чистый и цельный. Как в анатомическом музее.
Это было самое волнительное свидание в ее жизни.
Люба боялась, что ее воля будет исполнена не в полной мере. Больше всего она страшилась увидеть что-то грязное, что-то еще подвластное тлению и распаду.
Она ненавидела мертвецов. Малейшая оплошность друзей, любой их недосмотр обещал разрушить ей настроение на многие дни.
Однако Люба уже давно догадалась, что друзья читают ее мысли, а не вдаются в смысл слов. Им было необязательно знать, что такое анатомический музей – сам образ в ее голове уже давал им исчерпывающее описание задачи.
К утру скелет лежал на кровати. Его не только идеально очистили от плоти («обглодали?» – невольно прикидывала Люба), он был, к тому же, тщательно вымыт, надраен воском и даже опрыскан какими-то чудными тонкими духами. Словно работали не корявые лапы болотных тварей, а руки опытного реставратора.
Сердце Любы ухнуло и заметалось, как лесная птица в сети. Воздух застрял в легких, кровь прилила к лицу.
Ее охватило бешеное желание, которое она, пока еще, совершенно не знала, как воплотить. Она еще никогда не знакомилась со скелетами…
Люба стиснула похолодевшие пальцы. Подошла к бывшему мужу, наслаждаясь его необычайным видом, а также тем, что с некоторой издевкой, можно было назвать чистотой и уязвимостью.
Череп с величайшим трудом чуть-чуть повернулся в ее сторону.
Люба вскрикнула, прижав руки ко рту.
– Ах… Ах-ха! Что вы с ним сделали?! – задыхаясь от восторга, спросила она рогатого коротышку, доставившего скелет в спальню.
Тот ожидаемо ничего не ответил и лишь благожелательно оскалил зубы.
Скелет был жив! Правда, сил ему хватало лишь на ничтожнейшие телодвижения.
Люба не сдержалась и, наклонившись, припала ртом к его навеки оголенным зубам.
– Теперь ты снова мой! – сладко прошептала она, глядя в черные глазницы. – Мой! Думал, от меня так легко сбежать?
Она захохотала, чувствуя себя абсолютно счастливой, притом нелепой и даже, кажется, пьяной. Хоть за весь вечер не сделала ни глотка вина.
– Ад бывает не только в царстве Люцифера, да, Вадя?
Она расцеловала на прощание коротышку, пожалела о том, что его нечем угостить: друзья принципиально обходились без пищи.
Потом, глотая слезы умиления, долго ласкала скелет и шепталась с ним. Она раскрыла ему все свои тайны, поведала все самые сокровенные помыслы, невзначай нежно припомнила былые обиды. Теперь с ним можно было делиться всем.
На следующий день, слегка поостыв, помня, что, при всей их близости, Вадим – всего лишь вещь, Люба заперла его в шкафу.
Свобода
На исходе лета Люба узнала некоторые подробности того, о чем все это время вспоминала, то с мстительным наслаждением, то с тошнотой и тревогой.
По пути на антиповский рынок, взор ее зацепил деревянный щит. Там между рекламой мясной лавки господина Собакина и какой-то на редкость пошлой антигерманской карикатурой на нее самодовольно глядело знакомое лицо с лысой головой и усами-перышками.
«С прискорбием сообщаем о пропаже близкого нам человека».
Это была вырезка из газеты.
Подлец носил фамилию Вельментьев и был помещиком в имении Мокрое Жиздринского уезда.
Люба дважды внимательно прочла объявление, потом содрала его и бросила в навозную лужу.
Ни близкие Вельментьева, ни родня убитых мужиков очевидно понятия не имели, куда на самом деле навострились будущие покойники.
«О, счастье…»
Люба вспомнила о сокровищах, которые теперь лежали в другом, более глубоком гроте.
О телах, которые друзья перенесли еще дальше и сожгли, сложив вместе, как поленья (керосиновый фонарь вновь оказался чертовски кстати).
«Делай, что хочешь, и будь, что будет!» – спокойно и даже весело подумалось ей.
Вернувшись в сентябре домой, Люба позволила себе полностью наплевать на бытовую экономию. Мир вокруг медленно, малозаметно, но верно погружался в какое-то темное болото, пахнущее гарью и тленом. Не насладиться тающими на глазах прелестями довоенной жизни было бы глупо.
Люба заказывала себе платья, покупала горжетки, туфли, перчатки. Захаживала в модные рестораны, где иногда пыталась флиртовать. На Блоковском «Балаганчике» она всучила одному, сильно очаровавшему ее актеру букет, с припрятанной в нем сторублевкой. Позволила фокуснику в черной маске заворожить и поднять себя в воздух на вечере чудес.
Ей вдруг болезненно захотелось стать стройнее, по причине чего Люба купила себе жесткий корсет и впервые в жизни попробовала заняться (какой-никакой) гимнастикой.
Она ходила на курсы и выставки, жадно слушая биографии великих творцов и силясь понять, чем последний шедевр гения-футуриста отличается от пачкотни кота, вымазавшего лапки в краске.
Даже политика, прежде почти не волновавшая ее, начала пробираться к ней в ум с ядовито-веселых страничек сатирических журналов, где грязная, злая реальность потихоньку вытесняла патриотический угар. Как и все вокруг, Люба возжелала скорейшего конца войны.
Однажды в ее квартире затрещал зовущий к телефону звонок. Зная, что звонить особо некому, Люба с неохотой спустилась на первый этаж, где у парадной двери в лакированной будке надрывался аппарат.
Звонил Алеша. Как оказалось, этим утром Александр Петрович со свойственной ему элегантностью пытался шагнуть из окна, но затем обратил все в шутку.
– А разве я чем-то могу ему помочь? – ласково, но твердо спросила Люба. – Мне тоже тяжело.
– Он по тебе тоскует. Говорит, что хочет съездить в Антипово этим летом и надеется, что ты будешь там.
– В июле?
– В июле.
– Ладно… Постараюсь.
«Июль вычеркиваем», – решила про себя Люба.
Ей захотелось пожить на даче до середины осени, чтобы проводить взглядом хоть один крикливый караван гусей в усталом свете небес.
Все, кто был ей близок и дорог, ждали ее там.
Топфер в деле
Поезд с усталым шипением дотащился до станции и замер. Среди немногочисленной, высыпавшей на перрон публики, улыбаясь июньским лучам, из вагона вышел молодой человек весьма приятной наружности, с каштановыми волосами и тщательно запудренным следом от прыща на правой щеке. Он был безус, одет самым безукоризненным образом: модный летний серый костюм и мягкая шляпа, а в руках нес весьма вместительный кожаный походный несессер и зонт на случай дождя.
Вдохнув чуждый разуму, но приятный сердцу провинциальный воздух, джентльмен отобедал в харчевне (клопов в супе, к счастью, не обнаружилось, как и плесени на ломте хлеба). Затем направился в ямщицкую контору, где ожидаемо не оказалось ни одного свободного извозчика.
Стоя во дворе (сидеть после поезда уже не было сил) молодой человек от нечего делать принялся изучать расположившийся рядом на скамейке, да и на земле незнакомый люд.
Старик в подпоясанной светлой рубахе, с моржовыми усами и корзиной на коленях. В корзине, под куском ткани наблюдалось какое-то шевеление.
Женщина мещанского типа, в очках, с бесцветным лицом перелистывала, слюня пальцы, «Новый Сатирикон».
Парень, с перекошенным носом и шрамом на колючем подбородке, по виду, ни то уголовник, ни то переодетый дезертир (хотя в последнее время одно ничуть не мешало другому).
Мордастая баба в платке, с диковатым взглядом и болезненно пухлыми руками, которыми она зачем-то крепко стиснула сидевшего рядом трехлетнего малыша.
Поодаль на земле сидели какой-то нетрезвый всклокоченный оборванец и двое босых мальчишек. Кажется, один показывал другому трюк с камешком и монеткой.
«Что в корзинке у старика?»
Эти слова в мозгу джентльмена вдруг произнес невидимый экзаменатор, чрезвычайно схожий манерами с Шерлоком Холмсом.
«Что-то живое, но что именно? Утка, цыплята, щенок?»
Молодой человек присмотрелся к усатому и мгновенно потерял веру в себя.
Тот самый дедуктивный метод, казавшийся то ли новой вехой в развитии человеческой мысли, то ли просто эффектной выдумкой и интеллектуальным мошенничеством, вновь не желал ему служить.
Никаких зацепок.
«Кроме банальных выводов, что старик не нищ, что, вероятно, не из крестьян (мещанин или мастеровой?) и, скорее всего, живет не один…»
«Что в корзинке?» – сурово повторил экзаменатор.
Старик уловил взгляд джентльмена и стал взаимно разглядывать его из-под мохнатых бровей.
Юноша ощутил неловкость.
Раздавшееся из корзины квохтанье положило конец самоэкзаменации.
Джентльмен отошел в сторону и, прислонясь к забору, стал думать о другом.
Это было странное дело. Сперва он даже решил, что произошла ошибка. Уж чем-чем, а пропажей людей должна заниматься сыскная полиция, а не московское отделение военной контрразведки.
– Вот ты и поедешь, – лениво промолвил штабс-капитан Возилов, ткнув в подпоручика Генриха Эрнестовича Топфера сигарой.
– Я э-э… Ваше Благородие, это для меня… ч-честь!
Генрих Эрнестович просиял слегка казенной улыбкой, стоя навытяжку.
Первое настоящее дело!
«Мое дело!»
Он хотел задать один праздный вопрос, но успел себя одернуть.
Штабс-капитан, как обычно, прочитал его мысль во взгляде.
– Тебя не жалко.
Щеки подпоручика вспыхнули.
– Не в этом смысле, – презрительно, но, все же, по-отечески тепло улыбнулся Возилов. – Не жалко твоего времени. И потом ты же, вроде как, на сцене когда-то играл – ну вот и явишь мастерство! Сам полковник Мартынов, в некотором роде, не чужд театру; так что справишься – я тебя перед ним распишу, как надобно. Выбьем тебе если не крест, так хоть георгиевскую медальку на грудь, за раскрытие особо опасной, ну скажем, ячейки… А может быть, и целой сети, чем черт ни шутит!
Это он, конечно же, подтрунивал. Ни в какую хоть сколько-то серьезную шпионскую подоплеку штабс-капитан не верил, а Мартынова, как поговаривали злые языки, боялся как огня.
Путь лежал неблизкий. Когда через какое-то время Генрих Эрнестович трясся в экипаже, предаваясь солнечно-щебечущему покою мирной дороги, мысль его витала далеко от предстоящих задач.
Сидевший на козлах детина в синем кафтане, с позволения «его благородия», пел про красных девиц и про солдатскую печаль, про вечерний звон и про сизого голубочка. Он явно был не лишен таланта, который следовало бы хорошенько отточить.
Генрих Эрнестович высоко ценил песенное искусство и уважал, как возвышенные романсы, так и творчество народных глубин. Одно его смущало: певец-самородок часто путал слова и, кажется, не всегда понимал их смысл.
– Ночь темна-а. На две мину-уты-ы. Но стена-а тюрмы-ы крепка-а…
– Постой-ка, братец! – весело окликнул его подпоручик.
– А?
– Как-как ты спел? Ночь темна… А дальше?
На этих минутах почему-то спотыкались все.
Вместо «Ночь темна. Лови минуты!» кто-то в народе пел «зови минуты», а кто-то «мои минуты».
– А чего, вашебродие? Как надо, так и пою: ночь темна на две минуты!
– Ну, так смысла ж нету в этих строках! Разве может быть ночь темна на две минуты?
– А чего ж…
– Того ж! Ночь – это половина суток. Какие ж тут две минуты, сам посуди! На две минуты стемнело, а потом опять рассвело? Не-ет! Знаешь, как там на самом деле поется? Ночь темна. Лови минуты!
– М-м…
– А в остальном я тебе, можно сказать, аплодирую стоя. Голос у тебя от бога!
Генрих Эрнестович трижды хлопнул в ладоши и заложил руки за голову.
– Эх, раздолье! Живописные у вас тут места! Да еще и погодка славная…
– Шутить изволите, вашебродие? – хмуро пробурчал извозчик.
– Что, извини?
– Шутить изволите?
– Ты с-сейчас о чем?
– Как это так: лови минуты?
– Лови минуты – все правильно! Ты со мной не спорь, я эту песню от начала до конца знаю.
– Как это, минуты можно ловить?
– Ну… Это, так сказать, образное выражение.
Извозчик недоверчиво хмыкнул и прищелкнул языком.
– Вы, может, думаете, что мы, простые, часов не разбираем? И что такое минута, нам неизвестно?
В голосе извозчика звучала обида и даже, вроде бы, мрачная злость.
– Помилуй!
Извозчик достал из кафтана часы и, раскрыв их, показал, подпоручику:
– Вот они, минуты! Их не словишь! Какой дурак будет петь: лови минуты?!
– Братец… Кстати, как тебя звать?
– Григорий!
– Григорий, вот ты меня послушай! Эту песню поэт Огарев написал, великий мастер слова. Ловить минуты – это как бы не в прямом смысле. Это метафора! Это означает: наслаждаться отпущенным временем. Человек сидит в тюрьме, ждет казни. И каждая минута для него бесценна, дороже золота! Понимаешь?
– М-м…
– Так что надо петь: лови минуты!
– А я те говорю, ночь темна на две минуты! – после недолгого раздумья грозно рыкнул Григорий.
Генрих Эрнестович выдохнул и всплеснул руками.
– О-о, господи! Так ведь смысла нет в твоих словах! Какая может быть ночь на две минуты, ну подумай ты!
– Ночь темна-а. На две мину-уты-ы…
– Ну пой, пой, как тебе заблагорассудится! Не хочешь учиться – ради бога! Вот он, русский народ, которому правда вовек не нужна!
Григорий замолчал и стал сопеть с присвистом, остервенело стиснув вожжи.
Сжатую до предела тишину нарушало лишь топанье копыт и шорох колес.
– Давай-ка обратимся к логике! – не выдержал Генрих Эрнестович.
Извозчик остановил экипаж и, схватив подпоручика за лацкан, выволок из коляски.
– Вот твои деньги, кровопивец! – заорал он, бросив на дорогу десять рублей. – Дальше сам иди!
Он прыгнул на козлы и, развернувшись, укатил восвояси.
– Оказия-с! – ошалело прошептал Генрих Эрнестович.
«Идиот…» – констатировал голос в голове.
Подпоручик огляделся. Милая пастораль, как по злому волшебству, превратилась в серьезный источник затруднений. До села Мокрое было еще очень далеко, а без точного знания местности, добраться туда просто не представлялось возможным.
В воображении родилась жуткая картина. Вот он, подпоручик Генрих Топфер, до сих пор всего лишь младший наблюдательный агент, получивший в свое ведение первое настоящее дело и золотой шанс перескочить несколько ступеней карьерной лестницы, по собственной глупости потерялся в глуши, не нашел ночлега, был ограблен в сумерках ватагой сельских ухарей, и в одном исподнем, босой, с насморком и подбитым глазом кое-как вернулся на станцию, слезно прося дозволения дать телеграмму в Москву.
Он мучительно чертыхнулся. Потом, собравшись духом, быстрым шагом двинулся дальше по дороге.
Встреча
Люба замедлилась, чтобы дать господину в сером пройти подальше.
Встретить такого в лесу было все равно, что повстречать полуголого купальщика в фойе Большого Театра. Для дачника он был слишком претенциозно одет, равно как и для путника, за неимением средств, вынужденного идти пешком. Для попавшего в неприятность богача-автомобилиста – слишком легкомыслен. Для сумасбродного пейзажиста ему явно недоставало мольберта и кистей.
Как бы то ни было, ей стоило подождать, пока он, миновав монастырь, уйдет восвояси.
«Хотя куда это – восвояси, если там дальше лес, а потом одни луга? Наверное, шел от большака к деревне, но на развилке выбрал не ту тропинку?»
Любе захотелось выручить его, но как раз к этому моменту незнакомец окончательно затерялся в тусклой лесной зелени.
***
Генрих Эрнестович был готов выругать себя последними словами, но, все ж, не мог упустить шанс ознакомиться с обветшалым, поросшим травой великолепием русского православного зодчества.
Он обошел все, что осталось от монастыря, поднялся на башню и там, достав из несессера портативный «Кодак» с выдвижным объективом, принялся упоенно щелкать достойный кисти Поленова вид.
Стоило ему закрыть глаза, как пред ним возникала свекольно-красная от гнева физиономия штабс-капитана. Но, стоило открыть глаза, и он видел то, ради чего, на самом-то деле, и следовало, наконец-то, выбраться из Москвы.
Он отнял глаз от аппарата. С досадой подумал о том, что цветная фотосъемка, пока что еще не вышла из пределов фантастики.
Заметил перемену в погоде: солнце, безмятежно сиявшее весь день, куда-то скрылось.
«А ведь и гроза может быть…» – вдруг подумал Генрих Эрнестович, завидев в небе тучи.
***
Люба взяла увесистый чемодан и уже хотела идти домой. Но в этот миг где-то далеко закашляли и заворчали раскаты грома.
Славная погода, похоже, решила с музыкой отпраздновать свой уход.
Со стороны деревни наползали серые, отяжелевшие дождем бугры облаков. Ветер шумел в соснах и таскал за косицы березы.
Уже давно не будучи девочкой, Люба все же решила, как в старь насладиться светопреставлением из своего гнезда на вершине башни.
«По крайней мере, лучше, чем вымокнуть в пути!»
***
Генрих Эрнестович услышал шаги по винтовой лестнице и в глубине души по-мальчишески струсил.
Подниматься на эту башню вслед за ним было решительно некому. Его сверх меры богатое воображение тотчас нарисовало помешанного душегуба с ножом, какую-то старую страшную ведьму с костлявыми руками, а то и вовсе существо из иного мира, подстерегающее одиноких путников среди руин.
В несессере, помимо прочего, лежал заряженный «Галан». Носить оружие в багаже – верх глупости, но дрянные карманы, сшитого на заказ, новенького костюма не могли надежно вместить кособокий револьвер.
Подпоручик раскрыл несессер и запустил туда руки, как бы кладя на место фотоаппарат, но в любой миг готовый выдернуть оружие.
***
Люба вздрогнула и смутилась. Серый господин возник прямо перед ней.
– В-вы что, тоже грозу любите?
– Ах… да вот… – не менее смущенно выдохнул Генрих Эрнестович. – Поднялся сюда, хотел ландшафт… ну… запечатлеть. На пленку, то есть.
Ливень еще не начался. У Любы была возможность спуститься, взять набитый золотом чемодан и поскорее уйти. Но каким-то полуосознанным чувством она поняла, что незнакомец абсолютно точно поспешит за ней.
Понял это и Генрих Эрнестович.
Знакомство
Гроза все никак не рождалась. Они почти бегом спешили к дачам. Генрих Эрнестович, стараясь не пыхтеть и держать осанку, тащил тяжеленный Любин чемодан.
– Зря мы… Не успеем! – выдохнул он.
Люба раскрыла его зонт. С неба тяжело падали крупные редкие капли.
– Летняя гроза нечета осеннему ливню, – улыбнулась Люба. – Она добрая и теплая. Как… как чьи-то объятия.
– А вы как будто специально решили уф-ф… под дождь попасть!
– Ну…
– А как же молния? Ведь если на открытом месте, то и убить может!
Молния бомбой взорвалась над их головами, обрушив на них шумный и почти непроглядный водяной вал. Зонт тут же сложил полномочия. Они вымокли до нитки, а шляпа подпоручика смешно обвисла, как у героя гротескной кинокомедии.
– Я думал, такие ливни… только на Кавказе бывают!
– Что-о?
– Здорово льет, говорю!
Когда они, незадачливые, мокрые и веселые, таки добрались до дома, Люба не могла не пригласить своего незваного рыцаря высушить вещи и выпить чаю.
– Что ж у вас там, в чемодане, хотел бы я знать? – уже в третий раз изумился Топфер, разминая скрюченные пальцы. – И как же вы намеревались нести его сами?
– Мы разве не живем в новом веке, когда женщина может все? – усмехнулась Люба, изящно проигнорировав первый вопрос.
Она разожгла в печи огонь. Подыскала для гостя старый, еще дедушкин халат, с заплатой на локте, и переоделась сама.
О том, чтобы его куда-то отпустить до следующего утра не могло быть и речи. Да и Генрих Эрнестович явно устал с дороги и был, кажется, растерян.
– Вы куда-то шли?
– Д-да. Точнее, не шел, а ехал.
– И куда?
– В Мокр… В имение одно. О-ох… Вы бы знали, в какую комедию я попал! Извозчик, негодяй, обсчитать пытался – ну я и…
– Люба! – как бы между делом улыбнулась хозяйка.
Генрих Эрнестович вдруг понял, что ему совершенно нечего от нее скрывать.
Он представился своим настоящим именем и даже почти не солгал насчет своей профессии. Правда сказал, что служит в полиции.
Они сели пить чай, который Люба впопыхах очень скверно заварила.
Правда, в доме, еще с лучших времен, оставалось красное вино.
Генрих Эрнестович в самых общих чертах поведал Любе о деле, которое взялся расследовать. Совершенно не заметил тень, упавшую на ее глаза, едва он упомянул, что пропавшее лицо – помещик, и что исчез не он один.
– Когда, вы сказали, это случилось? – переспросила Люба.
– Год назад. Прошлым летом.
– Хм! Не поздновато ли?
– А дело в том, что лишь недавно всплыли некоторые подробности, которые… В общем, прежде это дело было в ведении местного уездного исправника. А теперь подключили политический сыск. Такие уж времена…
– Вы сыщик!
– Так точно-с!
– Хах! Шпионов ловите?
– Не-ет, это не по моей части. Хотя разное случалось…
Они постепенно осушали бутыль, и Генрих Эрнестович все смелее и все цветастее расписывал Любе свои похождения и заслуги: раскрытие зловещего террористического ордена «Белиал», чуть не стоившее ему жизни, поимку гениального мошенника и отравителя по кличке Доктор Морт (тоже ценою огромного риска), не менее опасное и захватывающее спасение дочери французского дипломата из рук похитителей в Константинополе накануне войны.
Любе нравились эти детективные истории (притом, что вряд ли хоть одна из них была правдой). Нравился и сам Генрих Эрнестович. Это была на редкость живая, не отравленная цинизмом времени, любящая жизнь и мир вокруг, в чем-то по-детски трогательная натура.
А еще он был умен (в самом безопасном смысле слова), приятен внешне и, что особенно ценно, менялся от алкоголя только в лучшую сторону.
– А как же турки вас после всего этого пропустили через границу?
– Пришлось загримироваться: сделали из меня эдакого пожилого бородача с орлиным носом. А с документами помог наш вице-консул.
– О-о…
– Но, конечно, могли и взять! Тогда – казнь.
Генрих Эрнестович хотел подпереть лоб рукой, но уронил голову, чуть не опрокинув пустой бокал, и понял, что с него хватит.
– Любовь… Л-люба, сердечно вас благодарю! Вы меня… спасли!
– Рада знакомству с вами.
На часах было уже за девять, и Люба предложила гостю пройти в спальню. Конечно же, в одиночестве.
Она пожалела, что давно уволила служанку, которая могла бы оказать ему более подобающий прием. Дома, как назло, царил несвойственный Любе кавардак.
«Слава богу, что хоть нет Карловых!»
Она ничего не рассказала Топферу о своем вдовстве. То, что он был сыщик, шедший, сам того не ведая, по ее следу, Любу почти не встревожило. Такой «сыщик» не нашел бы даже свой собственный потерянный носок!
Проснувшись посреди ночи в тошноте и с каменной головой, Генрих Эрнестович сел на кровати, растер онемевшее лицо ладонями и сдавленно замычал от стыда.
– Сволочь! Ротцназе!
Он стиснул кулаки, заскрипел зубами и с размаху дал себе пощечину.
К глазам подступили слезы.
– Опять! Господи… Что я ей наплел! Она же… Конечно, она все про меня поняла! Хвастун, пьяница, враль! Фанфарон! О-о, г-господи! Как я мог?! Наверно, подумала, что я и про службу в сыске тоже врал! А я и врал. Я ведь ни черта не полицейский! Жандарм, шпик… Признаться стыдно!
Он с ненавистью уставился в небольшое зеркало над комодом.
Врезал себе по лицу еще. И еще раз.
– Кто тебе позволил вообще с ней трепаться?! Фердамте думкопф! Идиот! Еще раз напьешься…
Генрих Эрнестович был писателем. Приключения, о которых он поведал Любе, вышли из-под его пера. И главным их героем был он сам, только под другим именем.
Ни одно книгоиздательство не взяло его повести в печать, а друг по училищу долго хихикал над неказистостью сюжетов и посоветовал Топферу поупражняться в любовно-эротическом жанре.
Генрих Эрнестович еще долго ругал себя на разных языках. Потом проспал до полудня, встал разбитый и, изумляя Любу своей хмурой немногословностью, безо всякого завтрака, засобирался в дорогу.
– А мы еще с вами увидимся? – робко спросила Люба.
– Э-э да. Конечно… конечно, увидимся! Я запомнил, где вы живете, – Генрих Эрнестович тепло взял ее за пальцы, но так и не решился поцеловать руку. – Как только будет время и возможность, непременно к вам приеду! Вы здесь до какого месяца?
– До октября.
– Прекрасно! В сентябре я свободен.
– Буду ждать!
Он вышел за калитку. Люба помахала ему вслед.
Один из деревенских согласился довезти Топфера на дрожках за три целковых, и очень скоро Генрих Эрнестович снова был в деле. Правда, костюм его был уже несвеж, туфли покрылись пылью, а самомнение изрядно поистрепалось.
При этом, будучи с детства болезненно честным (хоть и с вольной фантазией), он уже твердо знал, что не сможет забыть свое обещание. Исполнить – как карта ляжет, но забыть – уже нет.
Провал
Дело об исчезновении Вельментьева не обернулось для Генриха Эрнестовича ни оглушительным успехом, ни экзаменом на хитрость и ум, ни страшным приключением в духе тех, о которых он так любил писать.
Жена и теща пропавшего, с коих все и началось, то ли были слишком тупы, то ли заподозрили в Топфере, представившемся корреспондентом «Нового времени», засланную ищейку и стали водить его за нос.
Известно было лишь то, что после бесследного исчезновения помещика они через вторые руки продавали явно не свои антикварные вещи и старинные червонцы, за что на них, в конце концов, донес бывший дворецкий.
Однако никакого состава преступления в их действиях не было. А для обыска Топфер не имел ни ордера, ни полномочий.
Генрих Эрнестович не выведал у них каких-либо новых фактов о судьбе Вельментьева и о его прошлом. Ничего не смог выяснить и о предполагаемой связи между ним и схваченным накануне германским агентом, через которого революционное подполье в ряде губерний уж год, как получало усиленное финансирование.
То, что помещик и его люди отправились за неким кладом, ни от кого в Мокром не было секретом (в отличие от тайно переправленных ночью в усадьбу двух сундуков с добром). Однако никто, само собой, понятия не имел, куда именно они держали путь. Возможно, кроме помещика и пары его ближайших верных лиц, этого не знали и сами кладоискатели.
Об их судьбе ходили самые темные слухи. Одни шептались о проклятом болоте, где много лет назад какой-то безумный купец утопил своих дочерей. Другие судачили про недобрый глаз тещи Вельментьева, наславший на него беду (бельмо у тещи было, и правда, знатное).
Кроме того, в округе поговаривали о каких-то страшных ночных ни то лиходеях, ни то чертях или оборотнях. Двое пастухов якобы видели их ночью издалека. А в полях по утрам иногда находили задранных и выпотрошенных коров и овец.
В земской полиции считали, что речь может идти о воровской банде, наряжавшейся чертями, чтобы нагонять страх. Правда, эта банда пока ничем себя не проявила по части убийств и грабежей, а уничтожение скота вполне могло совершаться дикими зверьми. С этим, однако, не соглашались сами крестьяне. По их словам, скотину убивали с чуждой даже зверю жестокостью, а главное: убивали ради удовольствия.
– Похоже, банда действительно существует. Но банда ли это? – размышлял вслух Топфер. – И не связано ли ее появление с истинными мотивами Вельментьева?
Догадываясь, по сумме сведений, что пропавшие искали знаменитый клад графа Ростопчина, Генрих Эрнестович не исключал, что целью помещика были вовсе не сокровища. Недаром в документах московского градоначальства значилось, что помимо денег и имущества, Ростопчин где-то припрятал вывезенные из Москвы архивы. Чем бумаги столетней давности могли заинтересовать германцев и их союзников, Топферу еще только предстояло узнать. Были ли это списки и корреспонденция тех самых тайных семей, поколениями осуществлявших шпионскую деятельность в Европе? Бумаги, на основе которых враг мог перевернуть свои представления о нынешней структуре и возможностях русской агентуры в его тылах. Если так, то Вельментьев, очевидно, рассчитывал продать их за щедрое вознаграждение.
– Но кто-то его подстерег. Возможно, те самые «ночные черти»… Возможно, это конкурирующая организация! – рассуждал сам с собою Топфер, записывая в блокнот строящуюся в мозгу конструкцию. – А то, что они рядились якобы в чертей, может иметь чисто практическое объяснение! Вероятно, Вельментьев и его помощники нашли-таки вход в то самое подземелье. Как убить такое количество людей самым быстрым и безопасным для себя способом?
В памяти сыщика всплывали рассказы вернувшихся с фронта о чудовищном новом оружии, которое начали применять немцы: ядовитых газах.
– В тесной пещере достаточно открыть баллон с хлором или фосгеном, чтобы задохнулись все. А сами убийцы, очевидно, надели противогазные маски и защитные плащи. В таком виде издалека они, конечно, покажутся какими-то чудищами! А коров потрошили специально, чтоб отпугнуть от этих мест суеверный люд. Точно-с! Именно так, доктор!
Эти слова были адресованы взятому во временное пользование коню, которого Генрих Эрнестович (конечно же, тоже на время) наградил фамилией Ватсон.
Конь дернул ухом и продолжил щипать бурьян.
– А вот найти саму пещеру – это отдельная задачка…
Вскоре Генрих Эрнестович понял, что без услуг опытного топографа и спелеолога, знающего разветвления карстовых пещер в Московской и близлежащих губерниях, сделать это не представляется возможным.
Он поспешил в Москву, где ему сообщили, что его версия полный вздор, что вся документация тайных семей надежно хранится в Петроградском архиве внешней политики, а связь Павла Вельментьева с германской агентурой уже опровергнута.
– Съездил в деревню, и будет! – усмехнулся Возилов.
Генрих Эрнестович пал духом. Как-то незаметно и чуждо мимо него пролетало лето. Как-то тупо, серо и бессмысленно шла, вдруг осточертевшая до колик, подлая и почти неопасная служба. Он не просто упустил свой шанс. Этого шанса ему никто не собирался давать, по той же причине, по какой вращающему винт никогда не дадут сесть за штурвал аэроплана. Впереди была только вонь прокуренных кабинетов, грязные подворотни, кипы бумаг, ржавый стон тюремных дверей, начальственные насмешки и хождение по струнке…
В сентябре, получив недолгий отпуск, Топфер понял, что должен увидеть Любу. Это было ясно, как день. Ради этого стоило продолжать жить.
Он должен был встретиться с нею, чтобы…
«Чтобы исполнить обещание!»
Лишенная шарма, странноватая, отнюдь не наделенная красотой Афродиты, она завоевала его мысли. Почему – он сам не знал.
Признание
Любе приснилось, будто Топфер преподнес ей букет алых роз. Она принялась жадно есть их, потому что розы были на вкус, как сливочный крем. Она подняла глаза на Топфера, испытала неловкость от того, что лицо ее было сплошь вымазано красным, и увидела, что от любимого остался лишь один скелет, с повисшим на нем, как на вешалке костюмом.
Все утро и весь день Люба не находила себе места. За окном зло моросил сентябрьский дождик, и дул ледяной ветер. Осень вступала в свои права, спокойно и безжалостно сдирая с природы летний наряд.
Выйдя в пятом часу за калитку, Люба вдруг увидела приближавшееся к ней на извозчике знакомое лицо.
– Генрих Эрнестович!
Она не смогла сдержать счастливую улыбку и чуть не обняла его.
– Люба, здравствуйте! Вот – приехал, как только смог!
– Идемте в дом, холодно!
Они сели пить чай и Люба тут же принялась расспрашивать его о том, как продвигается дело.
Генрих Эрнестович охотно поделился с нею своими версиями, конечно же, при этом опустив их полную фактическую несостоятельность.
Люба артистично ахала и качала головой.
– Ну и ну! То есть вы считаете, что их убили ядовитым облаком?
– Я вполне допускаю этот вариант.
– Но пещеру, где это случилось, вы так и не нашли?
– Пока еще нет. Не все сразу!
Люба кокетливо пригубила чай.
– Мне нравится, как вы рассказываете. И, как вы это называете, ваша дедуктика…
– Дедукция.
– Очень интересно!
– Это логический метод рассуждений, который не я придумал. Но спасибо! Я пытаюсь учиться у книжных кумиров: Холмс, мсье Дюпен…
– А что до банды чертей – мне кажется, именно с нею вы, как раз, не ошиблись, – Люба хитро осклабилась. – Банда чертей – у-ух! От одного-то названия мурашки! Я про них тоже кое-что слышала…
– Правда? – загорелся Топфер. – Что именно?
– Совсем немного. Только то, что их иногда видели в потемках. Старухи в деревне шепчутся.
– Н-да… Вот, что меня убивает в нашем обществе, так это вязкость мышления и реакции! Уже полно свидетелей! В любой другой нормальной стране об этом бы знали на самом верху. А у нас… одни старики, да дети!
Люба всплеснула руками, как бы сожалея и печалясь за несознательный русский народ.
– Близ Мокрого их видели мальчишки-пастухи, – продолжил Топфер. – А еще говорят, один сторож за ночь ума лишился – может, тоже из-за них. Не-ет, воля ваша, я готов побиться об заклад, что это никакие не бродяги в маскарадных костюмах! Возможно, это даже…
– Кто?
Генрих Эрнестович осекся и чертыхнулся, точно испугавшись полета собственной фантазии.
– Профессиональная боевая группа! Агенты-саботажники, ведущие подрывную деятельность на деньги Рейхсбанка! Отлично владеющие русским языком, прекрасно подготовленные и вооруженные, с поддельными паспортами и безукоризненной легендой у каждого. Днем – простые люди, ночью… Ч-черт возьми, мое начальство – ослы! Только вдумайтесь, Люба! Некие существа нагоняют страх на целые губернии! И это в тяжелейший час войны, когда в стране и так все очень быстро закипает. Врагу известны наши слабости: темнота, суеверия, первобытный народный страх перед лешими и домовыми. Нигде в Европе такого нет, только у нас – как этим не воспользоваться!
– А вы не верите в леших?
– Я? Да чушь, конечно, нет! А что, если эта группа – всего лишь пробный камень? А через пару месяцев их будут уже десятки?
– По-моему, вы нагнетаете! – засмеялась Люба.
– Нет… Ну а кто это, по-вашему?
– Мало ли кто…
– Шайка неизвестных в жутких костюмах, которых не интересует нажива? Которые передвигаются только ночью и, судя по всему, еще и мастерски заметают следы. Которые оставляют за собой зловещие знаки, с явным посланием: держитесь подальше! Кто они – эти, с позволения сказать, черти?
Глаза Топфера светились азартом, как у заядлого картежника за покерным столом.
– Черти, – пожала плечами Люба.
– Хех! Но кто они на самом деле?
– На самом деле они черти. Черти болотные.
– А-ах, вы опять… Ну, ладно. Шон гут! Мы живем в разных мирах: вы носительница мистического сознания, я агностик. Я приверженец фактов и доказательств!
– Ну а зачем чертям быть чем-то большим, чем просто черти?
Топфер расхохотался и признал, что против логики Любы у него нет козырных карт.
– Ладно! Останемся каждый при своем.
В тот же самый миг Люба ясно поняла, что должна раскрыться перед ним. Она должна была ощипать этого самодовольного павлина, задавить его своею правдой, чтобы он уже никогда и никуда не посмел от нее улизнуть.
Впрочем, она пока что сама довольно плохо его знала. Нужно было сымпровизировать, взять черта за рога, пойти ва-банк.
Когда Топфер ненадолго отлучился, Люба отыскала где-то позапрошлогоднюю газету и сделала вид, что читает в кресле.
– У вас чудный дом! – заговорил Генрих Эрнестович, возвращаясь в комнату.
– В Петрограде четырнадцатилетняя особа зарезала ночью своих приемных родителей и их сына, – негромко, как бы читая вслух, промолвила Люба. – Причина: отсутствие любви и уважения к сироте.
– Э-э… О, господи…
– Ужасно, да?
– Конечно, ужасно. Убийство родителей!
– Приемных.
– Да любых. Зачем об этом вообще писать в газетах? Криминальная сводка для обывателя, на мой взгляд, должна быть более щадящей.
– По-вашему, она чудовище?
– М-м… Она? Конечно! Она, очевидно, психически больна. А кем был ее приемный отец?
– Адвокатом.
– Кошмар… Пригреть такую на груди!
Люба хмуро подняла на него взор.
– А если они давали ей все причины себя ненавидеть? Если они… ну, скажем, распоряжались ее имуществом и оскорбляли память ее покойного отца?
– Все равно, убийство не решение. Просто… А что случилось, Люба? К чему это… – он потупился и сокрушенно покачал головой. – Простите! Я знаю, что… Я видимо, слишком озадачил и расстроил вас всеми этими ужасами. Я не имел права!
Люба отложила газету, первая полоса которой сообщала об успешном продвижении русских войск к Танненбергу двухлетней давности (великий дедуктик, разумеется, ничего не заметил).
– А вы сами никогда никого не убивали, Генрих Эрнестович? Вы же полицейский.
– Ни разу в жизни. Один раз стрелял в убегавшего подозреваемого. Но специально целился мимо.
Люба заулыбалась.
– Комара, правда, иногда могу прихлопнуть – и то, если укусит, хе-хе…
Лицо Топфера ответно расплылось в невольной и какой-то по-детски глуповатой улыбке.
– У вас, наверное, и родители живы?
– Да, слава богу.
– И отец вас, видимо, пристроил на службу?
– Хе-хех! Не без этого. Я… я вообще раньше мечтал актером стать! Люба, по-моему, это вы должны быть сыщиком. У вас дар!
– А хотите, я вас удивлю?
Люба встала с кресла, и недолго в задумчивости постояв, села за стол. Жестом предложила Топферу сделать то же самое. Так она ощущала большую уверенность.
– Я знала Павла Вельментьева. Это был очень плохой человек. Он собрал ораву каких-то мужланов и вместе они чуть не запороли меня до смерти.
Генрих Эрнестович разинул рот, словно у него в горле что-то застряло.
– Э-эм-м…
– Это не шутка.
Топфер захлопал глазами.
– Как? К-когда это случилось? Вы… вы были с ним знакомы?
– Нет, мы не были знакомы. Просто он решил, что я стою между ним и сокровищами. А потом… меня спасли. Те самые черти.
Генрих Эрнестович понял, что это не сон. Перед ним сидела непосредственная участница тех событий! Или…
«Сумасшедшая? Да, наверно, она сумасшедшая!»
– Люба, но… почему я должен вам верить?
– Я могу позвать чертей сюда, и вы с ними познакомитесь. Это не немцы и не бандиты. Это вообще не люди. Они мои друзья.
– Вы шутите!
– Нет.
«Не люди!»
Не люди – могло означать все, что угодно. Но меньше всего Люба напоминала человека, готового бросить угрозу на ветер.
– Я не верю вам.
– Погодите. Сидите здесь и ждите, вы скоро все увидите.
Топфер схватился за голову, как кокаинист, мучительно выходящий из еще недавно сладкого и пленительного дурмана.
– Но если… если так, если это правда… То в-выходит…
– Да. Я велела их убить. Некоторых убила сама. Не я начала эту драку!
– Я не верю!
Он вскочил из-за стола.
– Сядьте! – рявкнула Люба.
И вдруг Генрих Эрнестович отчетливо понял, кто перед ним. И вспомнил, кто такой, черт возьми, он сам.
В голове промелькнул нехитрый приемчик, которому его научил один старший сослуживец.
Он сунул руку под лацкан, словно там где-то во внутреннем кармане лежало оружие, и оттопырил большой и указательный пальцы.
– Госпожа… э-э фамилии не знаю…
– Утехина, – мрачно вздохнула Люба (она и сама не заметила, как расхотела быть Карловой).
– Госпожа Утехина! Я должен вас арестовать! Если это была шутка, то крайне неудачная. Если нет – сидите смирно и мне… н-не придется в вас стрелять.
– Покажи пистолет! – потребовала Люба.
Показывать было нечего.
– А теперь ты послушай, – зло заговорила она. – Мои друзья рядом. Не вздумай бежать, это для тебя плохо кончится. Они бегают очень быстро. Сиди смирно, и я тебе все объясню.
– Я…
– Ты больше не полицейский, понял!
Топфер отчетливо представил, как через какой-то миг в комнату ввалится с десяток молодчиков, с финками и кастетами. Нужно было что-то делать, но что?
Он рванулся к выходу.
Не успел он коснуться дверной ручки, как чьи-то мелкие, острые зубы и когти впились ему в щеку и в ухо.
Топфер взвыл. Он отодрал от лица какое-то существо и издал вопль, обнаружив, что сжимает в руке твердую, шевелящуюся пустоту.
Пустота тотчас превратилась в нечто между кошкой и ящерицей. Топфер в омерзении отшвырнул его прочь, и мелкая тварь, звонко шлепнувшись о стену, упала на пол. Люба с криком кинулась к уродцу.
Генрих Эрнестович захлопнул дверь и вдруг понял, что дверь была не та. Он оказался в спальне!
– Дрянь! Паскуда! Иди сюда! – раздался снаружи яростный визг.
Топфер вовремя приналег на дверь – ее тут же начали сотрясать свирепые удары.
– Открывай! Я тебя…
Она вдруг перестала ломиться и куда-то заспешила. Топфер, воспользовавшись моментом, опрокинул на бок платяной шкаф, так что тот удачно перегородил дверь.
В тот же миг в дверь возилось и тут же выскочило, как клюв дятла, какое-то металлическое острие.
«Кочерга?!»
В образовавшейся дырке заерзал и заморгал злой, страшный глаз.
Снова удар. И снова.
Она самозабвенно кромсала филенку совсем непрочной, довольно тонкой двери.
– Сиди здесь, дружок! Никуда ты отсюда не сбежишь!
– Люба!
– Открой поганую дверь!!! – заверещала она в истерике, бросив кочергу об пол.
– Я ухожу!
– Не-ет!!! Не смей в окно! Мерзавец!
Генрих Эрнестович раскрыл окно и очень неловко вывалился из него прямо в какой-то колючий куст. Оставалось лишь благодарить бога, что все случилось не на втором этаже.
Он вскочил на ноги. Лихорадочно оглядываясь, бросился бежать.
Он ждал, что за ним погонятся, ждал, что прозвучат выстрелы. Но единственное, что летело ему вслед, были крики Любы из открытой двери:
– Дурной! Давай, беги-беги! Так даже веселее!
Он пробежал всю улицу. На перекрестке Топфер остановился, соображая, что все это время удирал в панике от одной единственной чокнутой особы. Позади не было никого.
Правда, он тут же вспомнил про жуткую тварь, прокусившую ему ухо.
«Что же это такое было?»
Настоящий офицер контрразведки вернулся бы туда и, применив силу, арестовал бы госпожу Утехину. Но ничего безумнее и страшнее этой идеи сейчас, темным холодным вечером, под бесконечно моросящим дождем, среди обезлюдевших дач невозможно было вообразить.
Подпоручик быстрым шагом двинулся к большой дороге, поминутно озираясь и убеждая сам себя, что Люба не преступница, а просто душевнобольная.
Он миновал небольшой пруд, за которым заканчивались дачи. Дальше не было видно ничего, кроме мглистой дороги, деревьев и бурьяна.
Топфер спокойно шел, но сердце продолжало колотиться, а в мозгу трезвонил ужас. Он был словно еда на блюде. Ночь тянулась к нему, как спрут сотнями невидимых щупалец, следила за ним тысячью хищных глаз.
В какой-то миг ему стало так невыносимо жутко, что он ударился бежать.
Замер. Впереди, приближаясь, ползло какое-то темное пятно.
Придя в себя, Генрих Эрнестович напряг зрение и понял, что это повозка с людьми. Он испытал колоссальное облегчение.
Навстречу ехала телега с крестьянином-кучером и каким-то пьяным в фуражке и расстегнутом кителе, оравшим похабную песню.
– Стойте, стойте! – судорожно дыша, заговорил Топфер. – Я… Мне… необходима помощь, срочно!
– Ч-че те н-надо? – промычал пьяный.
– Прошу вас!
– Пше-ел отсюда! – пьяный попытался лягнуть его сапогом, как дворового пса.
– Просто… дайте мне проехать с вами!
– Вот я тебе щас дам проехать! – зло зашамкал старик-кучер, погрозив кулаком.
– Шпак! К-каналья штатская! – ревел, брыкаясь, пьяный. – По вр-рагу отецства – пли!
И в этот миг Топфер услыхал далекий топот. Топот стремительно приближался. Он был страшен, потому что не принадлежал ни человеку, ни лошади. Как будто медведь или африканская горилла.
Вдалеке замаячило что-то черное и быстрое.
Топфер с воплем побежал прочь. Позади испуганно заржала и заметалась лошадь.
Он слышал, как нечто врезалось в повозку. Обернулся и увидел, как оно могучими лапами отшвырнуло в канаву телегу, с сидевшими в ней.
А потом реальность распалась на отдельные бессвязные осколки.
Монстр-громадина, с лапищами и горящими глазами. Еще монстр, с такими же глазами, но длинноногий и худой. Бьющаяся и ревущая, лежа на боку, лошадь в хомуте. Ее кто-то грыз. Пар в лицо с запахом лесной гнили и болота – это их дыхание. Грубые лапы. Его схватили и понесли. Сперва медленно, а потом с такой безумной скоростью, что дорожные камешки, которые он видел, слились в мелькающий поток.
Потом желтый свет из раскрытой двери. Злорадный смех Любы:
– Ну что, набегался? В подвал!
Он лишился чувств.
Мой!
Топфер очнулся от боли. Что-то трогало и царапало его щеку.
Перед ним сидела на коленях Люба, с пузырьком йода в одной руке и почерневшей марлей в другой.
– Во-от так… – мягко произнесла она. – Выспался?
Генрих Эрнестович с трудом подавил приступ паники. Пошевелил руками и понял, что они связаны за спиной.
На плече у Любы сидело то самое маленькое чудище и внимательно разглядывало его большими страшными глазами.
– Это Трунь, – сказала Люба. – Мне кажется, вы оба должны попросить друг у друга прощения!
Топфер почувствовал, как его пробирает ледяная дрожь.
– Только не ори. Тебя никто не услышит. Если заорешь, я тебе рот тряпкой заткну.
Люба поднялась на ноги, закупорила пузырек и отряхнула платье.
– Все, все, все! Дыши ровно, не бойся. Никто тебя тут не тронет. Вот чашка, я тебе принесла воды. Я сейчас уйду и вернусь через полчаса. Надо посмотреть, что вы там натворили на дороге. Ты… Генрих! Ты вообще понимаешь, что я говорю? Ума не лишился, нет?
Топфер, дрожа, покачал головой, плачуще сморщив лицо.
– Сиди тихо. Я тебя не стану здесь вечно держать, но свободу еще надо заслужить. К лестнице не приближайся. Ты их уже видел, они сторожат выход. Держи себя в руках.
Она поднялась вверх по лестнице и закрыла деревянную крышку люка.
У ног Генриха Эрнестовича стояла чашка с водой. Чуть подальше в блюдце горела толстая свечка.
Он вспомнил, что казаки в плену умели как-то пережигать огнем веревки. Ему это, конечно же, было не под силу.
Топфер сдавленно завыл, но тут же умолк, вспомнив предостережение своей похитительницы.
Он не мог поверить в происходящее. Ему казалось, он спит. Там на дороге огромная тварь отбросила телегу вместе с людьми! Потом принесла его сюда со скоростью автомобиля! И Люба…
«Кто она такая? Что ей нужно от меня?!»
Это были самые невыносимые полчаса в жизни Генриха Топфера. Он дрожал, задыхался, молился, ерзал по полу и сучил ногами, пытаясь встать, и все никак не мог, хотя на ногах не было пут. Потом, поняв, что вот-вот умрет от жажды, подполз на коленях к чашке и принялся высасывать воду.
Люк открылся. Люба снова спустилась в подвал.
– Ты должен стать моим мужем!
– А…
– Сегодня. Сейчас.
Люба тяжело вздохнула.
– Я не скрою, у меня уже есть муж. Но мертвый. Я вдова, но… не совсем. Наш брак никак не нарушит закон.
– Я… э-э…
– Ну что?
Люба глядела на него свинцовым испытующим взглядом, плотно сжав тонкие губы на каменно-неподвижном лице.
– У меня… н-невеста… есть…
– Другого найдет!
Топфер скрипнул зубами и истерично засмеялся, будучи в шаге от того, чтобы зарыдать.
– Ха-ха-ха! Г-господи! Да вы что… Лю-Люба, вы с-с ума с-сошли? Да что я вам сделал, черт подери?!
Люба влепила ему неожиданно крепкую затрещину.
– Вот дурной! – зашептала она. – Да ты же их видел! Я им велю, они тебя сожрут! И костей твоих никто не найдет. Ты не первый! Запомни: я всегда… всегда получаю, что хочу!
У Топфера потемнело в глазах. Кажется, он снова забылся, потому что Люба плеснула ему в лицо из чашки остатками воды.
Повисло гробовое безмолвие.
– Я…
– Что «я»?
– Я п-пр… Люба, я вас прошу! Я никому не скажу, клянусь! Отпустите! Я… я совсем не тот человек…
– Может, тебе деньги нужны? – с презрением спросила Люба.
– А?
– Деньги?
– Ах! А-а… Д-деньги!
– Деньги.
– Да-да! – Генрих Эрнестович бешено закивал от радости. – Деньги! У моего отца есть… Вы скажите, сколько вам нужно. Напишите ему письмо, и он вам все…
– Не мне! – заорала Люба. – Болван! Тебе деньги нужны?!
Генрих Эрнестович проглотил язык.
– Клад Ростопчина у меня на чердаке! Но это только часть. А есть еще множество кладов – мои друзья их отыщут в два счета, если прикажу! Тебе в жизни больше не надо будет работать!
Топфер заморгал и ничего не ответил.
Люба топнула ногой.
– Мне что, перед тобой еще на колени встать?!
– Люба…
– Кровосос! Минуту даю!
Генрих Эрнестович вдруг понял, что ему совершенно нечего больше делать, кроме как принять условия.
– Да. Хорошо!
– Соглашаешься?
– Да.
– Станешь моим мужем?
– Да!
В глазах Любы полыхнула безумная радость, но тут же погасла. Она сунула ему под нос кулак.
– Обманешь…
Она попыталась развязать ему руки, но не смогла. Выругалась, помогла Топферу встать и повела его наверх.
Он зажмурился от ужаса. Вокруг стояли чудовища, изобразить которых не додумался бы даже Босх!
– Не тронут, не тронут… – шептала Люба, держа его за плечо. – Генрих!
Она завела его в кухню и, достав нож, быстро перерезала злосчастную веревку.
– Генрих… Генушка, как тебя называть-то?
Топфер молча всплеснул онемевшими руками и потер запястья.
– Фух! Ну все… Сейчас мы с тобой выпьем чего-нибудь для успокоения. Ты не думай… Про свадьбу сегодня – это я тебе так…
Люба блаженно засмеялась, ища в шкафчике вино.
– Я сама сейчас как не в себе! Я-то боялась: вдруг упрешься, откажешься – что тогда? Пытать? Ха-ха… Как же можно – пытать великого сыщика? Пей!
Она налила ему бокал.
– И дело ты почти свое раскрыл!
– Да уж… – выдавил из себя Топфер.
– Во-от! Сварю тебе ужин, а потом спать. Нет, нет, ты не думай! Спать! Выспишься, утром все обдумаешь. А уж завтра вечером…
Люба залпом осушила свой бокал и, звонко расхохотавшись, взяла Топфера за обе щеки, глядя на него с абсолютным обожанием.
– Мой!
Свадьба
Она стояла у зеркала и, будучи обнажена, критично разглядывала себя.
«Хороша ли?» – щемило в сердце сомнение.
Ей не хватало духу даже, чтобы самодовольно приосаниться.
Быть Венерой Веласкеса, а не Венерой Тициана – это было то, с чем не смогли бы ей помочь ни друзья, ни даже всесильная мать…
Люба медленно покачала головой, оделась и вышла из спальни.
Когда она спросила бледного, как полотно, небритого и осунувшегося Топфера, чего бы он хотел к праздничному столу, Генрих Эрнестович буркнул:
– Водки.
– Ла-адно, водки, так водки! – снисходительно улыбнулась Люба.
Водки в доме не было, однако в деревне жил человек, у которого совершенно точно можно было ее купить.
Перед уходом Люба заперла Топфера в спальне на втором этаже, там, где в платяном шкафу был посмертно заперт еще один ее возлюбленный пленник.
Она надеялась, что когда-нибудь познакомит их друг с другом без воплей и истерики.
«Но точно не сейчас…»
Этой ночью во дворе разрушенного монастыря был накрыт стол (если можно было назвать столом то, что друзья смастерили из нескольких бревен и досок).
Было холодно. Горели свечи.
Мертвые глаза чудовищ тускло белели в по-осеннему безмолвной лесной мгле.
Ни церкви, ни священника, ни права обращаться к господу и христианской вере у Любы не было. Приходилось выдумывать что-то самой.
Они обменялись кольцами из Любиной коллекции. Люба позвала один из летучих огоньков и, опустившись перед ним на колени (Топферу пришлось сделать то же самое) воззвала к матери Титании с порывистой, сентиментальной и сбивчивой речью, прося дозволения. Поцеловала Топфера в сомкнутые губы.
Праздничный банкет не задался, потому что новоиспеченный муж сразу же высосал из горла полбутылки водки. Люба вздохнула, сочтя это всего лишь неприличной мужской выходкой.
Топфер почувствовал, как ему стукнуло в голову, как мир вокруг поплыл, и в тот же миг он ощутил величайшую легкость и полное бесстрашие.
– Генушка! Полно! – с легким упреком сказала Люба.
Генрих Эрнестович, с пьяной улыбкой вылил оставшуюся водку себе на голову, как эликсир для волос.
– Хватит!!!
Она стукнула по столу, и в тот же миг Топфер схватил одну из свечей и поднес пламя прямо к своим волосам.
– Я себя подожгу, – спокойным трезвым тоном вымолвил он. – Не шучу. Не подходите ко мне никто!
Люба чуть не набросилась на него, но тут же остереглась. Топфер не шутил.
Она в панике стала соображать, что делать: нужно было как-то отнять у него свечу. Или как-то уговорить его – запугать, обмануть, умолить…
Трунь, став невидимым, вдруг прыгнул на Топфера. Ему не хватило доли секунды, чтобы загасить злосчастный огонек. Генрих Эрнестович дернулся и ненамеренно поджег себе челку.
Он не помнил, что было дальше. Очнувшись от адской боли, он осознал, что лежит на земле, а Люба, ревя от злости, досады и, кажется, от сострадания, ощупывает дрожащими пальцами его изувеченную голову.
Потом его куда-то несли. К какому-то трехэтажному зданию. Он видел, как чудища скрылись в зарослях за кованой оградой, а Люба принялась бешено стучать в закрытую дверь, пока в окошке не зажегся свет, и на пороге не показалась старуха в белом.
Утро Топфер встретил уже в больнице.
Он был жив. И свободен. Без половины его прекрасной каштановой шевелюры. С выжженным почти до кости правым виском, с ожогом на лбу и с обугленным ухом.
Он тихо захныкал и застонал. Увидев на табурете рядом с койкой, заботливо оставленный колокольчик, судорожно позвонил в него.
Вскоре к нему пришла сиделка, а потом явился сухопарый энергичный врач, чтоб облегчить его боль уколом морфия.
– Меня там… к-кто-нибудь ждет внизу? – морщась, выдавил из себя Генрих Эрнестович.
– Конечно. Ваша жена ждет, – деловито ответил доктор, выдернув иглу из его бедра. – И просила передать, что все друзья тоже вас ждут.
– Она не моя жена!
– Ну… всякое бывает. Вы сейчас, голубчик, немножечко не в себе. Лежите!
– Не впускайте ее ко мне!
– М-м?
– Не впускайте! Ее! Ко мне! – брызнув слюной, яростно повторил Топфер.
– Хорошо-хорошо. Не беспокойтесь.
Генрих Эрнестович потребовал зеркало и, когда оно было принесено, погрузился в глубокое уныние.
– Могло быть хуже, молодой человек. Верьте мне, могло быть куда хуже!
Врач вполне дежурно представил Топферу его соседа по несчастью: мрачно-безмолвного старика с замотанной шеей, и, строго настрого запретив трогать повязки, бодрым шагом покинул палату.
Топфер устремил отчаянный взгляд в окно. Серое небо и ветви дерева за марлевой занавеской явно намекали на второй или третий этаж.
«Не выбраться! Да и куда выбираться, если там они?»
Нужно было вцепиться в эту койку, поднять в больнице шум, требовать полицию…
«Если бы только у них был телефон!»
Он вдруг понял, что слова Любы: «Ты больше не полицейский!» стали приобретать зловещие очертания.
У него не было с собой ничего, что подтверждало бы его личность и должность. Люба легко могла оговорить его, выставить сумасшедшим или допившимся до белой горячки. А все, что Топфер расскажет им про нее, лишь подтвердит ее слова.
Рано или поздно его выдворят из больницы, и вот тогда…
«Бежать!»
Он вспомнил, что его мозг замутнен наркотиком.
«Остаться здесь? Молить о помощи? Прятаться за спины врачей и сиделок? Господи, да не идиоты же они!»
Через несколько минут дверь открылась, и в сопровождении уже знакомого доктора в палату вошла Люба.
– Генрих… – прошептала она.
Он запоздало притворился, то спит.
Люба сделала врачу знак, и тот с покорным равнодушием вышел за дверь.
– Генрих!
Топфер на узенькую щелочку приоткрыл один глаз и увидел нависшее над ним лицо жены.
Люба наклонилась к его губам, словно желая поцеловать.
– Я его купила! – тихо и страшно произнесла она. – Доктор Филипп Иваныч тебе больше не товарищ. Ох, бедный-бедный ты мой…
Она ласково погладила его по руке и ушла.
Ночью Генрих, глотая слезы, клял последними словами свою судьбу. На рассвете, когда сосед по палате все еще давился храпом, он мучительно поднялся с койки (голову жгло и раздирало еще сильнее), пошатываясь, приблизился к окну и раскрыл его.
Второй этаж. Рядом было дерево, но слезть по таким ветвям смог бы разве что кот.
За больницей темнел перелесок. Вот там-то его и ждали те, кого он до конца жизни будет видеть в кошмарах (если этот конец окажется далек).
Даже сыграть помешанного в надежде на перевод в сумасшедший дом, кознями Любы, уже не виделось возможным.
Он отошел от окна, сел на койку и понял, что в глубине души уже ни с чем не смеет спорить.
Второй брак
– Ну-с, голубчик! Да, сегодня уже получше… – Филипп Иваныч осматривал рубцы от ожогов опытным глазом. – Вовремя вас женушка спасла – в первый же миг догадалась на вас скатерть накинуть, пока другая б только визжала. Вот-вот, а вы ее ненавидите! Еще бы каких-то несколько секунд, и самое что ни на есть, глубокое повреждение тканей. А там и некроз, и заражение крови.
– Ну и… как я теперь…
– Зарастете! В худшем случае – парик. Главное, больше не экспериментируйте с водкой и огнем!
На следующий день к нему приехала Люба. Она долго молча глядела на него, и даже сам черт не смог бы разобрать сумрачную мешанину чувств в ее тяжелом взоре.
– Все пройдет, – наконец, сказала она.
Топфер не ответил.
– Ну, скажи уже что-нибудь!
– Эх…
– Ну?
– Го-осподи… – Топфер тихо и горько рассмеялся. – Идиот… Какой идиот! У вас же совершенно криминальный тип мышления. Как же я вас не прочел в первый же день? Хе-хе! Сыщик… Болтал с вами, как последний осел. Ведь были же какие-то приметы…
– Я хитрая, – улыбнулась Люба.
– Да, что есть, то есть.
Она уже успела рассказать ему про каждого из своих друзей, про Труня и про Титанию. Увидев своими глазами то, что прежде не видел ни во сне, ни в бреду, Топфер довольно легко принял ее слова на веру.
– Знаешь что… – промолвила Люба после долгой паузы.
– Что? – прошелестел муж.
– Тебя в жизни никто не боялся и не уважал.
– М-м… Тебе-то что с того?
– Я тебя насквозь уже вижу. Никто, ни единая душа. Ни в детстве, ни сейчас, ни потом. Будь ты хоть статский советник…
– И?
– Со мной зауважают. Не как всяких шишек, а по-настоящему. Бояться будут!
– Как чумного пса?
– Как смерти. И с врагами ты научишься говорить.
– А у меня нет врагов! – гордо признался Топфер. – И никогда не было!
Люба криво усмехнулась.
– Это ты так думаешь, Генушка.
Каким наслаждением было бы сейчас пырнуть ее в сердце фразой: «Ты мой враг!» Однако Топфер знал, что, все-таки, еще не готов проститься с бытием.
– Выздоровеешь – в Москву поедем. А то я уж замучилась в холоде ночевать!
Люба погладила его по небритой щеке и, что-то меланхолично прошептав, ушла.
Когда Топфера выписали из больницы, Люба уже на следующий день повезла его в Москву. Она не спускала с него глаз. И что самое скверное: глаз с него не спускал ее мерзкий любимчик. Топфер невольно фантазировал, что сделал бы с ним, останься они наедине в маленькой пустой комнатушке, и будь у него в руках хотя бы чугунная сковорода.
Ни сидя в вагоне поезда, ни оказавшись в Любиной квартире, Генрих Эрнестович не произнес ни единого слова. Люба, сперва пытавшаяся заигрывать с ним, начинала звереть.
– Что, голова болит?
Топфер мрачно ни то покивал, ни то помотал головой.
– Так и будешь молчать и сидеть сиднем?
– Есть хочу.
Он знал, что Люба не посмеет выдвинуть ему обвинения в дармоедстве; и Люба, какой бы она ни была, знала это не хуже.
– А что мне еще делать? – всплеснул руками Топфер.
Люба яростно стиснула кулаки, выдохнула сквозь зубы и, промолчав, вышла, стуча туфлями.
Тем же вечером она заговорила о близости. Вспомнила невесту Топфера, которую он упомянул, сидя в подвале.
– Она же существует?
– Да, – солгал Генрих Эрнестович.
Машинистка Зинаида, в которую он был влюблен, не отвечала ему даже близкой дружбой.
– Как ее зовут?
Он не ответил.
– Не хочешь говорить, не надо. Все равно узнаю, так или иначе. Справки наведу через твоих родителей, через друзей…
– За что? – ненавидяще прошептал Топфер.
– За что? Хе-хе! Да плевать мне на нее! Смотри, Генушка, выбор у тебя такой: либо ты меня сейчас любишь, либо с ней случится страшная беда. Ты ведь добрый, благородный. Ну вот и воображай, что спасаешь ее! – Люба как-то грустно улыбнулась, отведя глаза. – Да хоть воображай ее на моем месте – тоже мне, велика печаль…
– У меня… голова болит, – сухими губами промолвил Топфер. – Тяжело мне…
– Пускай, болит. Не головой единой!
Утром Люба, разбитая и хмурая, словно провела всю ночь за ткацким станком, сидела в кресле и напряженно размышляла о грядущем.
От каждого, заданного самой себе вопроса на нее накатывала печаль. Топфер не любил ее. Она не могла доверять Топферу.
В следующие дни они несколько раз прогуливались вместе. Люба купила для мужа пышный, слегка аляповатый парик. Она опасалась, что Генрих бросится бежать, и потому не уставала очень мягко, но откровенно грозить ему, расписывая во всех деталях, как скоро и каким образом его разыщут друзья.
– Даже в Москве ты не будешь в безопасности!
Однажды, идя по Пречистенскому, мимо военного оркестра, Генрих вдруг начал фривольно пританцовывать. Потом схватил Любу за талию и пустился с нею в вальс.
Люба не умела танцевать. Она едва перебирала ногами, испуганно озираясь и моргая.
– Генрих! Ты что, хватит!
Прохожие поглядывали на экстравагантную пару, кто с недоумением, кто с улыбкой. Даже дирижер начал коситься в их сторону, рискуя сбиться и потерять ритм.
Потом, проходя мимо церкви, Топфер снял с шеи и подарил какому-то попрошайке на паперти свой галстук.
– Прекрати! – зашипела на него Люба, едва они вернулись домой.
– Да ладно. Не одной же тебе радоваться жизни!
Это был явный и недвусмысленный бунт.
– Знаешь… Если ты не доверяешь мне настолько, что не выпускаешь меня из дома одного, то что это вообще за жизнь?
– Я не выпущу тебя, пока не буду точно знать, что ты вернешься.
– А как же ты это узнаешь, без, так сказать, практического опыта?
Люба вздохнула и опустила взгляд. Она сама прекрасно понимала, что в этом вопросе за нею нет никакой правды. Держать мужа на вечном поводке не получилось бы даже чисто физически.
На следующий день Топфер вновь вернулся к теме личной свободы. Люба скрипела зубами, огрызалась, ломала пальцы, но, наконец, решилась.
– Жизнью поклянись, что вернешься! – потребовала она.
– Клянусь.
– Жизнью?
– Жизнью.
– Хорошо…
Она села на стул и закрыла лицо ладонями.
– Надо уезжать из Москвы! Ходим тут, как ни в чем не бывало. Кругом полиция. Чудо, что тебя еще никто не приметил из твоих!
Она взяла Топфера за руку.
– Возвращайся только! Я без тебя жить не буду!
– Вернусь.
– До булочной и обратно!
– Да.
Он вышел из дома и, миновав двор, зашагал навстречу воле.
Сыпал колючий мелкий ноябрьский снежок. Стучали копыта. Какой-то гимназист лет девяти, с разбитым носом, всхлипывая, плелся домой. С афишной тумбы таращилось черепообразное белое лицо в черных очках. Старуха торговала своей убогой вязаниной.
Он прошел мимо булочной. В тот же миг позади что-то живое и легкое подпрыгнуло с земли, и знакомые мелкие зубки вонзились ему в левую кисть.
Топфер сам подскочил. Что было силы, тряхнул рукой. Тварь сорвалась и шлепнулась в грязную лужу.
Трунь на мгновение стал видимым, затем опять слился с пустотой, однако налипшая грязь никуда не исчезла.
«Попался, чертеныш!»
У кобольда были все шансы сбежать, но он, еще не поняв своей уязвимости, вновь прыгнул на Топфера.
Генрих завертелся волчком, пытаясь отодрать тварь от своего уха. От него шарахнулась в испуге старуха-торговка.
– А-а-а! Чтоб тебя-я-я!!!
Трунь, тяпнув его за большой палец, перескочил на грудь, спрыгнул оттуда вниз и уцепился за полу пальто.
Топфер тут же поймал его. С размаху ударил головенкой о стену дома. Кобольд жалобно заверещал.
Рыча в победном экстазе, Генрих проделал это вновь. И еще. И опять. И снова. Он забыл о всяком милосердии.
– Зачем со стеной деретесь, господин хороший? – с упреком пробубнил кто-то в котелке.
Чувствуя, что тушка в его руке обмякла и перестала шевелиться, Генрих швырнул ее на мостовую, припечатал ногой и бросился, сломя голову, куда глядели глаза.
В тюрьме
В анфас и в профиль. Фотоаппарат дважды озарил ее лицо.
Дело предводительницы, так называемой Банды «чертей» добралось до газет, ненадолго всколыхнув уставшую от беспросветной войны и светских сплетен московскую общественность.
Люба ничего не отрицала. Напротив, с каким-то гибельным остервенением и азартом, словно отыгрывая роль, охотно рассказывала о своих преступлениях. Она рассказала про Ротмистрова, про отца Никифора, про Вельментьева и про его людей, про похищение Генриха Топфера, которого в душе болезненно жаждала увидеть на суде. Затем без колебаний стала принимать на свой счет все нераскрытые убийства и ограбления, случившиеся в округе за последние годы.
Люба помнила, как рвала себе волосы от отчаяния, когда в окно к ней заполз избитый, полуживой Трунь. Как твердо вознамерилась разыскать возлюбленную Топфера и выколоть ей глаза. Как поехала в Антипово и стараниями монстров за одну ночь вынесла с чердака и утопила в болоте все вещественные доказательства. Как раздробила камнем и выбросила в реку, вдруг ставшие ненавистными, кости бывшего мужа.
И как, проснувшись следующим утром, неожиданно для себя полностью утратила желание спастись.
Следствие не очень-то доверяло ее словам. Даже при том, что Люба, стремясь им подыграть и не прослыть безумной, настаивала, что ее сообщники – обычные люди, только в масках; а первые два убийства, совершенные, когда ей было всего четырнадцать, она лишь помогла осуществить в роли наводчицы.
– Господи, Люба… Вы с ума сошли! – в ужасе и недоумении шептал Александр Петрович, таращась на нее через оконце в тюремной двери. – Вы же оговариваете себя! Зачем?! Я знаю, что вы ни в чем не виноваты! Какой, к дьяволу, Ротмистров – вы тогда еще были ребенком! Какие еще сокровища, какой помещик Вельментьев, что за вздор?! Этот Топфер – он п-просто мерзавец! Я знаю, между вами что-то случилось, и он взялся вас шантажировать. У меня огромный опыт, Люба! Я знал массу таких случаев. Ах, если б я только мог выступить вашим защитником… Прошу, не губите себя! Вы должны говорить только правду и стоять на своем!
Люба действительно говорила правду за пределами сверхъестественного. Доказать свое владение сокровищами она не могла по той причине, что все операции с ними проворачивал исключительно Вадим, знавший имена и адреса перекупщиков. Дорогу к пещере без друзей она не смогла бы найти, даже если б захотела. Сами друзья, по ее наказу, сидели в болоте – за их судьбу она беспокоилась меньше всего.
– Думаю, вы знаете больше, чем говорите! – грозно промолвил следователь, закрывая папку и глядя на Любу через стол. – Признаться, еще вчера я с удовольствием вышвырнул бы вас вон, как трёхнутую девицу, ищущую славы любой ценой. Н-но… кое-что в ваших рассказах слишком похоже на правду! Вы совершенно точно описали, во что был одет Вельментьев в день своего исчезновения. Вам известно, что его правой рукой был Прохор Лыков, по отчеству Сысоевич. Значит, вы там были!
Люба ухмыльнулась.
– Где скрываются члены вашей шайки?
– Не знаю, – соврала Люба. – Я их распустила.
– Имена, фамилии, клички?
– Дима Донской, Саша Невский, Юра Долгорукий…
– Ложь! – выдохнул сквозь табачно-желтые зубы носитель погон.
В следующий час Люба узнала, что виселица для нее еще не самый худший исход, что есть камеры, где людей сжирают заживо крысы, и где единственный способ покончить с собой – это расшибиться об стену. Ее пугали уголовниками и ртутными рудниками, на которых долго не живут, и даже (на всякий случай) господним гневом.
– Где они? – устало проскрипел следователь.
– Там, где вы их никогда не найдете, – спокойно ответила Люба.
– Прекрасно!
Первое заседание суда было омрачено для Любы внезапным обстоятельством: Топфер вдруг отказался от части своих показаний, стал настаивать, что видел невозможных в природе существ, и попросил признать себя недееспособным.
«Дурак! Неужто, он думает, что я держу на него зло?» – изнывая от тоски, мысленно посмеивалась Люба.
Она точно знала, что если когда-нибудь лишит Генриха жизни, то точно не из такой ничтожной чепухи, как месть. Ее утешала лишь надежда, что Генрихом движет стыд перед ней, а не боязнь расплаты и не желание скрыться.
Это была отчасти правда. Лишь отчасти, потому что в эти дни офицер контрразведки Генрих Топфер перестал существовать; а вместо него на белом свете вдруг появился робкий и печальный затворник, боящийся темноты, ночных шорохов и поездок загород, настойчиво просящий закрыть его в психиатрической лечебнице на возможно долгий срок.
Дело тянулось и топталось на месте. Ни одна улика, ни один свидетель, ни один довод следствия не могли навредить Любе больше, чем она сама. Но именно своими стараниями приблизить конец, Люба повышала градус абсурда, вносила смуту и неверие в сердца участников процесса.
Однажды в камеру к ней вошел сухой горбоносый старик в надетой поверх военного мундира косматой шубе, с торчащими седыми бакенбардами.
Он потребовал оставить их наедине.
– Я дядя… Павла Вельментьева. – тихо произнес он. – Дядя – это, впрочем, только слово. А так-то, по сути, второй отец ему был. Вы напрасно стараетесь, эти сволочи, кажется, уже хотят вас оправдать. За недостатком улик… Хех! Так вот, милая моя барышня: уж я-то вам верю, будьте покойны! За мною дело не станет! Как только вы окажетесь на свободе… у-у! Будь я проклят… Будь я трижды проклят, если вас потом, по весне не выловят из Москвы-реки! Уж я-то до вас доберусь! Своими средствами доберусь, безо всяких прокуроров и судей!
Люба невольно улыбнулась, глядя на этого несчастного, лезущего из кожи вон от злости, старого стручка.
– Теперь я твой судья! Поняла, ведьма?!
Он схватил ее за волосы и, пронзив ненавидящим взглядом, тяжело дыша, зашаркал прочь из камеры.
Этой ночью Люба не сомкнула глаз. Она молила Титанию забрать ее к себе.
«Ибо когда, если не сейчас?»
Она верила, что, какие бы слепцы ни заседали в суде, все разрешится именно так. А если нет, кое-кто уже был готов оказать ей «помощь».
Она поняла, что все это время грешила: вместо того, чтоб употребить свой дар в служении правде, справедливости и великим делам, в спасении невинных и искоренении зла, она пеклась только о себе.
«О, глупая, бессердечная, мелочная…»
Поутру через оконце в потолке ее навестил Трунь, и Люба, прослезившись, попросила передать от нее последний привет друзьям.
– Меня повесят! И поделом… – промолвила она, слегка красуясь и кокетничая перед своим мысленным взором. – Ведь так и было обещано! Когда, если не сейчас?
Ее не повесили.
Волей Титании, виселица сама стала вне закона. Весенний ветер распахнул двери тюрьмы. Сыщики и судейские попрятались. Дело сгорело. Угрозы отставного генерала Вельментьева оказались жалкой старческой болтовней.
Уже в мае, сидя в Александровском саду, Люба кормила хлебом птиц. На коленях дремал верный Трунь. Теплый ветерок игриво перебрал ее рыжеватые волосы.
Часть третья
Гадость
Глеб Христофорыч на цыпочках подкрался к мухе и, как охотник затаив дыхание, вдарил по ней газетой.
– Вс-сё! Была и нету!
Клавочка шутливо захлопала в ладоши.
Стоял солнечный и пока еще не жаркий летний день (хотя хозяин кабинета уже вовсю исходил потом). Под окном пыхтел грузовик, и шваркали друг о друга какие-то железки. За стеной нервически стучала печатная машинка.
– Так! А где эта наша… дама с Амстердама? – в сердито-веселом нетерпении заговорил Глеб Христофорыч, возвращаясь за письменный стол. – Нет, ну вы посмотрите! Что за гадость, а?
Он брезгливо перелистывал рисунки к готовящемуся в печать номеру детского журнала.
– Она пьяная рисовала, что ли?
Через минуту дверь открылась, и в кабинет, не здороваясь, вошла художница-иллюстратор.
– Товарищ Утехина! Подите сюда! Это что?
– Пионеры, Глеб Христофорович, – сухо ответила Люба.
– Я вижу, что пионеры! А что ж у них рожи-то такие мерзкие? Не пионеры, а скауты буржуйские какие-то!
Лица мальчика и девочки, и правда, внушали оторопь. Не содержа никакого видимого уродства, они были напитаны таким нездоровым, маниакально-садистским экстазом, словно вместо бревна, дети пилили напополам двуручной пилой живого человека.
Люба всплеснула руками.
– Переделать срочно! И вот этих! И вот этого тоже! Не летчик за штурвалом, а какой-то круглый дурак летит!
– Поняла.
– С вами, собсно… что происходит? Всё рисовали, вроде бы, на совесть, и вдруг такое! Плохо спите?
Люба кивнула.
– Или фрондерством занялись? – Глеб Христофорыч погрозил ей толстым пальцем. – Я вашу породу насквозь вижу! Мне тут свою интеллигентскую дулю в кармане не надо показывать! Не хочешь честно трудиться – вон! Полы три!
Клавочка ехидно хихикнула.
– Простите. Я, правда, очень плохо сплю.
– Пиво перед сном пейте! Одна кружка – бессонницу, как рукой! Все!
Он жестом погнал Любу прочь и вытер платком блестящую лысину.
– А с тобой я щас тоже поговорю! – рыкнул он на Клавочку, и та вздрогнула. – За твоего Хлеба Светофорыча!
Люба знала, что ходит по лезвию. Христофорыч был хамом до мозга костей, но, все-таки, не деятельным злодеем. Его простецкая, тупая крестьянская душа не могла в полной мере отравиться миазмами эпохи. Однако даже он имел второе дно.
«Сесть за недостаточно добрых пионеров? Браво, Люба!»
По окончании рабочего дня Люба отстояла очередь в гастроном и, проклиная свои старые плоскостопые туфли, поплелась домой.
Она пыталась припомнить, когда последний раз в ее жизни начало лета было настолько звеняще пустым. Память уносилась в далекую юность. То самое, последнее лето… Когда жизнь была до смешного легка (если бы кто-то тогда ей об этом сказал!) Когда еще была дача. А потом она отыскала для мужа клад, с которого все и началось.
Теперь она жила уже не в Москве. Третий супруг затащил ее в этот дурной городишко, подарил ей спьяну выкидыш, а семь лет назад, оступившись, упал со строительных лесов.
Любе казалось, что мир вокруг ветшает и стареет вместе с ней.
«Снова голод! Уже третий раз за десять лет. Нет, ребятушки, это не вредительство! Налицо уже очевидное неумение соввласти управлять страной!» – не так давно записала Люба в своем дневнике.
Забросив привычку общаться через дневник с покойным отцом, Люба теперь обращалась к неким «ребятушкам». Правда, что это за ребятушки, она не имела ни малейшего понятия.
Поливалка окатила ей чулки. Разбитая ступенька на спуске в сквер чуть не стоила жизни. Дед Вася снова попросил на опохмелку.
– Вчера он, значит, такой к нам подъехал. Вылезает из авто – орё-ёл! Настоящий орёл! Взгляд – мороз по коже! Волосы – черный гудрон! Осанка, профиль! И галифе – ах… синие, как небо! – парикмахерша Наташка, помешивая в кухне щи и стараясь перекричать ревущие на плите примуса, с восхищением расписывала Лидке своего избранника. – А я опять нарочно дурочкой прикинулась, говорю: мы девочки простые, как велите, так и подстрижем! И как будто даже не заметила, что он, хитрец, ради меня форму-то надел!
Люба, не здороваясь, вымыла руки, взяла нож и стала нарезать капусту.
– Чё, прямо на машине?!
– Да-а! На машине прокатил, в кафе у фонтана мороженное ели, потом домой! Машина ч-черная, сверкает… Волосы черные, черные сапоги и машина черная!
Лидка завизжала и затряслась от восторга и зависти.
Любе вдруг захотелось остро и страшно пошутить над контекстом. Однако игра не стоила свеч.
– Тетя Люба, а у вас давно была любовь? – кокетливо щурясь, спросила Наташка.
– Давно, – не повернув головы, ответила Люба.
– Странно! Имя-то у вас… ну… такое! А-ха-ха-ха!
Любе захотелось ненадолго потерять слух.
Она вспомнила, что так и не смогла достать мяса к приезду Алеши.
Краб
Впрочем, как выяснилось через два дня, Алеша сам охотно взял на себя заботу о хозяйском столе.
– Я тебе и мяса, и сала, и кой-чего еще! Ну-ка-сь! – похвалялся Алеша, раскрывая увесистый чемодан, где помимо прочих вещей, завернутые в три слоя газеты, лежали гостинцы из Москвы.
– М-м-м…
– Симпатичный у вас город! Жалко, пьяных много до сих пор. Как будто на двадцать лет назад вернулся!
– Летом везде красиво, – вздохнула Люба. – А пьют от несознательности. Не ценят рай, в котором живут…
– Был жгучий соблазн прикарманить тебе краба! В четверг отмечали запуск главного конвейера. Мне, как, в некотором роде, передовику инженерной мысли, по-свойски в темном уголке на ушко… Отказался! Товарищеская солидарность превыше! Правильно ведь? Не обидишься?
– Правильно. Вдруг провокация? Да у нас у самих этих крабов завались! – пожав плечами, усмехнулась Люба. – Пишут же: «Требуйте крабов в любой пивнушке!»
Алеша расхохотался, скаля здоровые зубы.
– Ага! Ха-ха! Хряпнешь, как следует – и требуй хоть до посинения, пока милиция домой не проводит. Требовать законом не запрещено!
Он рассказал Любе довольно плоский анекдот, где требование краба в пивной всякий раз приводило к рукопожатию.
Помянули добрым словом ушедшего в прошлом году Александра Петровича.
Последним воспоминанием о нем для Любы стала поездка на метро, когда седенький, шамкающий, но не утративший ни на йоту живости ума и остроты юмора, отец Алеши, опираясь на трость, ходил под сводами Маяковской и повторял:
– Нет-с, перед нами, самый что ни на есть, храм! Величественный подземный храм нового Бога! У меня лишь одни вопрос: на кой черт здесь понадобились электропоезда?
Москва Любе не понравилась. Во всем ее облике чувствовался какой-то чудовищный надрыв, какая-то отчаянная попытка убежать от самой себя: от своей истории, от своих святынь, от своих былых взлетов и от своих несмываемых грехов. Кроме того, в столичном благосостоянии, уже граничившем кое-где со вполне буржуазной роскошью, сквозило явное экономическое жульничество.
«А на Украине люди траву едят…» – мрачно думала Люба, глядя на бегущий по Тверской поток новеньких автомобилей и на лощеных швейцаров у входа в «Метрополь».
– Говорят, будет война, – промолвил вдруг Алеша, изменившись в лице.
– Опять?
Люба вспомнила, что уже слышала эту фразу от его брата; давным-давно в такой же погожий и беззаботный летний день.
– Господи, сколько можно…
– Господь нам не поможет – его в семнадцатом с должности поперли! Готовиться надо!
Алеша вскрыл ножом банку рыбных консервов, принюхался и, смачно ругнувшись, пошел выливать ее в нужник.
– Особторг – знак качества… Тьфу! С-собаки!
Крыса
Ночью в дверь Любиной комнаты кто-то стукнул.
Люба знала, что опасаться надо не стука, а наружных звонков. Кроме того, она неплохо угадывала по характеру стука, стоящего за дверью.
Она не ошиблась.
Старушонка в привязанных к ушам очках без дужек (кажется, она не снимала их даже на ночь) со слегка безумными водянистыми глазами стала протискиваться в комнату.
– Где она? Где ваша крыса? Я опять ее слышала!
– У меня нет никакой крысы! – монотонно ответила Люба, не давая ей пройти.
– У вас живет настоящая хищная крыса, которую вы где-то прячете!
Анна Михайловна в свои годы обладала феноменально чутким слухом.
– Впустите! Я доложу на вас управдому!
Люба рассвирепела и, без рукоприкладства, но весьма грубо вытеснила ее за порог и захлопнула дверь.
Ночевавший на постели Трунь снова стал видимым.
– Не бойся, не съест она тебя, – зевнула Люба. – Опять по стенам скребся! Просила же…
– Вот пакость! – стиснув зубы, шепотом ругалась она в темноте.
Она знала, что злится вовсе не на эту злобную ветошь в очках. И не на то, что часы показывали уже три, и скоро должны были затрезвонить проклятые летние птицы и заорать петух.
– Ф-фу! Пакость, а не страна! Скотный двор! Позор цивилизации! Концлагерь с элементами детского сада!
Люба вспомнила Алешу и вдруг испытала к нему почти физическое отвращение. Он был верным, безотказным и глупым винтиком этого преступного механизма. Патриотичным угольком в топке паровоза, несущегося в ад.
Она могла только дивиться, каким образом он умудрился так самовоспитаться.
«При таком-то папе! С такой мамашей и с таким старшим братом…»
Из Алеши должен был вырасти замкнутый меланхолик, мыслитель, мизантроп или декадент. Но только не плакатный герой, со взглядом устремленным в светлую даль.
Ее объял мстительный голод. Нужно было срочно на ком-то отыграться. Но этот ненавистный «кто-то» явно не был Алешей, Анной Михайловной или Глебом Христофорычем…
Она загадала желание, и очень скоро это желание сбылось.
В воскресенье после полудня, когда Люба мыла тряпкой окно, к калитке их двора горделиво подкатила и дважды просигналила черная «Эмка».
Люба видела, как из нее вылез статный брюнет в элегантном коричневом костюме. Наташка бросилась в его объятия, как ночная бабочка в огонь.
Люба оцепенела. В голове разом созрел дерзкий и жестокий замысел. Ее глаза плотоядно заметались, на счету была каждая секунда.
– Трунь! Крысонька! Ко мне!
Парочка о чем-то весело болтала. Красавец скалил зубы, блестя на солнце своей отполированной, гуталиново-черной шевелюрой.
В какой-то миг он вдруг выгнулся, точно повешенный в петле, взмахнул руками, заехав Наташке в глаз, дико завопил и, как буйно помешанный принялся прыгать и плясать по двору, хватаясь то за лицо, то за шею, то за зад, то за свою правую ляжку.
От него метнулся в испуге кот. Вовка бросил мастерить свой охотничий лук. Мужики оторвались от «Козла».
Из машины выскочил ошарашенный водитель в форме, хотел помочь шефу, но, почуяв недоброе, отступил на шаг и затаился.
Наташка визжала.
Обезумев до состояния перепуганной лошади, горе-любовник со всех ног дал дёру, забыв про даму сердца и про машину, оглашая улицу истошными воплями. Водитель, с криком: «Тащ-капитан!» помчался за ним.
Люба провожала их тихим хохотом, стараясь, впрочем, не слишком явно высовываться из окна.
– Тетя Люба… – в слезах пролепетала Наташка, когда они столкнулись в коридоре.
– Ой, да, видела! Это они! Это всё эти… африканские слепни! Настоящее нашествие! В газете про них писали!
– Я… ы-ы-ы…
– Не покусали тебя, нет? Милая моя, ну всё-всё-всё! Другого найдешь!
Люба по-матерински обняла и даже чмокнула ее в щеку.
Трунь, усталый, но довольный, с чувством исполненного долга, забрался ей на плечо.
Война
– Ну, ведь победим же, – равнодушно ответила Люба.
– Хох! Легко сказать, победим! – Борис Борисыч, патентованный подлец, приспособленец и большой теоретик быстрых победоносных войн на чужой земле, не выпускал ее из тесного коридора.
Ему, как воздух нужен был собеседник, чтоб излить душу и хоть ненадолго согнать с себя панический страх.
– Вы хоть понимаете… н-насколько теперь изменится вся наша жизнь?! Моя жизнь, ваша жизнь? Это не какая-то там маленькая война! Вы карту Европы себе представляете?!
Люба дала ему пощечину и, воспользовавшись ступором оппонента, протиснулась на лестницу.
Новость о начавшейся войне ее почти не огорчила. Ей было абсолютно нечего терять. Кроме того, ей почему-то казалось, что все закончится каким-то военно-дипломатическим фарсом, что два тирана очень скоро оклемаются и, подобно двум подравшимся накануне пьяницам, вновь будут клясться друг другу в вечном мире и дружбе до гроба.
«Ворон ворону… Поживем-увидим…»
Через два дня начались воздушные налеты. Бомбили паровозное депо и нефтесклады. Потом огненным заревом зашелся весь центр города. Редакция и типография, где работала Люба, превратились в руины на шестой день; лишь по счастливой случайности ей не выпало лежать под горящими балками. Глебу Христофорычу и всем остальным повезло меньше.
Окидывая равнодушным взглядом очереди молчаливо-растерянных призывников и сляпанные на скорую руку плакаты, с получающим по морде Гитлером, вгоняя с трудом в каменистую землю лопату, дабы порадовать власть довольно жалкими и, как думалось Любе, совершенно бесполезными противотанковым рвами, сидя в подвале и слушая адские раскаты над головой, Люба готовилась к апокалипсису в лучшем смысле этого слова. Немцы неслись к их городу с какой-то невероятной, космической быстротой. Под ними уже была вся Белоруссия…
«Когда ты замурована в склепе, и кто-то кувалдой ломает стену, тебе все равно, кто это: благородный спаситель или кладбищенский вор».
На семнадцатый день на город впервые обрушились снаряды дальнобойных орудий. На подступах уже закипали жестокие бои.
Заполонившие город красноармейцы гнали людей из домов (это называлось «эвакуация»), ставили во дворах минометы и обкладывали окна мешками с песком.
Люба никуда не пошла.
– Ну и подыхай тут, мамаша! Нам что ли забота? – наорал на нее какой-то рябой ефрейтор, пытаясь примостить на узком подоконнике громоздкий «Максим».
Люба молча и скорбно удалилась в подвал. Дом почти опустел. С ней оставался только неотлучный Трунь.
Целыми днями над головою трещали выстрелы и рвались снаряды, с потолка сыпалась пыль. Есть было нечего. Лишь благодаря очень кстати начавшимся дождям, Люба избежала чудовищной пытки жаждой.
Она гадала, как будут выглядеть и чем станут заниматься немцы, когда (в этом-то уже не приходилось сомневаться) окончательно займут город.
Конечно, они не могли быть тем зверьем, каким их изображала пропаганда. Хотя бы потому что слишком уж многие из приписываемых им первобытных зверств имели отнюдь не немецкий, а куда более родной и понятный почерк.
Скороспелая фантазия военного газетчика, будто фашисты сжигают пленных в паровозных топках и разрывают их напополам, привязав к двум березам…
«Нет уж, ребятушки! Русскую березоньку я на поругание тевтонцам не дам. Наша красотка-березонька испокон умеет рвать людей лишь в руках русского доброго молодца!»
Чего действительно стоило ждать от немцев, так это чванства, сверхчеловеческого высокомерия, а также виселиц и расстрелов за малейшее нарушение их маниакального «орднунга».
Бог знает, на какой день сражение как будто стало стихать. Над головой больше не гремели взрывы. Стрекот пулеметов еще продолжался, но уже дальше, в руинах центральной части города.
Темным вечером Люба, шатаясь от слабости, поднялась в свою комнату. Дом стоял целый, если не считать выбитых взрывной волною стекол и рухнувшего наружного дымохода.
Красноармейцы ушли с позиций. Кругом не было ни души. Лишь в комнате Анны Михайловны под окном, раскинув ноги, точно в танце, валялся мертвец без половины лица.
– Разведай, выясни, где можно добыть еду! – попросила Люба Труня.
Трунь вернулся через час и поманил ее за собой.
Город был темен, улицы мертвы. Посреди двора, где совсем недавно бегали дети, и играли в домино их отцы, зияла огромная черная воронка. Оба соседних дома были разрушены.
На улице у входа в комиссионку, как сдохший зловещий монстр из другого мира, грузно застыл танк-крестоносец с откинутым люком и размотанной гусеницей. От него тянуло бензином.
Стараясь держаться теней и не спотыкаться о щебень и трупы, Люба следом за Трунем добралась до неприметной запертой дверушки в стене, на стороне двора. Кажется, это была дворницкая.
Люба подергала ручку двери. Поняла, что никогда сама ее не взломает. Окошко рядом было заколочено, так что пролезть внутрь сквозь щели в досках мог только Трунь.
– И что делать?
В тот же миг Трунь широко, как козодой разинул рот и, булькнув, отрыгнул на землю какой-то темный сгусток.
Сгусток озарился ярким пульсирующим огненным светом, пришел в движение и, словно расплавленный металл, начал видоизменяться. Он принимал форму какого-то маленького тонкого предмета, и очень скоро у ног Любы лежал самый настоящий ключ (точнее, дубликат ключа).
Люба с восхищением поглядела на кобольда. Подняла ключ, открыла дверь и отшатнулась – из каморки страшно дыхнуло тухлятиной.
Дворницкая была набита провиантом. Всюду дремали мухи, сгнившее мясо кишело опарышами. Зато зачерствелый хлеб, репа и жесткая колбаса оставались вполне съедобны. Не без удивления Люба обнаружила под кроватью бутылки нарзана, яблочный сок, водку и даже портвейн, очевидно, похищенные из гастронома.
«Живы будем!»
Она повыбрасывала все негодное в пищу и, убедившись, что вонь стала уходить, орудуя ножом, откромсала себе кое-что на ужин.
Ее сморило. Даже ухнувший в паре кварталов взрыв, не вырвал ее из сна.
Митька
Она очнулась от удара в дверь. Кто-то снаружи врезал по ней кулаком еще раз, потом пнул и, тихо застонав в яростном отчаянии, отошел, скребя железными набойками солдатских ботинок.
Люба, как можно тише, подобралась к заколоченному окну и заглянула в щель.
В темноте, под мелким дождем, прислонясь спиной к стене, дрожал и всхлипывал советский солдат. Он держался за свое плечо, правая рука висела, как плеть. Весь покрытый грязью, без оружия и каски на голове, он бы мог сойти за своего в самые темные и дикие века человеческой истории.
Люба видела, как он обессилено сполз на землю и, еще немного поплакав, как побитый мальчишка, затих, видимо, утратив последние силы.
«Заснул… Или впал в апатию?»
Она чертыхнулась, чувствуя, что не останется в стороне.
Повидав за свой век немало солдат, Люба мигом узнавала среди них двуногих животных: верзил, с лапами вместо рук и ногами-бревнами, с губастыми мордами и узкими лбами; оравших как уголовники, харкавших, жравших и ломавших все, что попадется на глаза. Таких она поубивала бы сама.
Но этот был совсем другой породы.
Люба отперла дверь, подошла к красноармейцу и, подняв его с трудом, как пьяного на ноги, повела в дворницкую.
У него было прострелено плечо. Вопреки вялому сопротивлению, Люба залила ему в рану водку, зажав при этом рот, чтобы парень не заорал на весь город. Потом, разорвав не слишком грязную простынь на кровати, как умела, сделала перевязку.
Остаток водки солдат упросил дать ему «для согрева».
Повисло странное щемящее молчание.
Любе хотелось познакомиться, но прежде не мешало узнать, кто перед ней.
– Войну-то прогадили… – как бы между прочим, сказала она, словно речь шла о дождливом лете.
– Да и хрен с ней! – махнул здоровой рукой солдат. – Вас звать-то как?
– Хоть бы «спасибо» сказал.
– Спасибо.
– Любовь Ивановна. Можно, тетя Люба.
– А я Митька. Дмитрий, то есть. Дмитрий Захарыч!
Ему было от силы лет двадцать. Тощая кадыкастая шея, впалые щеки, обритая голова. Однако черты лица были правильны, а взгляд выдавал человека, по меньшей мере, умеющего писать.
«У тупых и неграмотных глаза всегда, словно затянуты паутиной…»
К тому же, выпив водки, он оставался почти трезв: не заснул, не начал лить слезы, материться или петь. Это было бы дурным знаком.
– Есть хочешь?
Люба протянула ему ломоть окаменелого хлеба и кусок колбасы, на которые Митька тут же с жадностью набросился.
– Ты, Дмитрий, откуда, если не секрет?
– С Могилева, – сопя и давясь, ответил Митька.
– Сам пошел или заставили?
– А?
– Воевать сам пошел?
– Все пошли! Я что, трус? Я ж не знал… Говорили, немца за неделю побьем, к уборочной домой вернемся. Г-гады! Разве это война? Разве это армия?!
– А что же с армией не так?
Люба, как могла, маскировала ехидство.
– Да ты… вы, тёть, ничего и не знаете! Что не так… Все не так! Когда командир своих убивает… Когда ни жрать, ни отдохнуть!
Он начал рассказывать Любе историю своей недолгой службы. Больше всего ее поразило то, что его рота перестала существовать, так толком и не встретившись с врагом. Это, и правда, была «не война»!
Разговорившись, Митька сбивчиво и тяжело поведал ей о злоключениях роты, которая даже не попала в окружение, а просто потерялась, не имея связи, карт и боевых задач. Его история состояла из многих новелл, которые словно бы соревновались друг с другом в своей запредельной и, в то же время, обыденной гнусности.
Люба узнала о существовании сержантов: Ступина и Фоменко. Первый застрелил рядового Вайкулиса, только за то, что тот слишком невнятно говорил. Второй избил и велел бросить в лесу Митькного друга Кольку, когда тот (якобы, умышленно) повредил себе ступню.
Потом, обнаружив на станции цистерну с техническим спиртом, они с одобрения старлея Приблуды устроили попойку. Двоих, попавшихся под руку беженцев: старика и старуху, поили насильно, до рвоты, при этом хохоча, как на цирковом представлении.
Потом Фоменко перерезал горло тяжело раненному при обстреле майору Егорову, перед этим от души помочившись на него.
Потом Приблуда устроил всеобщее голосование: «Воевать или не воевать?» и, «пойдя навстречу коллективу», милостиво распустил солдат по домам. Правда, те, кто не был по вкусу ему и сержантам, отправились на свободу бегом, с форой в десять секунд. По ним открыли огонь.
Так Митька получил свою рану.
– Настоящие бандиты! – сжимая до бледных костяшек кулак, сквозь зубы говорил Митька. – Я т-таких в жизни не видал! Батька про таких, и то, не рассказывал, а он две войны прошел: Империалистическую и Гражданскую!
Люба, молча, покачала головой.
– Две недели уж ничего не ел. Во двор зашел, смотрю – гнилье валяется. Подумал, может, здесь найду чего…
– А ты теперь куда пойдешь, домой?
– Не-е, какой домой… Не дойду! А дойду – батька прибьет, за то, что дезертировал. Ему расскажешь правду – он не поверит, скажет, выдумал все…
– Так ведь в Могилеве немцы уже. И здесь немцы. Нету больше Красной Армии, и страны нет.
Люба чуть не добавила: «Были, да сплыли!» но придержала язык.
Митька насупился, заморгал испуганно и по-детски, а затем понес унылую околесицу, что такого не может быть, что армия хорошая и сильная, просто это ему как-то особенно не повезло с командирами, что скоро пойдем в наступление, а про Могилев еще ничего наверняка не известно.
Люба великодушно дала ему выговориться и предложила лечь спать.
– Завтра утром добуду тебе какую-нибудь одежду. В этом ты далеко не уйдешь.
Она сама не знала, почему, но ей вдруг искренне захотелось побыть для него матерью. Наверное, потому что это был первый живой (во всех смыслах) человек, которого она повстречала за все эти гибельные дни.
Три черепа
Через два дня Митька ушел.
«Не жилец…» – с призрачной грустью подумала Люба.
Все еще голодный, слабый, потерявший слишком много крови, обделенный хитростью и спасительным цинизмом, он шел прямо к своему печальному концу.
Уже на следующий день немцы добили последние очаги сопротивления. Город пал.
Глядя на бодрых, сытых и нагловатых «юберменшей», в приплюснутых касках, кативших по улицам на мотоциклах с торчащими пулеметами и в каких-то странных бронированных полутанках-полугрузовиках, Люба чувствовала себя насекомым.
Впрочем, не она ли вечно в мыслях жаловалась, что именно советское государство обрекло ее на насекомую жизнь?
Ей вспоминался архетипичный сказочный сюжет, в котором томящуюся в плену у дракона деву рано или поздно спасал прекрасный рыцарь. И мало где упоминалось, что рыцарь сам оказывался жестоким, самовлюбленным драконом в человеческом обличии.
На центральной площади состоялось собрание, где образцово скучный немецкий бюрократ в офицерском кителе через переводчика рассказал о новой «свободной и счастливой» жизни, а также представил жителям свежепроизведенного «бургомистра» (такого же бюрократа, которого Люба, кажется, уже видела до войны в какой-то конторе).
Город расцвел свастиками и красочными плакатами, по соседству с которыми тут же натянулись веревки виселиц. Кучки местных энтузиастов выволакивали из домов, жестоко били и тащили куда-то несчастных, жалких, трясущихся людей: евреев, а также тех, кто еще недавно ел на ужин крабов и ездил на казенных авто.
Все это было очень похоже на то, что Люба видела в Москве четверть века назад. Наверняка кто-то из битых и унижаемых, в те дни сам с удовольствием бил и унижал.
Потом, за исключением скупых немецких подачек, в городе окончательно исчезла еда. Площади превратились в нищенские подобия рынков, где сидевшие на земле бабы и старики продавали последнее крестьянам, в обмен на муку и картофель. Ходили слухи о скором введении оккупационной валюты.
Потом появилось гетто.
Потом вновь запустили трамваи. Правда, русским разрешалось ездить лишь в прицепном вагоне. На глазах у Любы, одного старика немцы бесцеремонно вышвырнули прямо на ходу.
В те дни Люба бешено томилась жаждой какого-то действия. Не дела – делать теперь уже было решительно нечего.
Она знала, что должна каким-то образом вернуть самоуважение. То чувство, которое у нее крали годами, и окончательно растоптать которое вознамерилась уже, кажется, сама судьба.
Она видела Бориса Борисыча, грязного, небритого и всклокоченного, который вместе с какими-то старухами клянчил на заднем дворе немецкой столовой «фляйш». Эта картина повергла ее в такое беспросветное омерзение и уныние, что Люба принялась царапать в отчаянии деревянный забор, пока не сорвала ноготь.
«Мстить немцам, за все, что они натворили…»
Ей вспомнился Митька и его рассказ.
«Мстить воронам, клюющим мертвое тело Родины, пока ее истинный убийца дожирает то, что награбил… Ах, дуреха-дуреха! Куда же подевалась твоя проницательность, Люба Утехина?!»
Идя по (теперь уже, очевидно, бывшей) площади Карла Маркса, мимо сгоревшего драмтеатра, Люба обратила внимание на остов погибшего клена, под которым она совсем еще недавно любила сидеть на скамейке, бросая птицам семечки из кулька.
От бывшего зеленого красавца-великана осталась уродливая головешка. Одна из ветвей выдавалась вперед, как страшная рука химеры, оттопырив вверх три кривых черных когтя.
«Отмучился…»
Люба пришла к реке, где несколько баб стирали в мутной воде белье.
Она опустилась на колени, словно желая зачерпнуть и выпить воды. Однако, вместо этого, зашептала в реку.
Переселившиеся в болото в десятках километров от города, друзья хорошо считывали послания, пущенные по речной воде. Люба не знала, почему, но убедилась в этом на опыте.
– Сегодня в полночь. Здесь же.
Они уже не раз встречались таким образом. Ночью друзья приходили к ней по дну реки и слушали ее, не вылезая на берег. Даже самый зоркий глаз не смог бы разглядеть, с кем она общается в черной, как нефть воде. К тому же, друзья лучше хозяйки засекали чужое приближение и не давали шанса себя обнаружить.
Люба вспомнила про комендантский час. Его, согласно расклеенным по городу листовкам, должны были ввести уже на следующей неделе. Впрочем, и сейчас появляться на улице затемно было небезопасно.
Августовский день нестерпимо долго догорал в жаре и пыли. Но вот он угас, накатили сумерки. За ними огромной чернильной кляксой расползлась и затопила все ночная мгла.
Люба вернулась на берег.
Фонари набережной, к счастью, не горели: оккупанты берегли каждый ватт. Кругом стояла кладбищенская тишина. Лишь кусты беспокойно шевелили ветвями.
– Эй! – тихо окликнула Люба.
Она увидела коротышку, близнецов и коршуноголового. Они подобрались к самому берегу, радостно и, в то же время, выжидающе глядя на нее своими лунными глазищами.
Люба улыбнулась.
Ей многое хотелось поведать друзьям. Все эти дни она почти не тревожилась за них, зная из опыта, что мало какая сила на земле способна причинить им вред. Их не брали пули, они не горели в огне, не тонули в трясине, им не была знакома боль. Пища, вода и даже воздух были нужны им не больше, чем Любе японское подданство.
Она нисколько не сомневалась, что друзья все это время думали о ней, но, храня верность ее слову, не посмели навестить. Она видела это по выражению их морд.
Сзади раздался окрик. Друзья скрылись.
Какой-то рослый немец с фонариком в одной руке и винтовкой в другой заспешил к Любе.
– Вас махст ду хиа?
– Вассер… – невинно пробормотала Люба.
Она, и правда, пришла на реку с ведром (конечно же, только для вида).
Немец недоверчиво смотрел на нее своими рыбьими глазами и, в то же время, исподволь оглядывал темную речную гладь. Должно быть, он заметил, что Люба разговаривала с водой.
Потом он поднял винтовку и приставил дуло к Любиному лбу.
Люба не дрогнула. Она знала, что прежде, чем его палец надавит на курок, друзья разорвут его на части.
– Пх-х!
Немец слегка боднул ее винтовкой, и Люба, потеряв равновесие, опрокинулась в воду.
– Феррюкте хексе! – насмешливо проворчал оккупант, что, кажется, означало: «сумасшедшая ведьма».
Он пнул пустое ведро, повесил на плечо винтовку и, насвистывая, двинулся восвояси.
Люба выбралась из воды. Несколько секунд ее душило свирепое желание расправиться с ним. Но нельзя было потакать сиюминутной воле – она уже давно перестала быть девочкой. Расправа над немецким солдатом запустила бы совершенно ненужную и опасную цепочку событий. Все говорило о том, что с немцами стоит подождать.
«Подождать, стиснув зубы…»
Убедившись, что враг ушел и больше не следит за ней, Люба снова склонилась над водой.
– Отыщите троих, – прошептала она. – Сержанта Ступина, сержанта Фоменко и лейтенанта Приблуду. Тех, что творили беззаконие и убивали невинных.
Люба ни разу не видела этих подонков и потому старалась передать друзьям те смутные злые образы, которые рождались в ее воображении, пока она слушала Митькин рассказ.
– Найдите их, если они еще живы… Найдите их в любом случае, живых или мертвых! Ночью повесьте их черепа на площади Карла Маркса.
Люба имела в виду какую угодно ночь. Но уже этим утром на трех черных когтях сгоревшего клена возле руин драмтеатра появились три страшных предмета, которые заставляли прохожих и оккупантов вздрагивать, чесать в затылке и строить теории.
Ни единая душа не заметила прихода ночных гостей.
Убедившись, что за ночь в городе не произошло никаких (по крайней мере, внеплановых) убийств, администрация решила, что черепа на ветках – дело рук погромщиков. Бургомистр даже призвал «инициативных лиц» проявлять разумную сдержанность в борьбе с внутренними врагами и не нагонять страх на горожан.
Люба тихо посмеивалась, наблюдая, как дворник, на всякий случай, перекрестившись, карабкался по лестнице к верхушке клена и сбивал черепа древком метлы.
«Ждите, ребятушки… Это еще только начало!»
Шоу
Начальник городской полиции, дымя немецкой сигаретой в пальцах, недоуменно глядел на стоявшую перед ним женщину в порванном чулке.
– Так… Еще раз: что ты там видела в лесу? – мрачно и почти угрожающе (как этого требовали новые времена) произнес он.
– Останки командиров Красной Армии. Но я их не видела, я просто знаю, что они там.
Начальник матерно выругался.
– Я не покидала город, потому что это запрещено.
– Что за дура… Увести!
Курносый детина в белой повязке с буквами: OD взял Любу за плечо и хотел выставить за дверь.
Люба бросила на стол три офицерских удостоверения. Лицо начальника вытянулось.
– Что это?
– Там еще много. Мальчишки соседские принесли.
Люба решила раскрывать правду поэтапно, как интригу в детективе. Она знала, что начальник никогда не пошлет за «мальчишками», найти которых по дворам и чердакам составило бы немалый труд.
Убитые красноармейцы в лесу – ничего обыденнее в дни поистине библейского разгрома РККА нельзя было и представить. Но удостоверения, легшие на стол, принадлежали отнюдь не лейтенантам и старшинам.
– Генерал-майор… хм! Где нашли-то?
– Там… на Лосиной кулиге.
Начальник внимательно просмотрел все три книжечки, потом снял трубку телефона и, озарившись тотчас безобразно-лакейской кривозубой улыбкой, на ломаном немецком заговорил с кем-то на другом конце провода. Должно быть, что-то вызнавал про имевшие место летом расстрелы пленных.
– Ч-черт знает… Может, штабные какие-то? Они ж, падлы, раньше всех отсюда когти рвали… – пробормотал он себе под нос. – Филимонов!
– Да! – детина вытянулся по струнке.
– Возьми Грязева, Пашкова и Бобрыкина. И прямо щас дуйте с ней на Лосиную кулигу! Пропуска получите в комендатуре.
– А-э…
– Че, дороги не знаешь?
– З-знаю, тов… господин начальник! Пашков лучше всех знает, он по этим лесам…
– Ходу, ходу!
Через полтора часа Люба в компании четверых полицаев стояла на обширной поляне, поросшей кустарником и редкими юными березками.
Но теперь это была поляна из страшного сна. Всюду были понатыканы шесты, на которых таращили черные глазницы голые, идеально чистые черепа.
Филимонов и Грязев взялись за винтовки. Пашков перекрестился. Бобрыкин зашелся лютой бранью, дико озираясь и с ненавидящим страхом косясь на Любу.
Люба сама, с легким трепетом восторженного ужаса (или ужасающего восторга) осознавала масштаб своего преступления. Что-то похожее, правда куда сильнее, она испытала лишь в отрочестве, когда казнила Ротмистрова и сожгла его дом.
– Эт-то еще что? Это кто? Это чьи?! – залопотал, вжав голову в плечи, Грязев.
Как было позже установлено, на поляне торчали двести двадцать семь черепов.
Но это было еще не все. Не принимавшая прямого участия в кровавом деле, Люба хорошо помнила свой приказ.
Где-то на поляне должен был проступать темный бугорок разрытой земли.
– Это всё советские военные. Здесь где-то зарыт ящик с их книжками, – спокойно сказала Люба.
– А ты-то откуда знаешь?! – взревел на нее Филимонов. – Ты что ль их убила?!
– Да ну их на хрен, пошли отсюда! – заторопился Пашков. – Че, не видите – место нечисто! Как будто юдолище прошло! А ну как в-вылезет щас из кустов… тварь какая…
– Стоять! – рыкнул на него Филимонов, поведя винтовочным дулом.
Бедный Пашков не ведал, насколько реально и легко воплотимо его опасение: друзья были совсем рядом. Как и сидевший на Любином плече невидимый демон-хранитель.
Филимонов, Грязев и Пашков держали наготове винтовки, пока Бобрыкин, все еще продолжая шепотом сквернословить и рыскать глазами, вытаскивал из земли металлический ящик.
Внутри лежали удостоверения, принадлежавшие полевым офицерам, особистам и комиссарам.
«Всем этим бесчисленным Ступиным и Приблудам!»
Люба не верила, что существуют какие-то иные. Она запретила себе в это верить!
Простых солдат Люба велела не трогать. Чудовища проникали на позиции ночью, выискивая и обезглавливая нужных людей, после чего, не задерживаясь, неуловимыми призраками уносились во тьму. Порой им успевали послать вслед пулеметную очередь, но сами пули не хотели иметь с ними дела.
– Может, шлепнем ее здесь? – шепнул Бобрыкин, вытирая о штаны грязные руки. – Это она все замутила – кишками чую! Ты погляди… Ишь, ухмыляется, бикса драная! Она ж того… людоедша!
– Ну не сама же она их… – пробурчал Филимонов, без особенной уверенности.
Все четверо глядели на Любу, как на овечку, у которой из-под кудрявого руна показались волчьи клыки.
Филимонов подвел итог:
– Вот что! Немцы придут, пусть сами разбираются: и с этим со всем, и с ней лично. А мы свое дело сделали!
– Чё вылупилась! Иди давай, впереди всех! – заорал на Любу Грязев. – Иди, иди! Не оборачивайся!
Люба не сказала в ответ ни слова.
Вечером того же дня Лосиную кулигу заполонили прибывшие на автомобиле и мотоциклах немцы. Кто-то разглядывал землю и шарил в кустах, в предчувствии новых находок. Кто-то щелкал фотоаппаратом. Какой-то зубоскал-фельдфебель пробовал жонглировать черепами.
Герр гауптман, глядя на Любу из-под козырька, задал ей короткий вопрос.
– Кто их убил? – перевел его слова начальник полиции.
– Мои друзья, – ответила Люба.
Гауптман поднял брови.
– Кто твои друзья?
Люба промолчала.
– Скажи, кто твои друзья?
«И я скажу, кто ты…» – добавила мысленно Люба.
Немец достал из кобуры пистолет.
После истории с Вельментьевым Люба терпеть не могла, когда ей угрожали оружием. Особенно, мужчины. В этом было что-то омерзительно кичливое, надменное и, в то же время, непристойно-жалкое.
«Ну давай, храбрец, приставь его мне ко лбу!» – подумала она. – «Тебе я с особым удовольствием оторву голову!»
– Вы хотите их увидеть? – спросила вдруг Люба с милой улыбкой.
Офицер грозно кивнул.
Люба позвала.
Не прошло и минуты, как из темных дебрей чащи появилась вся жуткая восьмерка (если считать близнецов за двоих).
Немцы окаменели. Потом кто-то дико вскрикнул. Фельдфебель выронил череп из рук.
Пока задние ряды еще гадали: не маскарад ли это, стоявшие спереди поняли все. Кто-то попятился на гнущихся ногах, кто-то зашатался, теряя равновесие от ударившей в голову крови.
Гауптман сделал несколько шагов вперед, каждый из которых был мельче предыдущего. Потом совершенно круглыми, как пуговицы его кителя глазами, оглянулся на Любу.
Стоявший рядом начальник полиции съежился и по-крысиному забегал глазенками, дрожа, как овечий хвост. Суеверный ужас накрыл его едва ли не авансом, в тот миг, когда друзья еще только приближались к поляне. Люба могла бы посмеяться над ним, если б он того стоил.
– Вас ист дас?! – проклокотал гауптман застрявшим от страха в горле голосом.
Не спрашивая дозволения, Люба приблизилась к полумедведю и что-то ему тихо объяснила.
В тот же миг монстры принялись рысачить вокруг поляны, с сумасшедшей скоростью мелькая в ветвях и ломая сучья. Фашисты только и успевали вертеть головами.
Один – верзила на конских ногах, вдруг выскочил на поляну и издал кошмарный вой, тараща свои белесые мертвые глаза. Немцы заорали и попадали на землю.
Другой заграбастал одного из солдат и, пробежав с ним круг, выбросил лишившегося разума беднягу на то же самое место.
Секунда – и вся стая с топотом и рычанием ускакала в лес. Они умели делать это бесшумно, как тени, но сейчас был не тот случай.
В повисшей тишине слышался лишь потрясенный лепет жертвы Любиного остроумия.
«Убьют…» – подумала Люба.
Ее могли застрелить машинально, просто за причиненный ужас. Друзья бы не успели помочь.
– Шайзе! – прохрипел гауптман, исходя ледяной испариной.
Он дал короткий приказ, и все зашевелились.
Немцам хватило самообладания, чтобы, не паникуя и не теряя остатков достоинства, покинуть лес. С Любы не спускали глаз.
По возвращении ее ждала камера без окон.
Храм
Ей снился сон. Летнее солнце заливало прекрасное, цветущее, словно воплотившее в себе чудо лубочной живописи, русское село.
Она ни то шла, ни то порхала над землей. На ней было белоснежное тонкое платье. Красивые, нарядные, неподдельно счастливые местные жители, словно бы тоже сошедшие со страниц милых детских книжек, не отводили от нее восторженно-благодарных взоров.
– Здравствуйте, ребятушки! – пропела Люба каким-то не своим, звенящим, как весенний ручеек голосом.
Все без исключения крестьяне приветствовали ее дружным и искренним, но отнюдь не заискивающим поклоном.
Она невесомой бабочкой пронеслась мимо них, раздала прекрасным голубоглазым детишкам сладости, взаимно поблагодарила нескольких красавцев-семьянинов за честный труд, за достаток в хозяйстве, за мир и покой в их семьях.
Каким-то непостижимым образом, глядя на этих дюжих великанов, с русыми бородами и косой саженью в плечах, Люба понимала, что они, на самом-то деле, ее друзья, принявшие человеческий вид.
Конечно! Это было так очевидно... Ведь стоило ей исполнить свою миссию, подарить всем и каждому счастье, и жуткий облик чудищ растаял подобно злым чарам! И они стали теми, кем должны были быть! Теми, кого она в них видела всегда…
А Трунь был юным златокудрым пажом.
– А теперь все на реку! – возвестила Люба.
По щебечущему, зеленому, устланному шелковисто-сверкающей травой и нежными цветами склону они спустились к мирно журчащей перламутровой речке, похожей на ту, что Люба знала в Антипово много лет назад.
Только посреди нее высилась громадная хрустальная статуя Любиной матери, великой Титании, могущественной королевы фей, сотворительницы всего чистого и прекрасного на этой земле.
Это был ее храм!
Солнце вдруг ярко вспыхнуло и, как цветок, распустилось лучами, создав над статуей дивное подобие призрачно-золотистого купола до самого горизонта.
Крестьяне: мужчины, женщины, дети и даже их собаки – все вошли в реку.
Вдали на холмах Люба увидела всадников в серебристых доспехах и белых плащах, при грозном оружии. Но их не стоило опасаться. Это были рыцари, приверженцы чести и долга, стражи мира и закона в ее владениях.
Крестьяне, стоя, кто по пояс, кто по грудь в чистейшей воде и глядя на статую и одновременно (такое могло пригрезиться лишь в сновидении) на свою благодетельницу Любу, запели гимн.
Это была песня потрясающей красоты, мощи и возвышенности, которую во сне Люба знала наизусть, но наяву смогла сберечь в памяти лишь крохотный обрывок куплета: «Прочно сплотиться! Срочно плодиться! В этом залог нашей си-илы наве-ек!»
И вдруг ей стало ясно, что крестьяне смотрят и на Титанию, и на нее саму одновременно, просто потому что Титания – это она и есть. Они уже давно были единым целым! Предсказание матери сбывалось без ведома Любы, но не в ущерб ей и не вопреки ее воле. Как и располагала высшая мудрость…
Она проснулась. Лязгнул тюремный замок, кто-то грубо ткнул ее в плечо.
– Ауфштейн!
Вилла Вурмбах
Посреди ночи Любу посадили в черный фургон и некоторое время везли неведомо куда. Потом на железнодорожной станции она под конвоем дождалась прибытия санитарного поезда.
Ей выделили целое купе в офицерском вагоне, в котором ей, впрочем, не разрешалось даже поднять штору, чтобы заглянуть в окно.
Все еще продолжая дрожать от тюремного холода, стараясь не смотреть в тупые глаза сидевших напротив конвоиров, Люба прикидывала, какое именно событие последних трех недель привело ее в этот поезд.
Должно быть, апогеем ее славы стал генерал, побоявшийся вылезти из своего кабриолета, когда ей уже в третий раз приказали вызвать их из чащи… Люба в жизни не видела настолько бледного и потерянного лица, в окружении такого кольца охраны.
«Что со мной? Неужели в мире лишь я одна не могу их бояться?» – думала Люба, вспоминая нелепые, дикие, но, все же, ни разу не пробудившие в ней отвращения морды друзей. – «Не-ет… Просто это вы видите в них отражение своих пороков и подлых страхов! Но это не их, а ваша вина. В их глазах без зрачков больше человечности, чем в ваших рыбьих бельмах!»
Она вспомнила прочитанный давным-давно «Собор Парижской Богоматери», урода, которому сопереживала всем своим детским сердцем, и никчемную глупейшую Эсмеральду, смерти которой в тайне искренне радовалась.
Потом в памяти вновь ожил очаровательный сон – едва ли его вообще можно было назвать сном. Это было скорее видение… Послание свыше, явленное ей в беспросветной тюремной ночи.
Любе казалось, что этот волшебный мир уже не раз представал пред ней во сне, но не так ярко, не так отчетливо и не так маняще откровенно. Будто прежде она видела лишь его смутные отражения, которые по ошибке принимала за свои ранние воспоминания об Антипово…
Они ехали многие часы. Тусклая полоска внизу окна посветлела и снова померкла. Стук колес и долгие остановки сменяли друг друга в бессмысленно-унылой череде.
Когда ее, измученную, голодную и разбитую, в шесть утра вывели под холодный октябрьский дождь на перрон, Люба поняла, что находится уже не в России.
В лицо, искрясь в дождевых каплях, ударил луч фонаря. Офицер под черным зонтом, с впалыми, как у покойника щеками, просмотрел какие-то бумажки и погнал Любу через полутемный вокзал, мимо забинтованных калек в солдатской форме и сонного старика-охранника, мимо каких-то ржавших и куривших остолопов в дождевиках, к небольшому черному автомобилю.
В окне замелькали очертания незнакомого города: булыжные мостовые, черепичные крыши, магазинчики, кирхи, руины, длинный забор с колючей проволокой.
Они выехали на шоссе и долгое время неслись мимо убранных полей и каменных крестьянских домов.
Потом опять был город, чем-то слегка напомнивший Любе виденный в юности Гельсингфорс. Ее объяло любопытство. Приглядываясь к массивным современным зданиям, к проносившимся мимо трамваям и авто, Люба приметила близ бульвара двухэтажный автобус, а потом поймала взглядом спуск под землю, с буквой U над входом.
«Метро?»
Ее привезли туда, где месяц назад она и не предполагала оказаться.
Машина свернула во дворик. Старый, пыльный, кажется, отель, с заклеенными крест-накрест окнами.
Любе дали принять душ, почти такой же холодный, как в тюрьме. Потом вернули ей одежду, прокуренную какой-то вонючей химической отравой.
«Боитесь, что занесу вам блох? Ну-ну…»
Затем ей впервые за многие дни довелось без отвращения поесть и заснуть на кровати с бельем. Заснуть, но не выспаться – уже через час ее подняли привычным: «Ауфштейн!»
Она снова сидела в машине. Двое солдат в парадных черных шинелях, со свастиками на плечах растворили перед прибывшими кованые ворота.
Трехэтажный особняк, с высокими арочными окнами и закругленным фронтоном, с полутемным роскошным холлом и прилизанным господинчиком в штатском костюме, который вдруг обратился к Любе на чистом русском языке:
– Добро пожаловать! Меня зовут Манфред, впрочем, это только имя – русский для меня второй родной. Я ваш переводчик. Приготовьтесь, вас ждет очень серьезное знакомство. Поклонитесь им вот так, – он старательно качнул головой. – Только не в пояс, здесь не Россия! Не садитесь, пока вам не предложат. Ничего не трогайте. Называйте их «господа». Я вам сейчас покажу их фото и сообщу имена и чины; необходимо запомнить каждого! Не заговаривайте первой. Вопросы могут задавать только они вам, но не вы им; по крайней мере, в первой половине беседы. Не смейте ни на что жаловаться. Говорите только правду, не уклоняйтесь и не перечьте. Взвешивайте каждое слово. В случае отказа, ваша участь будет прискорбна. Ах да, и, конечно, у-лыб-ка!
Он пригляделся к Любиным зубам и, сочтя их сносными, ободряюще кивнул.
Это был какой-то скользкий, хитрый червь, на которого Любе, впрочем, было от души наплевать. Ее снедало предвкушение.
После минутного наглядного инструктажа ее ввели в просторный кабинет, сплошь уставленный мебелью цвета горького шоколада. За широким письменным столом, напротив входа сидели трое.
Тот, что посредине – он выглядел еще причудливей и безумней, чем на фото – напоминал Мефистофеля с театральной сцены. Аккуратная бородка, тщательно заостренные рачьи усы, холодное бледное лицо, преисполненное поистине сатанинского высокомерия (хоть и, впрочем, начисто лишенное хитрости, присущей гетевскому злодею). Его голова была чуть запрокинута, словно он патологически боялся ссутулиться. Полуприкрытые глаза смотрели на Любу, как на экзотическую тварь из русских болот.
Это был Вольфрам Зиверс, оберфюрер, генеральный секретарь оккультно-исторической организации Аненербе, о которой даже в Германии ходили самые темные слухи.
Ко всему прочему, одет он был в какой-то ни то камзол, ни то кафтан из шестнадцатого века, со вздыбленным плечами.
«Актер, которому не повезло с театром…»
Слева от него сидел идеально седой, хоть и не старый еще человек в офицерском мундире, с холеным носатым лицом и бесцветно-водянистыми, веселыми, ни во что не верящими глазами.
Фон Тильман. Глава какого-то отдела, название которого Люба запамятовала.
Сидевший справа невзрачный тип лет сорока, обладатель плотоядных глаз, глядевших сквозь стекла пенсне, и намечавшихся залысин, понравился Любе меньше всего.
Его звали ни то Моргенштерн, ни то Моргенштайн. Он также носил мундир, но, кажется, уступал присутствующим в статусе, чем зримо тяготился.
– Генерал Гудериан сообщил о вас и о вашем богом проклятом зверинце, – устами переводчика резко и пафосно произнес Зиверс, не меняя выражения лица. – У вас в роду были ведьмы?
– Нет, – покачала головой Люба.
– Убийцы, сумасшедшие? Те, кого отлучили от церкви?
– Нет… Я точно не знаю.
– Это плохо, что вы не знаете своей истории! Каким образом вы вызвали мертвый прах к жизни и заставили его подчиняться вашей воле?
Люба рассказала правду с некоторыми допущениями. Так, встречу с Титанией она охарактеризовала, как просто сон, не упомянув при этом, кем оказалась ее покойная мать. Чудовищ, по ее словам, она встретила в лесу, но не рядом с болотом. Оставшийся (ради его же блага) в номере отеля Трунь также избежал упоминаний.
Трое эсэсовцев, словно судьи в ходе процесса начали перешептываться, косо поглядывая на рассказчицу.
История с убийством еврея Ротмистрова вызвала у фон Тильмана понимающий смешок. Однако двое других оставались серьезны и предвзяты.
– Это какая-то чушь! – наконец, с возмущением промолвил Зиверс.
– Это правда, – сухо ответила Люба.
– Вас проверят на полиграфе. Но потом, – он вынул из ящика стола небольшую черную книжицу. – «Куомодо вивифика кадавер эт фак иллюд опус» – как оживить труп и заставить его работать. Забытый труд Герберта Реймсского, написанный в десятом веке. Это лучшее, до чего смог дойти человеческий ум в области некротических практик. Но это ничто, в сравнении с тем, что демонстрировали вы.
Фон Тильман, которого Люба в мыслях окрестила проходимцем, начал в чем-то осторожно убеждать своего шефа.
Манфред шепнул Любе, что, по версии фон Тильмана, она, Люба, искренне не помнит, как создала и оживила своих друзей, потому что страдает провалами в памяти или, возможно, даже раздвоением личности.
Спорить с этим, означало вредить себе, и Люба сочла разумным промолчать.
Фон Тильман, с кривой улыбкой, выложил на стол какую-то фотокарточку и поманил Любу пальцем. На фото была поляна с черепами.
– Это великолепно! Что-то похожее я видел в лесах Амазонии, когда пробовал познакомиться с местным племенем каннибалов. Но у них, все-таки, было получше с фантазией, хе-хе! Без обид.
Весь следующий час Любе задавали вопросы о фактах ее биографии, почему-то заостряя внимание на отношениях с отцом – будто надеялись найти разгадку ее способностей в этом безобидном, добром и жалком человеке.
Спрашивали про друзей, которых, разумеется, называли не иначе, как «твари», «составные сущности» и «машины для убийства».
Зиверс оставался бесстрастен и холоден. Фон Тильман был приветливо-весел. Морген-кажется-штерн глядел на Любу с равнодушной злостью, похоже, лишь потому что она занимала его время и вынуждала полемизировать с начальством.
– Каково ваше отношение к идеалам национал-социализма? – Зиверс задал последний вопрос, предполагавший единственно верный ответ.
– Я далека от политики, – ответила Люба.
Манфред сморщился и косо посмотрел на нее, как на самоубийцу. Но, все же, перевел.
– Тогда назовите хоть одну причину, по которой мы можем вам доверять!
Это было странное требование. Впрочем, не такое уж и странное, учитывая, что весь этот кровавый цирк Люба затеяла отнюдь не со скуки. Она хотела привлечь к себе внимание, хотела сесть в тюрьму и в итоге оказаться там, где оказалась, хотела, чтоб ей задавали подобные вопросы.
– Я ненавижу большевизм и не хочу больше жить, как животное! – тяжеловесно произнесла она.
Рот Зиверса дрогнул:
– И всё? Это отвратительно…
– Это прекрасно! – возразил фон Тильман.
– Мне кажется, это… по меньшей мере, надежно, – резюмировал Моргенштерн.
Зиверс встал из-за стола, взял покоившуюся в углу резную трость, чрезвычайно сложной старинной работы и, что-то небрежно сказав по-немецки, ни на кого не глядя, покинул кабинет.
– Он не вполне доволен встречей с вами и перепоручает вас этим господам, – шепнул Манфред.
Любе чуть полегчало: комнату только что покинул самый опасный сумасшедший. Возможно, было б еще хуже – прийтись ему по вкусу.
Повисло недолгое молчание.
– Позвольте заметить, от вас странно пахнет, – наконец, с улыбкой промолвил фон Тильман.
– Это не мой запах, – справедливо заметила Люба.
– О да! Вам нужна новая одежда.
Он поглядел на Моргенштерна, давая понять, что никакая бытовая человечность в отношении низших рас не должна быть им чужда.
Вечером Любу отвезли в роскошный универмаг в самом центре Берлина.
Как ударенная по голове поленом, Люба смотрела на великолепные витрины с чопорными вечерними платьями, шляпами, колье и французскими духами, на угодливо скалящихся служащих, на огромные зеркала и раззолоченный лифт, на белоснежные умывальники в туалете (все, к чему она не прикасалась уже целую вечность). Но главное, на людей: на этих спокойных, сытых и довольных жизнью бюргеров, на их разодетых, напомаженных жен и капризных детей.
Люба помнила, что кое-где в пригородах видела руины и остовы сгоревших домов. Очевидно, Германию, все-таки, бомбили, но делали это по-европейски деликатно, «для галочки», не мешая работе магазинов и кабаре.
«Твари! Сволочи! И это пока я сидела под бомбами и отстаивала очередь за супом из картофельных обрезков! Да пр-ровалиться вам всем!»
Потом ее отвезли в кафе, где Любе стоило огромных усилий есть, а не лихорадочно жрать вкуснейший говяжий стейк в белом соусе, с дымящимися спагетти и бокалом игристого вина.
Она ненавидела их всех, но еще больше хотела жить, как они.
«Потому что другой жизни не бывает… Все, что я видела за эти двадцать лет НЕ жизнь!»
Она задремала на заднем сиденье авто. Ей приснилось, что она все еще в тюремной камере, а все последние события – только прекрасный сон, от которого ее вот-вот пробудит злобный окрик дежурного.
Но сны бывают разные.
Степь
Их было трое. Уже трое. В станице, через которую они хотели проехать на пыльной генеральской «Эмке», оказались немцы.
Каким-то чудом Алексей Карлов, не сбавляя хода, сумел круто развернуть машину на перекрестке, пока враги спешно заряжали ленту в пулемет.
На обратном пути их догнали несколько пуль. Одна смертельно ранила ординарца генерала, младшего сержанта Зубова, другая пробила заднее левое колесо.
Машина протащилась еще несколько километров, а затем на повороте, перестав слушаться водителя, уткнулась в канаву.
Их не преследовали. Но это была единственная добрая новость.
– Застрелить его надо, мучится же! – проскрипел генерал Кокоцкий, скребя ногтями свою стриженную ежиком голову.
Карлов поглядел на этого сидевшего в бурьяне сгорбленного человека, с мохнатыми усами-щетками и заячьим взглядом.
– У меня пистолета нет, – резонно заметил писатель и военкор Благовест (он же в миру Синявкин).
У Карлова в «Нагане» оставалось всего четыре патрона.
Несчастный Зубов очень некстати сдал свое оружие в полковую мастерскую, где оно пропало вместе с самой мастерской.
Кокоцкий вынул свой ТТ, подошел к лежавшему у автомобильного колеса и всхлипывавшему кровью ординарцу и попытался всунуть пистолет ему в руку.
– Сам, сам давай! Как положено! Ты военный!
Сержант плачуще кривил свое полудетское, уже ставшее мертвецки серым лицо и мотал головой.
– Ты уже убит, всё – баста! Чем раньше, тем лучше! Давай, ну!
Генерал еще некоторое время мучился вместе с умирающим, потом послал его к эдакой матери, сплюнул, закурил и безнадежно оглядел бескрайнюю холодную грязно-желтую степь, с нависшим над нею рыхлым покрывалом облаков.
Лицо обжигал пощечинами ветер, сыпала ледяная крупа.
– Хм, так… – хрипло промолвил Кокоцкий, разглядывая вынутую из кожаного полевого планшета карту. – Вот он, Дон! Там восточнее Ростов-на-Дону. Мокрый Самбек… Мы его…
– Так точно, проехали! – подтвердил Алексей. – Мы до Валуево почти добрались.
– Почти, да… Вот Курган. Значит…
Генерал опустил карту и потер морщинистый лоб, мрачно бормоча что-то себе под нос.
– А-а-я-яй! Это ж… до одной только реки… километров тридцать-сорок! По ровной степи! А где Аксайская переправа? Ч-черт ее знает… Тут! Еще дальше… Может, дан уже приказ, уходить за Дон! Что нам тогда – вплавь? По такому холоду?
Зубов все еще не умер, и это всех против воли выводило из себя.
– А-а-я-яй! Черти, черти, черти… Не доберемся, сдохнем!
– Ну на машине-то еще можно проехать, – без особенной надежды сказал Благовест.
Попытки вытолкать «Эмку» из канавы закончились ничем.
Зубов, наконец, затих.
Все трое сняли фуражки. Генерал вытер глаза. Он был совсем не похож на самого себя пару дней назад, когда жизнь бойца не стоила для него и ржавой копейки.
– Не назад же идти… – выдохнул Алексей, стараясь не глядеть на умершего.
– Генерал, командуйте! – бодро, пусть и не без тени насмешки, молвил Благовест.
Своим творческим сердцем он по-особому ощутил дыхание близкого конца и невзначай распрощался с субординацией.
Кокоцкий снова беспомощным взглядом окинул степь.
– Отсюда… во-от так двинемся!
Он повел пальцем по карте, огибая широким крюком злосчастную станицу.
– Потом напрямик. К дороге не подходим. Чуть чего – сразу на землю. Выстрел, звук мотора, самолет. Дышать не сметь! Степи, м-мать их! Ни лесочка, ни хрена… Как на ладони будем!
– Скоро ночь. Может… Считаю правильным идти в темноте! – высказался Алексей.
– Время, время! – затравленно прошептал генерал.
Он в который уж раз дико огляделся и вдруг набросился на Карлова.
– Ты почему возле церкви не затормозил?! Щенок!
– Так, товарищ ген… Быстрее ж, был приказ!
– Немец нас обогнал – «быстрее»! Смотреть надо было в оба, а не километры считать! А эти… гады… не выставили боевое охранение! Я б их, сволочей, за версту приметил – может, успели бы повернуть! Сами, сами виноваты! Знал я… про эту станицу! Чуял! Возле церкви надо было…
Генерал в бессилии стукнул кулаком по стеклу машины.
– У-у-у, ш-штатские! Что один, что второй!
Он скрежетнул зубами, остервенело застегнул планшет и наткнулся взглядом на беспощадно-ироничные интеллигентные глаза Благовеста.
Писатель держался так, словно попал в небольшую неприятность, выехав с друзьями на природу.
– Один дурак, второй вообще безумный… – прошептал Кокоцкий, облизнув губу. – Все! Бог не выдаст, пошли!
– Его похоронить бы, – Благовест виновато кивнул на мертвое тело Зубова.
– Сам будешь зубами могилу рыть? – огрызнулся генерал.
У Алексея промелькнула бредовейшая мысль: положить труп в машину и сжечь ее (так, кажется, делали варяги во времена Рюрика, используя для сожжения ладьи).
Он представил, как взбесился бы Кокоцкий, озвучь он эту идею.
Они шли, превратившись из военных в троих беглых бандитов на родной земле. Сутулясь и озираясь, останавливаясь и прислушиваясь, ожидая ни то снайперской пули из ниоткуда, ни то щелчка мины под ногой, ни то зловещего рокота с небес.
Лишь редко разбросанные по равнине кусты давали возможность перевести дух.
Степь была бескрайней, бесприютной, голой и мертвой. Рассеченной пыльными дорогами, вдоль которых шевелили оборванными проводами покосившиеся столбы, ощерившейся пастями оврагов (в которых чуть что, едва ли укроешься), темневшей серыми кучками раскиданных на десятки верст друг от друга станиц и хуторов. Холодной, как тундра, но до сих пор еще бесснежной, без капли даровой воды.
Один раз им встретился какой-то мужик, который, словно в мирное время, как ни в чем не бывало, ехал по степи верхом.
Он был безоружен, ехал мимо, а не навстречу, глядя куда-то себе под нос. И все же они залегли в траву.
«Чисто беглые каторжники…» – подумал Алексей.
Он перевел взгляд на Кокоцкого и с изумлением увидел, что генерал целится в мужика из пистолета.
Он не просто держал пистолет наготове, он целился в незнакомца, явно прикидывая: попадет или нет?
«Зачем?»
Алексей вдруг отчетливо представил себе, как генерал метким выстрелом убивает мужика, потом, не дав опомниться, устраняет его и Благовеста, затем садится на лошадь и скачет во весь опор, радуясь удаче…
«Вот только лошадь испугается выстрела, товарищ генерал!»
– На врага не очень-то похож, – полушепотом заметил Благовест.
Кокоцкий, что-то проворчав, спрятал пистолет обратно в кобуру.
Алексей понятия не имел, что генерал за личность, и на что он способен. Они знали друг друга меньше суток, лишь по причине того, что Кокоцкому понадобился опытный водитель, взамен недотепы Зубова. Впрочем, Алексей уже знал, на что генерал точно не способен. Он был не способен подарить несчастному быструю смерть, хотя дважды в присутствии Алексея называл рядовых пылью. Он был не способен уважать тех, кого судьба, возможно, послала ему в спасители. Он был не способен признавать свои ошибки и прощать чужие, даже перед лицом Бога (если бы тот существовал).
Темнело. Выл ветер. Степь становилась по-настоящему страшной.
На четвертом часу ходьбы Кокоцкий сел на землю и, шепотом матерясь, принялся стаскивать сапог. У него вскрылась застарелая рана в ступне.
– А-ай, черти… Всё! Я не смогу дальше сам идти! – вновь затравленно рыская глазами, будто не веря своим же словам, по-стариковски пробормотал он.
Последовал логичный, хоть и довольно жалкий приказ.
– Мне не нужно приказывать. Я всегда готов помочь доброму, порядочному человеку! – саркастично вздохнул Благовест, подставляя плечо.
Они продолжили путь, но уже в два раза медленнее.
Генерал вынул свой ТТ и как можно зорче глядел по сторонам, как бы стремясь оправдать то, что его приходилось теперь тащить под руки.
Благовест время от времени, кряхтя, размышлял о русской судьбе и о русских пространствах. Алексей пытался разглядеть во тьме пар из собственного рта.
Заночевали в кустах. Развести костер не получилось: скудный ворох из прутьев и сухой травы сгорел в один присест.
– Тем лучше. Костер – это опасно… – прошелестел генерал.
У всех троих от холода не попадал зуб на зуб, и не смыкался глаз.
Алексей был готов отдать что угодно за одну кружку кипятка. Мечтать о еде было так же совестно, как о внезапном прибытии такси до Москвы. Сознание проваливалось в небытие, потом с ужасом выныривало из него, как из теплой трясины, вспоминая ледяной ветер, адскую мглу и колючую траву под щекой…
Едва забрезжили предрассветные сумерки, трое, дыша в задубевшие пальцы и шепотом проклиная белый свет, вновь заковыляли на восток.
– Хутор… – прохрипел Кокоцкий в десятом часу утра.
Впереди виднелось всего семь или восемь домишек.
Генерал вынул бинокль и, ощерясь, несколько минут тщательно ощупывал взглядом каждую хату и двор, боясь повторить недавнюю роковую ошибку.
– Вроде бы, никого.
В поселении, и правда, не оказалось ни души.
Лишь под соломенной крышей где-то каркали и копошились вороны.
Их облаяла какая-то лохматая псина, которую Алексей отпугнул, подобрав с земли камень.
В хлеву лежал мертвый теленок. Хозяева вырезали пригодные в пищу части туши, а собаки обглодали остальное.
В колодце спасительно поблескивала вода, к которой друзья тут же, сглатывая от вожделения, стали спускать ведро.
– Ну еды тут точно нет, – вздохнул Алексей.
Он почти не ошибся.
В одной из хат, впрочем, обнаружилось немного ячменной крупы и связка луковиц.
А в другой…
– Это кем же надо быть, чтобы такое оставить?!
Благовест хлопнул себя по голове, не веря своим глазам. На стене висела скрипка, со смычком, которой, судя по истертости лака, было уже лет семьдесят. Однако все струны были целы.
Благовест любовно погладил близкий сердцу инструмент, немного коряво сыграл увертюру из оперы «Вильгельм Телль», чем вызвал тревожное бухтение Кокоцкого, которому всюду чудились враги.
Алексей с усмешкой наблюдал, как военкор, вынув карандаш и выдрав листок из блокнота, письменно извинился перед хозяином, указав свое имя и московский адрес, а также отметил, что «ваша скрипка в руках русского писателя – лучше, чем в лапах фашиста!»
– Перестаньте ломать комедию, товарищ Благовест! – язвительно проговорил генерал. – Вам бы сейчас о другом думать. Вся жизнь у вас романтика! Чай, не мальчик уже!
– А мне беспокоиться не о чем, – пожал плечами Благовест. – Патрию и партию я не предал. Все, что хотел, уже написал.
– Чего-чего?
– Патрию – это «родина» по-латыни. Игра слов.
– Тьфу! Послал бог…
– Бога нету, сами говорили.
Кокоцкий что-то гневно прорычал и затянулся последней папиросой, прикурив ее от огня в печи.
Благовест снова заиграл.
«Ох, нарывается, интеллигентская душа!» – с восхищением и даже завистью подумал Алексей, глядя на летающий смычок и на посеревшее от злости лицо генерала.
Они покинули хутор, когда день перевалил за половину. Благовест и Алексей снова поддерживали хромавшего Кокоцкого, который все больше молчал, уйдя с головой в черную меланхолию.
Впереди снова были желто-серая степь и беспросветное небо, швырявшее в лицо мелкие ледышки, как тучи дроби.
С какого-то момента по непонятной причине Алексей раз за разом стал испытывать тревожное, нестерпимое желание оглянуться, хоть и знал, что позади не окажется никого, кроме тех же степей.
Что-то невидимое как будто дышало ему в затылок.
«Мы не одни!» – поселилась в его мозгу странная и страшноватая мысль.
По дну
Они добрались до берега Дона и убедились, что сильно загнули к западу, сделав себе путь еще длиннее.
– Че-ерти… – стонал генерал, лежа на траве и глядя в небо пустыми, обреченными глазами.
«Может, бросить его к дьяволу?» – почувствовал Алексей внезапный преступный соблазн.
За это время Кокоцкий сделал достаточно, чтоб его больше нельзя было уважать ни как командира, ни как «доброго» человека, ни даже, как старшего по годам.
«Застрелит. Может, обмануть его как-то? Или самого убить?»
Алексей стиснул зубы от подлости такой затеи и отмахнулся от нее, как от шершня.
Больше часа шли они вдоль берега, пока сзади до их слуха не донесся ровный, тихий, приближающийся гул и шелест воды.
– Слышьте? – вздрогнул генерал.
– Корабль! – обернулся Благовест.
Они залегли в траву.
Это был небольшой тихоходный буксирный пароход. Генерал спешно вытащил бинокль и, наведя его на судно, озарился блаженной улыбкой.
– Наши! Наши на борту!
Он вскочил на ноги и, забыв про свою больную стопу, побежал вниз по склону к воде. За ним бросились Алексей и Благовест.
– Э-гэ-эй! Стойте! Сюда!
Кокоцкий чуть не подпрыгивал, от души радуясь, что на нем до сих пор генеральский мундир.
Благовест размахивал котомкой, в которой у него теперь лежала скрипка.
Их заметили.
На палубу к матросам вышел пожилой капитан и, пристально взглянув на незнакомцев, кажется, скомандовал: «Стоп, машина!»
За борт спустили трос.
– Пошли! Приглашают! – весело крикнул Благовест.
Улыбка сползла с лица генерала.
– Я… п-плавать…
– Умеете? – заморгал военкор.
– Плохо… – тяжело выдохнул Кокоцкий. – Почти никак.
Алексею и Благовесту пришлось стать для него плавсредством.
– Ух, мужики! Вот подфартило нам с вами! – хохотал генерал, дрожа от холода и вцепившись мокрой рукой в капитанскую ладонь. – Виктор Кокоцкий, генерал-майор! Зам командира тридцать первой стрелковой дивизии, пятьдесят шестой армии! Ха-ха! Ну чё, принимайте почетных пассажиров! Тут у нас и классик литературы, и инженер!
– Васильев Владимир Игнатич, – без улыбки сухо прошамкал капитан, больше похожий на обычного старика за доминошным столом. – Идем без груза на Ростов.
– Тот, что на Дону, или который Великий? Хе-хе!
– На Дону, конечно. Шли с баржой. А тут налетели эти… ту-у-у!
Он изобразил вой пикирующего бомбардировщика.
– Что твои стервятники! Нам отбиваться нечем, спарку – и ту не дали. Баржу сожгли. А на нас самих, видно, пуль пожалели. Да-а… Троих мальчишек потеряли, все-таки.
– Жа-алко мальчишек, жалко! – продолжал скалиться Кокоцкий.
– Кто эти самолеты вообще выдумал? На кой? И танки… – с философской печалью вздохнул капитан. – Ведь не было же их во все века – воевали по-честному.
– Мы еще им вломим! У самих техника найдется! Эх, Игнатич, водочки бы! А то, хех, дрожим…
На корабле был только технический спирт.
В ранних ноябрьских сумерках в крохотной кают-компании ненадолго воцарилось житейское веселье.
Генерал оказался певцом от бога и после третьей стопки принялся виртуозно исполнять на разные голоса «Все хорошо, прекрасная маркиза!»
Благовест аккомпанировал на скрипке, старпом Буцко выбивал ритм ложками на кастрюле.
При всех особенностях его характера, Кокоцкому нельзя было отказать в грубоватом, мощном, истинно генеральском обаянии, с легкой примесью шутовского артистизма, которые били ключом, стоило ему по-настоящему расслабиться.
Потом все пели хором «Три танкиста», стуча кулаками по столу. Потом затянули «Крутится, вертится шар го-олубо-ой…»
– Никогда не понимал, какой такой шар? – шепнул Алексей Благовесту. – Это земной шар, что ли? Тогда почему над головой, а не под ногами?
Писатель расхохотался:
– Или воздушный шар? Тогда почему «хочет упасть»?
– ШарФ, Алешенька! Крутится, вертится шарф голубой! Дамский шарфик, тюлевый на ветру!
– Ах, во-от оно что!
– Ты посвящен в великую тайну!
Алексей вышел на палубу и, зябко поежившись, устремил взгляд на мрачный отлогий берег, за которым не было видно ничего, кроме тяжелого потемневшего неба.
Он подумал о своей жене в Москве. Вспомнил семью, из которой в живых уже не осталось никого.
«Если только Любе вдруг повезет дожить до конца войны…»
– Товарищ!
К нему подскочил матрос.
– Чего?
– Во-вон там! – парень тревожно указал на берег. – Человека видите?
Алексей напряг зрение, но никого не заметил.
– Нет.
– Спрятался! Во! Еще один!
И тут Алексей, и правда, разглядел черную фигуру на берегу. Берег был далеко, и неизвестный едва-едва проступал в сгущающемся мраке.
– Немцы?
– Да вряд ли, – хмыкнул Алексей. – Немцы ночью по степи не шляются.
– На нас смотрит!
– Тебе с таким зрением в снайперы надо!
Алексей вдруг понял, что тревога матроса не напрасна. Фигура довольно быстро двигалась вдоль берега, вперив взгляд в пароход. Кому-то было явно не плевать на них.
«Может, наши?»
Другие матросы тоже начали примечать незнакомца. На корабле поднялся шум.
Алексей обернулся и увидел за собой лицо Васильева.
Капитан, подслеповато щурясь, сложил руки рупором и сипло выкрикнул что было силы:
– Э-эй! Кто такой?! Чего надо?!
Ответа не пришло.
Появился старпом Буцко, держа наготове автомат с дисковым магазином.
– Ходит там какой-то, – посетовал капитан. – Во тьме не видно: военный, нет?
– Дидько! Прожектор бы… – пробурчал старпом, сдвинув затвор.
– Бинокль… в рубке. Ребята, бинокль нужен!
– Ну-кась! – Кокоцкий по-хмельному лихо шагнул к борту и притиснул к глазам свой бинокль. – Что еще за хрен моржовый?
Ни Алексей, ни кто-то еще на корабле не знали, что видит генерал. Не знал этого и сам Кокоцкий.
То, что он поймал в узкий, пляшущий объектив, оказалось двух с половиной метров ростом и быстро шагало на длинных, вывернутых коленями назад, ножищах.
– Наш? – робко спросил Благовест.
– У него… на голове… п-противогаз, что ли? – еле слышно прошептал Кокоцкий.
– Кажись, да! – воскликнул матрос, с острым зрением. – Или шапка какая-то?
То, что генерал назвал противогазом, куда больше походило на голову. Правда, нечеловечью. С двумя страшными светлячками горящих глаз.
Фигура остановилась и вдруг исчезла.
– О! В реку прыгнул!
Генерал вздрогнул, как от удара током. Вновь поднес бинокль к глазам, но тут же его чуть не выронил.
Черные бесформенные тени начали сигать с берега в реку, одна за другой.
Внизу зашевелились светлые пятна пены.
– Плывут к нам? – как-то безучастно спросил капитан, шаря взглядом по непроглядной воде.
– Нэ выдно никохо, – промычал старпом.
Кокоцкий яростно вырвал у него из рук автомат.
– Щас дождетесь!
Он дал во тьму очередь. Потом еще одну. Тихая рябь взметнулась фонтанами брызг.
Наступило жутковатое ожидание, похожее на сон в параличе.
– Да не плывет никто… – сказал Алексей.
По реке, действительно, никто не плыл, кроме их собственного судна.
– Может, передумали? – предположил Благовест. – Мы, вроде бы, не сказать, что легкая добыча.
– Черти…
Генерал отшатнулся от борта, сжимая автомат и нервно водя кадыком.
– Какое еще оружие есть на борту?
– «Наган» есть, мой, – ответил Васильев. – Еще ракетница… была.
– Всем в оба!
Алексей вынул свой револьвер, с четырьмя патронами в барабане.
Наступила почти могильная тишина, нарушаемая лишь бухтением двигателя и плеском воды за бортом.
Что-то случилось.
Корабль сотряс глухой, тяжелый толчок, пришедший снизу, кажется, из-под кормы. Словно исполинская рука ухватила судно сзади.
Резко и по нарастающей из машинного отделения завыл и заскрежетал перегруженный мотор.
Алексей почувствовал, как палуба ходит у него под ногами.
Потом раздался треск лопающихся болтов и оглушительный удар, после которого уже не было слышно ни рева мотора, ни шума винтов.
Все разразились криками и непечатной бранью.
Капитан пробормотал:
– Во те раз!
Алексей взглянул на отъезжающий куда-то берег и вдруг понял, что произошло: пароход лег в дрейф и теперь разворачивался поперек течения реки.
– Все, ядрен! К чертям! – орал механик, слазив с инспекцией в машинный отсек. – Поршни, коленвал, маховик полетел! Заклинил гребной вал, сука! Винты зажало!
– А ну, тихо все! – прикрикнул капитан на моряков, как на испуганных детей в пионерлагере.
Он и Буцко стали спускаться в отсек.
Кокоцкий, вжав голову в плечи, чертыхаясь и окаменело стиснув автомат, держался подальше от борта.
Никто на корабле еще осознал причины происходящего; никто еще толком не знал, как выглядит эта причина. Никто, кроме генерала.
– Карлов, Благовест, за мной! – севшим от страха голосом приказал Кокоцкий. – Остальные… д-держать оборону! Смотреть в оба!
Они спустились вслед за капитаном и старпомом.
В отсеке висел пар, как в славно натопленной бане.
– Конец машине… – вздохнул механик, в шоке и недоумении обшаривая лучом фонаря ставшее сердце парохода. – Из рубки снова не запустишь!
– Что же делать? – спросил капитан.
– Дак… Вручную, ёптать! Сцепление вала отключить надо!
Кто-то постучал снаружи в борт.
Другой стук, а потом поскребывание – теперь уже с противоположной стороны.
– Стучат… – в ужасе выдохнул генерал.
– Хто стукать-то може? – промолвил старпом. – Мы ж пид водой!
Стучали неслабо и явно не голыми ладонями.
Третий стук донесся уже из-под днища корабля.
– А-а… – Кокоцкий зашатался с выпученными глазами. – А-а-а… Это они!
– Кто?! – крикнул Алексей, как будто генерал знал ответ.
– Они н-не плыли! П-по дну к нам пришли!
– По дну? – поднял брови Благовест. – Как водолазы?
– Та шо ви ерунду-то хородите, товарышу хэнерал…
Старпом не докончил.
Нечистая сила шарахнула сверху по палубе, как упавший с неба воз кирпичей.
Наверху что-то началось. Заметались и заорали матросы. Кто-то тяжелый грузно затоптался и зашаркал по палубе, утробно издавая нечеловеческое рычание.
Потом к нему присоединился… кажется, это был стук конских копыт (если бы конь был прямоходящим).
Буцко кинулся к лестнице. Он выглянул из люка и окаменел. Кокоцкий рванул его сзади за ремень и, опрокинув на пол, спешно захлопнул люк.
Что-то мощно и зло заколотило в борт.
Генерал, сверкая абсолютно безумным взглядом, поднял автомат и разразился очередью, целясь в того, кто был по ту сторону.
Первое, что увидел Алексей, очнувшись от адского треска: из дыр в обшивке била вода.
Второе: Благовест лежал на полу, с раной в виске, убитый рикошетом наповал.
Лучи забытого всеми фонаря блестели в набегающей луже крови.
– Я… н-не… о-он… а-э… – испуганно замямлил Кокоцкий и вдруг осатанел: – Стоять всем!!!
Алексей смотрел на труп еще мгновение назад живого Благовеста. Глаза видели, но разум не верил.
Генерал трясся от волнения, не убирая палец с курка и не опуская дуло. Его усы топорщились, как у бешеного кота. Рачьи глаза постоянно моргали.
– Стоять!
Капитан шагнул вперед.
– Стой, с-старик!
– А ну-ка, подлец, положи автомат! – тихо и страшно потребовал Васильев, словно перед ним был мальчишка, вздумавший бить из рогатки соседских кур.
Наверху разнесся пронзительный, похожий на охрипшую сирену вой.
Кокоцкий взвизгнул и выстрелил – капитан упал навзничь.
Алексей, старпом и механик, не сговариваясь (все было понятно без слов) ринулись на врага. Тот вдавил курок, но магазин был уже пуст.
Убивать его не было времени. Перестав пинать хрипевшего на полу Кокоцкого и вынув у него из кобуры ТТ, Алексей и остальные заспешили на помощь экипажу.
Алексей откинул крышку люка. Первое, что он увидел, были две темные, косолапые нечеловечьи ноги.
Что-то схватило его поперек туловища и подняло вверх. Он встретился нос к носу с чудовищной огнеглазой мордой, которая принялась нюхать его, сопя и свистя ноздрями.
Потом рывок. Ветер, пустота, небо, тьма и холод воды.
Алексей вынырнул и, разлепив глаза, обнаружил, что его вышвырнули за борт на добрые двадцать метров от корабля.
Где-то несколько голосов истошно кричали; кто-то ревел от ужаса, кто-то звал на помощь.
С воплем в реку полетела еще одна фигура. Потом еще. Это были старпом и механик.
До конца жизни Алексей не помнил, что было в следующие несколько минут, когда он, в панике молотя руками воду, задыхаясь и путаясь в шинели, отчаянно плыл к берегу.
Эту ночь пережили все, кого не убил генерал. Твари просто повыбрасывали в реку тех, кто не составлял предмет их поисков.
Найти тела капитана Васильева и Благовеста не удалось, видимо они так и остались в отсеке.
Кокоцкого спустя много дней обнаружил мальчишка-рыбак на берегу Азовского моря. Ему недоставало головы.
Село
– Чего вы хотите? – спросил рейхсфюрер, глядя на неулыбчивую женщину с рыжеватыми волосами, сидевшую перед ним.
– Мне нужна деревня.
Фон Тильман наклонился к уху Гиммлера и что-то улыбчиво зашептал, многозначительно косясь на Любу.
Все высшее руководство Аненербе высказалось за поощрение, после всего, что она устроила за минувший год.
До сих пор она разочаровала своих господ лишь дважды: когда отказалась сообщить, где прячутся ее друзья, солгав, что они постоянно перемещаются по своему усмотрению. И второй раз, когда заявила, что друзей нельзя использовать для истребления высших государственных чинов противника. Это была правда: в свое время Люба лелеяла мечту выследить и убить того самого, на ком, как на единственном гвозде держалась вся монстическая конструкция… Но в то мгновение друзья вдруг впервые как-то сникли и угрюмо-жалко замычали, позабыв свое неизменное бесстрашие. Люба не добилась от них ничего, кроме детского нытья.
Труднее всего было втолковать немцам, что «унтоте мордмашинен» – немертвые машины убийства, как их окрестил глава исследовательского отдела биологии доктор Грайте, обладают чувствами и подчиняются лишь ей одной, потому что она для них – всё.
Немцы жаждали взять их под полный контроль, препарировать их, изучить каждый фрагмент их тел, потом собрать заново, выдрессировать, проштамповать и возможно даже нарядить в униформу. Люба как могла, уходила от этих инициатив.
Ее проверяли на полиграфе, затем кололи какой-то дрянью, которая с помощью галлюцинаций должна была развязать ей язык. Но Люба прекрасно владела собой.
Она догадывалась и нисколько бы не удивилась, узнав, что немцы сами, без ее ведома, пытались отследить перемещения друзей, гоняясь за ними на авто и даже посылая самолет-разведчик.
Все рапорты констатировали неудачи, сообщая, что Любины «мордмашины» движутся со скоростью, по меньшей мере, сто семьдесят километров в час (что никак не объяснялось их физиологией и даже очевидно противоречило ей), а также обладают огромной физической силой, выносливостью, мгновенной реакцией и поразительным даром маскировки. Каким-то непостижимым образом все они, даже громоздкий полумедведь, не оставляли за собой на местности никаких следов.
– Какое-то многоуровневое колдовство… – ворчал Моргенштерн, листая отчеты.
Люба ждала за дверью.
Фон Тильман вышел из кабинета рейхсфюрера с лучащимися глазами.
– У вас будет деревня!
Люба благодарственно склонила голову и ничего не ответила, поскольку радоваться было, все равно, еще рано. Обещание негодяев могло обернуться чем угодно, даже должностью младшей надзирательницы в лагере для остарбайтеров.
«Не поблагодарю, пока сама не увижу!»
Стоял прелестный щебечущий летний день, когда Люба, выбравшись из машины, очутилась посреди весьма живописной, пусть и ни на йоту не избавленной от тягот страшного времени (их печать лежала, прежде всего, на лицах жителей) настоящей русской деревни.
Несколько старух, молодых баб, какой-то сухой дед и босоногий мальчик лет шести поклонились ей в пояс.
– Здравствуйте-здравствуйте! – блаженно вздохнула Люба.
Осмотревшись, она увидала над крышами позелененный церковный купол, без креста.
«Да тут не деревня, а целое село!» – с воодушевлением подумала она.
Для оккупантов и то, и другое означало просто: «дорф».
Люба окинула взором садики за кривыми, беззубыми заборами, познакомилась с несколькими селянами и с недавно объявившимся батюшкой, отцом Михаилом, хлопотавшем о возвращении креста и возрождении прихода, осмотрела двухэтажный, в прошлом богатый барский дом, предназначавшийся, по заверениям фон Тильмана, ей в подарок.
Старая штукатурка, пыль и трещины в потолке, так не сочетавшиеся с только что привезенной мебелью, вдруг показались Любе очаровательными.
Этим вечером, сидя в уютном плетеном кресле на своем собственном балконе, Люба ощущала лихорадочное желание медленно откусывать, обсасывать и смаковать каждый трепетный миг этой предстоящей новой жизни. Она любила их. Но совершенно точно знала, что сладу ей с ними (равно, как и им с нею) на первых порах не будет. «Не для того…» – она долго не могла мысленно завершить эту фразу. – «Не для того, ребятушки, я здесь!»
Любе вспомнилось, что Иисус тоже не обещал своим ближним решительно ничего доброго, хоть и баловал их поначалу грошовыми трюками с хлебом и вином. Иисус пришел чистить мир от скверны, как и она. Пусть даже вместо планеты, ей пока что досталось всего лишь забытое богом село.
Барыня
Речь с балкона вышла сбивчивой и несколько косноязычной. Никогда прежде по-настоящему не говорившая на публику, Люба убедилась, что держать в голове и уметь высказать – отнюдь не одно и то же. Оставалось утешаться лишь тем, что ораторское искусство исторически никогда не было козырем женщин.
«Как, впрочем, и политика с войной…»
Люба раз семь назвала селян «дорогие мои», чувствуя нестерпимую фальшь в своих медово-сахарных тирадах. Эта фальшь отражалась в глазах всех без исключения мужиков и баб, глядевших на Любу, как, вероятно, московиты глядели на Марину Мнишек.
В тот же день Люба обошла крестьянские дворы, вызнавая у местных, чем они недовольны, чего боятся, и что их тяготит.
После провала «молниеносного» наступления на Москву, немцы озлобились, ввели драконовские законы, обложили народ поборами и цинично возродили ту самую колхозную систему, которой год назад обещали положить конец.
Мало кто из запуганных крестьян решился рассказать Любе все начистоту. Однако Люба уже сама достаточно близко познакомилась с нравами расы господ.
«Швабы… Сволочи…» – то и дело искренне (как ей хотелось думать) вздыхала она про себя.
Собрав и резюмировав анонимные жалобы, Люба на следующий же день отправилась в оккупационную комендатуру, заранее предвкушая насмешки, оскорбления и недвусмысленные угрозы прояснить ее статус.
– Я смогу ими управлять, только если, хотя бы в самом начале, дам им проблеск надежды! – вздыхала Люба в прокуренной комнате, глядя в пустые глаза сонного, страдавшего, почему-то в июле насморком господина майора.
– Налоги, реквизиции, нормы обязательных работ… и, конечно, эти новые законы! Вы не знаете души русского крестьянина, а я ее хорошо знаю. Жестокость наказаний будет плодить анархию и бандитизм!
Люба содрогалась от чувства собственного героизма, говоря эти страшные вещи.
К ее удивлению, комендант выслушал ее с ледяным спокойствием, после чего позвонил кому-то по телефону и, забрав «список пожеланий», велел Любе отправляться домой.
Ей даже подарили коробку сигарет, которую она благодарно приняла, хоть и воротила нос от табачного дыма.
А потом на село Доброедово снизошла настоящая благодать. Оккупанты почти вполовину урезали свои аппетиты, а систему наказаний и поощрений официально передали в руки новой хозяйки! Это было похоже на чудо. В церкви звонили колокола, играла гармонь. Шеф полицаев достал откуда-то самогона и закатил щедрую попойку «в честь барыни Утехиной».
Конечно же, весь этот праздник должен был очень скоро закончиться.
«Жажда вечной гулянки – вот он, главный бич русской души! Нет, ребятушки, не для того я здесь!» – записала Люба в дневнике, как-то особенно остервенело скребя пером бумагу.
Ей вспомнилось, что Екатерина Великая писала указы, по ее собственному крылатому изречению, «на коже человеческой».
«Воистину так. Помоги мне, Господь! Помоги, мать Титания!»
Любу накрыло вдохновение, настолько мощное и настолько неизбывное, что трудно было дышать, а мысли и буйство фантазии давали ей заснуть лишь под утро.
Она ударилась в эпистолярный жанр, исписывая за день по несколько листов. Это были первые очертания, первые наброски, а также философское обоснование и оправдание той системы, которая зарождалась в ее мозгу.
«Нет опасности для русского человека большей, чем он сам! Семнадцатый год наглядно продемонстрировал это. Русский человек опасен для себя и окружающих, прежде всего в быту, в масштабах дома, семьи. Это чудовищно, но такова фактическая суть проблемы».
При этом ей отчего-то упорно лезли в голову строки из одного романа, который несколько лет назад читали по радио:
«Сначала мое правление будет милосердным. В первый день состоится только одна казнь, ради примера…»
Рука содрогалась в инстинктивном желании написать это.
«Никаких казней! Но! Я обязана знать ВСЁ про вверенный мне народ! Я должна знать всё обо всех и о каждом в частности. Я должна быть в курсе не только их разговоров и дел, но и, по возможности, мыслей. Если общество больно, а меня назначили врачом, ничто не должно быть скрыто от моего взора!»
Люба не имела таланта к телепатии. Точнее, она сознательно отказалась от него много лет назад, когда Титания предложила ей на выбор три великих дара: полеты и невидимость, очарование и чтение мыслей, и власть над могучими монстрами.
«Которые мне так же здесь нисколько не помогут…»
Она подумала, что Трунь, вполне возможно, умеет заглядывать в человеческий разум (он не раз давал повод подозревать себя в этом). Но Трунь был нем.
«Нужно дать высказаться всем и каждому, при этом не опускаясь в их глазах до образа доброй нянюшки и суетливой наседки. Ходить по крестьянским избам и выслушивать нытье – самоубийственная пошлость!»
В качестве первого шага Люба решила повесить ящик для тайных жалоб и пожеланий. Правда, она тут же вспомнила, что многие из местных не умеют писать.
«Ох, болото! Ну ничего, пусть хоть рисунками изъяснятся!»
Еще одна трудность состояла в том, что в селе почти не водилось бумаги.
Люба впервые осознала всю пропасть, лежавшую между нею и теми, кого она самонадеянно решила вытащить из тьмы.
Все же, через три дня на стволе старого вяза, близ ее дома появился похожий на скворечник ящичек, выкрашенный в белый цвет.
«А ведь птицы, и правда могут спутать…» – хмуро подумала Люба, измеряя на глаз слишком широкое отверстие для бумаг. – «Болван этот столяр, зла не хватает!»
Следующую неделю Люба посвятила спокойному и холодному наблюдению, подобно тому, как хищник издалека изучает добычу перед тем, как напасть.
В ее распоряжении не было никаких архивов, никаких бумаг, из которых можно было бы составить представление о нравственном облике и законопослушности селян. Статистика, если когда-то и существовала, давным-давно развеялась пеплом.
Зато старожилы могли рассказать массу интересного.
Люба поняла, насколько, будучи до корней волос горожанкой, все эти годы не знала русской деревни. Не ведала того кошмара, который, придя сюда с гражданской войной, два десятка лет никуда и не думал уходить. Она слышала про голод в Поволжье и на Украине, про депортации и колхозное крепостничество, но это было где-то там. Ей как-то не приходило в голову, что злобное, грязное, тупое средневековье может жить за вполне живописным фасадом, скрываясь в зелени яблоневых садов, что мимо него она не раз ездила из города на поезде светлыми летними днями, по-детски согреваясь наивной верой, что прежняя Россия все еще жива.
История этого мирного на вид, и никогда особо не бедствовавшего села, подобно болоту слоями хранила кости человеческих преступлений, подлостей и свинств. Причем, жалеть было, кажется, решительно некого. Когда в гражданскую белые разорили еврейское местечко в семи верстах от Доброедова, все кто мог, потянулись грабить чужие пожитки. И если бы только грабить… Люба сама в свое время убила и ограбила потомка Авраамова, но то был совсем иной случай.
В этом селе никто никого не любил, каждый остерегался каждого, и каждый каждому завидовал, ища в чужой жизни какой-то хитрый смысл, за недостатком смысла в собственной.
Эти исконно русские дремучесть и злость прекрасно сочетались с абсолютным безволием и хроническим ожиданием чуда в лице нового доброго барина. Таким барином когда-то ненадолго стали большевики, потом немцы, а теперь доброй барыней сделалась она сама.
«Тоже ненадолго…»
Люба не сомневалась, что в условиях ласки, сытости и покоя этот народ погрузится в дичайший разврат (тот самый, который настойчиво предрекал в своих произведениях Салтыков-Щедрин) и отплатит ей в итоге черной неблагодарностью, насмешками и подлыми измышлениями.
«Русские крестьяне – взрослые беспризорные дети! А беспризорники должны воспитываться в узком коридоре запретов и строжайших правил. Тяжелые проблемы требуют тяжелых решений. Страшные проблемы требуют страшных решений».
Глубоко вздохнув, Люба вынула из стола папку чистой немецкой бумаги и нацарапала самопишущим пером на первом листе: «Новый устав села».
Она слышала, что после семнадцатого года крестьяне в деревнях выдумывали сами для себя своды законов разной степени глупости и жестокости. Уподобляться им в этом совершенно не хотелось. Однако и делать было нечего: никто в целом мире не собирался помогать Любе в ее начинании.
«Немцам нужны только послушные рабы, достаточно умные, чтобы не попадать под колеса их авто».
За одну ночь Люба создала систему обязательств, наказаний и ограничений, разбавленную кое-какими свободами. Лучшее, что она уготовила для своих подопечных, было всеобщее начальное образование, приобщение к книгам и театру, искоренение антисанитарии, а также ликвидация бытового насилия, лени и пьянства, как явлений.
Она осталась верна своей мысленной клятве, никого не казнить. К тому же она уже давно (и на личном опыте) убедилась, что смерть – слишком легкое избавление, и все поборники петли и гильотины – просто ослы.
А дальше жизнь пошла, как ни в чем не бывало. Люба ежедневно объезжала в коляске свои владения, читала жалобы, которые все чаще появлялись в белом ящике, приглядывалась к детям и старикам, а также произносила с балкона речи. В этих речах она в исключительно мягком материнском тоне убеждала селян начинать, наконец, жить по-человечески: мыть в избах полы, любить детей, благодарить бога за хотя бы частичное избавление от тягот военного времени.
«Люди холопского звания — сущие псы иногда: чем тяжелей наказания, тем им милей господа… Ах, неужели правда? Неужели только так?»
Слушать ее речи приходили все неохотнее. Уже через пару недель, перед усадьбой стояли всего лишь четверо по-настоящему преданных старушонок. Люба не обижалась: так и было задумано. Она замечала, что над нею исподволь посмеиваются, что ей, как нашептала повариха Авдотья, уже придумали не самое лестное прозвище, а ее власть считают чем-то вроде балагана, устроенного немцами на потеху самим себе.
Но это лишь будоражило Любино сердце. Она дала им время. Право закона и морали было теперь всецело на ее стороне!
«Террор… Террорчик. Маленький, для острастки. Куда ж без него в наше-то время! Дело не в градусе жестокости и не в масштабах. Нет, дорогие мои! Лучший террор – это тот, который начинается вдруг!»
Кнут
В то утро полицаи под предводительством удалого хлыща и лизоблюда Карасикова пригнали народ к усадьбе силой.
Люба вышла на балкон. С каменным выражением лица она ледяным тоном заговорила о том, что любой вольнице однажды приходит конец, что либо ее обрубают сверху, либо разложение низов опрокидывает общество во тьму. Жестко, но без оскорблений Люба отчитала селян за беспутство и нерадивость, за полное отсутствие сознательности и благодарности. Она даже привела в пример американцев с их днем благодарения, хоть и знала об этом празднике чуть больше, чем ничего.
Крестьяне чесали в затылках и мрачно переглядывались.
– Ну а чё прикажешь-то, Ивановна? – раздался из толпы наглый молодой голос. – Нам про эту сознательность… Она у нас уже во где сидит! Мы коммунизм опять строим, что ль?
По толпе пробежал ропот. Такая развязность показалась многим опасной даже в отсутствие немецких виселиц и пулеметов.
– Кто нахамил? – усталым учительским тоном выдохнула Люба.
Хотя сведение счетов с сельским дураком ее ни на йоту не соблазняло.
«Мстить каждому дураку в своей жизни – все равно, что пытаться сдуть каждый одуванчик на лугу в конце мая», – когда-то еще в отрочестве записала она в дневник.
– Мы строим гражданское общество! А если говорить на понятном вам языке: погуляли, и хватит! – грозно подвела итог Люба. – Сегодня на стене сельсовета появится список нарушений и наказаний за них! Вас ждет мно-ого интересного!
Она осеклась, чувствуя, что перегибает палку.
– Конечно же… дисциплинированным, честным и трудолюбивым бояться нечего! Все должны это прочитать! Все, включая детей! А кто читать не умеет, пусть слушает! Те, кто не читал предупреждения немцев, уже за это поплатились. Не наступайте на те же грабли!
Она перевела дух и неожиданно удалилась с балкона, чтобы через минуту появиться на крыльце.
– Ну а теперь, ребятушки, к самому главному! Чтоб не заскучали. Гришина! Степанида Гришина и ее муж Федор – выйти ко мне!
Толпа зашевелилась, шелестя, как встревоженный ветром луг, но никто не вышел.
По знаку Любы, полицаи отыскали и почти что выволокли из толпы бледную, дрожащую бабу, с дикими глазами, и небритого кривоногого мужичка, с кирпичным лицом. За ними бежал испуганный босой мальчик лет восьми.
Люба велела привязать Гришина к старому вязу перед домом (веревки были припасены заранее), а его жене выдать огромный кнут.
– Начинай! Сын пусть посмотрит!
Баба затряслась, и вдруг из ее туповатых коровьих глаз ручьями брызнули слезы.
– Не губи, не губи-и, Любовь Иванна-а-а!
– Что ж ты, дуреха, мне плакалась столько раз, что он тебя и Гаврюшу твоего по вечерам мордует? Синяками хвасталась? – зло и презрительно зашипела на нее Люба. – А ну, давай! Бей!
Степанида не могла поднять руку.
– Слякоть! – Люба грубо отпихнула ее, так, что баба села на песок.
– Не губите! – глухо и без особой надежды подал голос домашний изувер.
Люба от души вытянула его по спине. Мужик охнул, но даже рубаха не разошлась в месте удара.
«А ведь пороть – отдельное искусство!» – подумала Люба.
Она подозвала Карасикова, и тот, с поклоном приняв кнут, нанес ювелирно точный режущий удар.
Гришин взревел. Степанида, причитая, ползала на коленях. Гаврюша убежал обратно в толпу.
Карасиков продолжал сечь, повторяя с жаром какую-то тюремную присказку.
Люба наклонилась к Гришиной.
– Либо ты его ударишь, либо полицейский его до смерти забьет. Выбирай!
Она почувствовала, как кровавая злоба барабанит у нее в висках.
«Может, и саму ее высечь для науки? Да! Надо бы… За слова отвечать положено!»
Степанида-таки приняла со слезами кнут и кое-как, слабо и боязливо хлопнула мужа по плечу, перед этим умудрившись два раза промазать.
Гришин даже не заметил этот жалкий шлепок, воя от настоящих ударов.
Люба, удовлетворенно фыркнув, выдернула кнут из ее руки.
– Отвязать! А теперь… с глаз долой!
Она окинула взглядом толпу.
– Лобан! Дарья Лобан и ее муж Иван!
В толпе кто-то яростно заерзал. Коренастый усач, рыча и сыпля бранью, молотил кулаком свою молодую смазливую жену. Та визжала, как резанная, но на удары отвечала.
Когда полицаи приволокли и привязали Ивана Лобана к вязу, Дарья без приглашения подхватила кнут и принялась весело полосовать спину мужа, скаля белые зубы и кроя его матом.
– Отнимите у нее кнут, а то убьет! – хмуро приказала Люба. – Мне трупы не нужны!
– А он меня снова! – с напускным ужасом завопила Дарья. – Будет-будет, я его знаю!
– Тогда еще получит. Слепаковы! Катерина и Яков!
Изодранные до алого блеска мужичьи спины волоклись одна за другой.
Люба со смешанными чувствами отметила, что баб-тряпок в Доброедово куда больше, чем амазонок.
Ей вспомнился Вадим, и то, как мучительно и долго она ломала хребет его тирании.
«Смогла бы я вот так его ударить?»
Экзекуция возымела действие. Селяне разошлись по домам угрюмые и подавленные.
А к первому часу на сельсовете действительно появился новый устав села, над которым Люба в ту ночь особенно постаралась.
Статья первая была посвящена почитанию власти, а именно:
Нарушения:
•Непочтительный отзыв об управительнице (то есть, Любе) или её распоряжениях.
•Насмешка над законами.
•Демонстративный отказ приветствовать управительницу при встрече.
•Сомнение в её праве судить селян.
•Высказывание о том, что прежняя жизнь была лучше.
Наказания:
•Первый раз — публичное предупреждение и запись фамилии нарушителя.
•Второй раз — порка розгами.
•Третий раз — пять ударов кнутом и запрет посещать сельский сход.
Вторая статья объявляла ложь величайшим человеческим пороком и требовала от селян кристальной честности и прямого участия:
Нарушения:
•Сокрытие сведений о проступке родственника или соседа.
•Отказ сообщить о подозрительном разговоре.
•Сознательное распространение клеветы.
•Ложное донесение.
•Попытка предупредить преступника о предстоящем наказании.
Наказания:
•За сокрытие сведений и недоносительство — стояние у позорного столба с табличкой «Скрыл правду».
•За повторное нарушение — порка розгами или кнутом (в зависимости от тяжести последствий).
•За клевету — публичное покаяние и порка розгами.
•За заведомо ложный донос — отрезание мизинца.
•За предупреждение обвиняемого — отрезание большого пальца.
Третья статья всецело охватывала вопросы семейного повиновения:
Нарушения:
•Неповиновение мужа жене или жены мужу, если управительница сочтёт, что нарушен установленный ею семейный порядок.
•Жестокое обращение с женами и детьми и непочтительность взрослых детей к родителям.
•Сокрытие семейных ссор и драк.
•Супружеская измена.
Наказания:
•За неповиновение — публичное покаяние и примирение под надзором управительницы.
•За насилие и непочтительность — порка розгами или кнутом (в зависимости от тяжести содеянного).
•За сокрытие семейных конфликтов — наказание обоих супругов путем отъема части имущества.
•За измену — публичное покаяние обоих виновников и право пострадавшего супруга выбрать наказание в пределах допустимого.
Темой четвертой статьи были вопросы труда и собственности:
Нарушения:
•Опоздание на работу.
•Невыполнение установленной нормы.
•Уклонение и симуляция (притворство больным).
•Сокрытие части урожая.
•Самовольный забой скота.
•Использование общинного имущества без разрешения.
•Отказ делиться провизией с теми, кого управительница объявила достойными помощи.
Наказания:
•За опоздание и невыполнение нормы — дополнительная работа после окончания рабочего дня.
•За уклонение и симуляцию — порка розгами и всеобщий бойкот до искупления.
•За сокрытие урожая и самовольный забой скота — конфискация половины съестных запасов.
•За повторное нарушение — публичное покаяние и порка розгами.
•За присвоение общинного имущества — отрезание указательного пальца.
•За отказ делиться с неимущими — семь суток голодного карцера.
Пятая статья должна была заставить доброедовцев свято блюсти нравственность и следовать нормам приличия:
Нарушения:
•Сквернословие.
•Неопрятный образ жизни.
•Употребление спиртного в непраздничные дни.
•Самогоноварение и подпольная спекуляция спиртным.
•Азартные игры.
•Непристойные разговоры и действия.
•Сожительство без брака.
•Публичные оскорбления женщин и домогательства на половой почве.
Наказания:
•За сквернословие — стояние у позорного столба с табличкой «Грязный язык».
•За неопрятность — исправительные работы и всеобщий бойкот до исправления.
•За пьянство — исправительные работы и розги для дебоширов.
•За самогоноварение и спекуляцию — семь суток голодного карцера и конфискация всего имущества.
•За азартные игры — конфискация денег и части имущества.
•За сожительство без брака — всеобщий бойкот до покаяния.
•За публичный разврат и домогательства — порка кнутом, двухнедельный карцер и бессрочный бойкот.
Статьи, посвященные уголовным преступлениям: убийствам, разбойным нападениям, воровству и саботажу в интересах большевиков, предполагали выдачу виновников оккупационным властям и не блистали оригинальностью.
Отдельным пунктом Люба также добавила, что ее «личные враги», осмелившиеся замыслить зло против нее или верных ей людей, будут подвергнуты особому наказанию в виде «оставления на ночь в лесу для встречи с охранителями закона».
Друзья теперь постоянно были заняты, кочуя по всей необъятной линии фронта, и Любе не хотелось их отвлекать. Впрочем, она искренне верила, что смельчаков не найдется.
Люба не смущалась своей канцелярщины и возложила на полицаев задачу растолковать селянам смысл новых законов.
В Доброедово начиналась новая правильная жизнь!
Письмо
Первая мысль, с которой Люба раскрыла поутру глаза, что все надо срочно отменить, а устав переписать заново, сделав если не более гуманным, то более разумным и где-то щадящим. Второй мыслью стало осознание того, в какое посмешище она тотчас же превратится.
Война началась. Люба сама объявила эту войну.
«Все великие воевали с народом. По крайней мере, в нашей чертовой стране…»
Она утешала себя этой идеей, чувствуя, что Рубикон уже пройден и дальше дьявольские шестеренки застучат и завертятся, нравится ей это или нет.
Карасиков и его псы восприняли нововведения с нескрываемым энтузиазмом.
Потом кто-то стоял у столба, кого-то секли, кому-то, разумеется, резали пальцы. Люба считала своим долгом лицезреть плоды своих идей, хоть и не наслаждалась подобными зрелищами.
В этом была определенная честность.
«В отличие от трусов, прячущихся в кабинетах и ни разу не смотревших в глаза своим жертвам!»
Люба искренне радовалась всему хорошему, что, ее усилиями, стало появляться в Доброедово.
В селе снова открылась школа, куда, по запросу Любы, был направлен замечательный учитель, старый русский интеллигент, знавший основы всех предметов, Самуил Колычев (хоть и, как сразу подметила Люба, не враждовавший с рюмкой).
Потом в бывшем клубе открылся театр, а при сельской бане появилась парикмахерская. Люба отчаянно искала книги в библиотеку. Шли попытки выцарапать у немцев нормального фельдшера (взамен придурка и хама Шляхова) и хоть какие-то медикаменты. А в целях насаждения гигиены была поставлена мыловарня, дававшая, правда, мизерный объем совершенно дрянной продукции.
«Если бы можно было еще как-то доходчиво объяснить крестьянам опасность инфекций и бацилл. И не просто объяснить, а заставить содрогнуться от всей этой тысячелетней русской домашней грязи! Сколько раз Бог всеми правдами и неправдами запрещал ветхозаветным евреям “касаться нечистоты своей”! Ведь додумались же раввины еще во времена фараонов! А мы…»
Люба исправно каждое утро заглядывала в белый ящик.
Однажды она вытащила какой-то изжеванный, засаленный листок, с текстом следующего содержания:
Гитлерова дамочка!
Барыня безродная!
Каинова правнучка,
До крови голодная!
Дальше шли угрозы и непристойности, от которых Люба рефлекторно смяла письмо. Ей тут же пришло в голову, что его ни в коем случае нельзя сжигать, что по почерку, по бумаге или по чернилам возможно как-то вычислить…
«Ищи Шерлока Холмса!»
Настоящей зацепкой было то, что автор умел без ошибок писать прописными буквами и сочинял стихи, грамотно соблюдая стиль и размер. Это должен был быть какой-то тайный образованный вундеркинд под маской сельского простачка.
«Может, Колычев? С пьяных глаз-то…»
Самуил Андреич был по натуре истеричный гуманист, почитал Достоевского, как бога, и в равной мере ненавидел всех, кто сеял насилие.
Сличить почерк не составило бы труда.
В самой грубой теории письмо также могла написать молодая служанка Лизушка, наполовину немка из культурной семьи, которую Люба взяла, чтобы та помогла ей хоть немного освоить немецкий. Правда, будучи во всех смыслах чистюлей, Лизушка никогда не написала бы такую гадость на таком замызганном клочке.
И вдруг Люба поняла, что послание могло прийти вообще не из Доброедова. Что кто-то далекий, кто-то, возможно, многочисленный и, вероятно, вооруженный точит на нее зуб.
Друзья были где-то на востоке. Даже услышь они отсюда ее зов, путь назад занял бы многие часы. Полицаи были подонки: в прошлом дезертиры и уклонисты.
«Ждать от таких защиты…»
Умереть сейчас, когда дело на подъеме, когда колеса государственного механизма только-только медленно и тяжело начали вращаться…
– Твари! – выплюнула Люба.
Она погрозила пустоте кулаком и, вернувшись в дом, послала за Карасиковым. Нужно было усилить ночную охрану.
К обеду ее осенила потрясающая в своей простоте мысль, никак не связанная с утренним пасквилем, но оттого не менее важная:
«Почему я не работаю с детьми?! Конечно… Надо работать в школе, а не бывать там. Хотя бы пару раз в неделю. Вести какой-нибудь предмет, например литературу. Или историю? Дети – будущее. Нужно, чтобы я знала их, а они меня. Может, им обо мне дома рассказывают всякие гадкие сплетни?»
В тот же день она подстерегла Колычева у школьных дверей по окончании уроков.
– Буду работать с вами. Вторник, четверг. Литература, история и… я решила назвать этот предмет «разговоры о главном». Буду объяснять деткам, почему нельзя чужое называть своим, и почему тайное всегда становится явным.
– Воля ваша, Любовь Ивановна, – развел руками Самуил Андреич, похожий чем-то на всклокоченного пингвина в роговых очках.
Люба сощурилась.
– Вы что, не брились?
– Бритвочка у меня з-затупилась совсем. Да и мыла почти нет. Как раз хотел вам прошение в ящик положить.
– Хорошо, достану для вас.
Так Люба стала учительницей и очень скоро убедилась, насколько это тяжело. Малыши вызывали в ней приступы мрачной сентиментальности, двоечники и хулиганы приводили в ярость.
К тому же страшная нищета школьного быта, когда писали на газетах и каких-то обрывках свекольными чернилами, унижала прежде всего ее саму. Обещанные немцами тетрадки так и не пришли, а своей бумаги было не напастись.
Однажды у Любы случился настоящий срыв. Когда по прочтении нескольких глав «Острова сокровищ», она задала вопрос: «Кто же из героев вам больше всех нравится?»
Почти все мальчишки, хмыкая и скаля зубы, выбрали Сильвера.
– А чё! Мировой мужик, дело знает! – промолвил бич всей школы, хулиган Васька Капустин, заложив за ухо перо. – Щас бы комиссаром был! Лучше бы Джим сразу к нему в команду перешел!
– К пиратам? – холодно спросила Люба.
– А чё такого?
Люба знала, что это такое. Точно также до войны школьное отребье (зачастую поощряемое учителями) желало Гриневу из «Капитанской дочки» перейти в Пугачевскую банду, «к настоящим мужикам».
Люба взяла длинную линейку и трижды огрела Капустина по вихрастой голове.
– Вот тебе комиссар! Во-от тебе твой комиссар!
Она хотела вернуться к доске, но тут Капустин, держась за отбитое ухо, в ярости ткнул ей в лицо указательный палец.
– На! Режь! Барыня! – заорал бесстрашный двоечник. – Наши уже близко!
Люба почувствовала, как у нее темнеет в глазах. Она бросила линейку и, не сказав ни слова, села за стол и закрыла лицо ладонями.
«Высечь его? Чтобы все поняли… И что тогда? Действовать через отца?»
Отец Васьки, бондарь Демид Капустин перманентно ходил по селу с табличкой «Грязный язык» на шее, был уже четырежды порот розгами, отсидел в карцере и совершенно не желал меняться.
В тот вечер у Любы так разболелась голова, что пришлось пропустить урок немецкого с Лизушкой.
– Вам чего-нибудь принести, мадам? – спросила Лиза.
Ей было не по чину обращаться к Любе по имени-отчеству. От слова «госпожа» веяло азиатчиной. Немецкое «хэррин» резало Любе слух.
– Нет, спасибо. Ступай.
Люба завернулась в одеяло и вдруг вспомнила про мерзкое и страшное письмецо, которое до сих пор лежало в ящике стола. Автор и доставщик так и остались невыясненными.
Лиза
Тусклым ноябрьским днем, по сырой дороге, усыпанной мертвыми листьями, в направлении Доброедово ехал велосипедист в черном тесном френче и кепке, с полицейской повязкой на рукаве и немецким карабином, прыгавшим за плечами.
«Смотри-ка, ведь уже и нормально еду! Выучился-таки водить транспорт!» – с тенью мальчишеской гордости подумал Митька.
Прибыв в село и предъявив документы какому-то ворчливому бородачу в кособокой шапке, он уверенно потребовал провести его к начальству.
Карасиков в своем кабинете с аппетитом доедал жареную курицу, обгладывая последнюю кость под треск огня в печке.
– Здрасьте! – улыбнулся Митька с порога.
– День добрый! Чего?
– Вы начальник полиции села?
– Ну! – Карасиков вытер о газету сальные пальцы.
– С проверкой к вам. Из центра.
– А-а, проверка! Проверка – это хорошо. Только проверять особо нечего. Тоска у нас! Село, как видите, небольшое…
– Сколько человек?
– Двести тридцать семь душ, включая детей. У нас с этим точно! Тут у нас с июля мадам Утехина всем заправляет. Не немка, но та еще… Никому спуску не дает, все ей сведенья доложь, да положь!
– Оружие все на месте?
– Должно быть. Проверим, если надо.
– Надо бы. И бумаги ваши посмотреть, и донесения. Когда последнее отправляли?
– М-м… Пес его знает… Восьмого, вроде.
– Понятно. А в самом селе спокойно?
Полицай ощерился и подмигнул.
– У нас тут не то, что спокойно – нашему порядку любой лагерь позавидует! Спокойно, хех… По струнке ходят, чихнуть боятся, стучат друг на друга, как в армии. А к чему вопрос? Натворили где-то че?
– Пока ничего. Просто велено проверить.
– А-а, ну проверяйте. Мы люди подневольные.
Карасиков сунул в рот сигарету и начал шарить в поисках спичек.
– Ещё хотел спросить, кто у вас тут за хозяйство отвечает? Управительница, кажется?
– Ага. Любовь Ивановна.
– Мне бы с ней поговорить.
– Так ее нет. Уехала.
– Куда?
– В Германию. Пеньюаром закупиться, хе-хе… Шутка-шутка! Нет, Любовь Ивановна человек серьезный. Коршун-баба! Когда вернется, не знаю. У нее там свои дела.
Митька смотрел на этого сытого, ленивого гада, совершенно точно зная, что уж его-то, когда придет пора, живым из села ни за что не выпустит.
– Вернется, передам ей. Чего-то еще?
Митька чувствовал, что разговор пора заканчивать. Коллаборант мог невзначай задать ему вопрос, на который он не смог бы найти убедительного ответа. Его легенда была состряпана на скорую руку, со слов настоящего полицая, которого после допроса, прирезали в лесу. Митьке достались его повязка, френч, велосипед, оружие и документы.
– Да! Вот еще скажите, а есть у вас какие-то... ну, сведения… о появлении в округе вооружённых людей? Тех, что не из полиции и не из комендатуры?
– Партизан, что ль? – насупился Карасиков. – Не-е, у нас тут тихо. Я те по секрету скажу, слышь, давай ухо!
Он поманил Митьку лоснящимся пальцем.
– У управительницы нашей какой-то свой собственный отряд есть. То ли наши, то ли эсэсовцы, врать не буду. Не видел. И никто их не видел. Только разговоры об них идут, один страшнее другого. С такими встретишься, головы не снесешь. Дьяволы! В общем, партизаны эти ваши… пусть только к нам сунутся! Милости просим, дорогие товарищи, угостим по первое число! Хе-хе-хе!
– Может, брешут? – неуверенно спросил Митька, чувствуя, себя сапером, вдруг обнаружившим в траве опасную мину, о которой никто не знал.
– Н-не, не брешут.
Карасиков задумчиво выпустил в лицо Митьке облако дыма.
– Много я брехни слышал в жизни. А вот тут, кажись, правда! Даже немцы об этом толкуют. А уж если немцы о чем-то говорят…
– Хорошо, господин начальник. Спасибо!
– Какой я те господин! – фыркнул Карасиков. – Просто, начальник!
Митька приподнял козырек кепки, принял приглашение, ради безопасности переночевать в деревне и, будучи в своем полном праве, отправился пешком осматривать село. Больше всего его, конечно же, интересовал дом той самой управительницы, чья слава уже разошлась далеко за пределы Доброедова.
Идя по селу, Митька невольно отмечал непривычную и, как будто бы даже вымученную чистоту улочек и крестьянских дворов, которую порой видел в родной Белоруссии, но никогда в России.
Двое встречных детей (и это было самое невероятное) были обуты в аккуратные ботиночки на шнуровке, шитые из кожи.
В то же время у одной бабы, доившей козу во дворе, не было на руке большого пальца (по обрывочным слухам, Митька знал, что это значит), а возле торчащего из земли столба перед сельсоветом, с табличками на шеях смиренно стояли на ледяном ветру два мужика-сквернослова и девка-недоносчица.
«Ну-ка, ну-ка… Интересные делишки!» – шептал Митька себе под нос.
Усадьба хозяйки оказалась скромнее, чем он ожидал. Вокруг нее начали ставить высокий забор, однако работы, похоже, заглохли, и Митька без затруднений прошел на территорию, никем не замеченный.
Он сразу догадался, что без управительницы, львиная доля ее законов и поручений просто перестала исполняться, и лишь истязание беззащитных продолжалось, как наиболее легкое и веселое дело.
Митька вновь достал блокнот, в котором все это время химическим карандашом украдкой набрасывал план села.
Покончить с барыней, поселившейся на отшибе в самом заметном строении, вероятно, стало бы самой легкой частью операции.
«Вероятно…»
Если не брать в расчет рассказ Карасикова про какой-то ее тайный отряд.
План атаки на Доброедово был еще только в ранней стадии разработки. Никакой стратегической ценности это село не имело, однако оно представляло собой нечто большее. Это был символ торжествующего предательства! Символ вернувшегося на фашистских штыках помещичьего гнета и самодурства, к тому же нагло напяливший женское платье! Разобраться с этим осиным гнездом, было делом чести для советских партизан!
– Митя…
Он, вздрогнув, обернулся.
Рядом, с корзиной свежего белья в руках, стояла Лиза.
Это была она! Та самая! Лиза Веллер, дочка немца-агронома, с которой они все детство…
Теперь она стала еще красивее. Голубые глаза как будто расширились. Волосы чуть потемнели и отрасли настолько, что были заплетены в долгую шелковистую косу.
Митька не мог поверить своим глазам.
– Ты?!
– Я… А ты…
В глазах Лизы на какой-то миг, кажется, вспыхнуло разочарование. Митька вспомнил про повязку на плече.
«А может, и она тоже?» – мелькнула в его голове скверная мысль.
– Я… да… ч-чего там… Я-то так. Туда съездить, сюда… Проверки, корреспонденция. Ты, Лизка, не думай…
– Заставили?
– Ага.
– И меня тоже… жизнь заставила. У меня мама больная в Могилеве. Папа умер.
– М-м… Ясно. Тяжко тебе, небось, тут?
Лиза опустила глаза и ничего не ответила.
– Хозяйки дома нет. Уехала.
«Знаю», – чуть не брякнул Митька, но прикусил язык.
Осторожность, даже в общении с Лизой никто не отменял.
– Жалко! Приехал ей в руки письмо отдать.
– Давай мне, я передам.
– Нет! Приказ: лично в руки ей.
Лиза посмотрела на него с укором.
– Да это я не то имел в виду! – стушевался Митька. – Просто вдруг… ну… Вдруг там новость какая-нибудь плохая? А все палки на тебя! Она ж того, говорят, у вас… бешеная!
– Тихо! – строго шепнула Лиза, инстинктивно оглянувшись. – Нельзя таких разговоров!
– Так нет же никого!
– Все равно. Закон о почитании власти!
– Чего-о?
– У нас тут повариха всех подслушивает.
– Да-а… – протянул с угрюмой насмешкой Митька, почесав затылок. – Вот дожили, товарищи!
– Ничего. До войны тоже говорить боялись.
– Боялись-то, боялись, а ты не боялась!
– Ладно, я пойду. Дела.
– Да стой, Лизка! – Митька взял ее за запястье.
Он пытливо заглянул в ее прекрасные морские глаза.
– Что, совсем жуть?
– Н-ну…
– Боишься ее?
Лиза подавленно кивнула.
– Очень.
– Смотри, Лизка! Если совсем станет невмоготу, если почувствуешь, что до рожна дошло – ничего не жди, возьми еды немного и дуй во-он так! – он повел пальцем в сторону далекой кромки леса. – Лесок пройдешь… Ты не боись, там не заблудишься. Мин нету, здесь их не ставят – сам знаю. Ну так вот… До речки дойдешь, и во-от туда вот, влево по берегу. Там мосток деревянный старенький будет. Мосток для тебя ориентир. Реку перейдешь, на холм подымешься. Никуда не сворачивай! Там дальше молотильня разрушенная. Рядом дед Никодимыч живет. Скажешь, от меня. Ты ему верь, он мужик чудной, но надежный. Он тебя приютит. Если что, спрячет – он знает, где. А наши к нему каждый месяц в первых числах захаживают. Переберешься к нам в лагерь!
– В лагерь?! – содрогнулась Лизка.
– Тьфу! Да не в этот! К нам, в смысле, в лагерь, в лес… Ну… Я ж н-не полицай на самом деле…
Лиза захлопала глазами. И вдруг поняла.
– Зима ж на пороге, Митенька! Морозы. Да и по следам меня легко найти будет.
– Ч-черт! Вот баня! – зло выдохнул Митька. – Ладно… Весны как-нибудь дождись. Мы тоже по снегу сюда не пойдем.
– Сюда?
– А ты думаешь! Ведьме вашей скоро конец! И сволочам ее тоже! Только цыц, никому ни слова, поняла?
– В-вы…
– Чего?
– Вы ее… убьете? Любовь Ивановну? – робко вымолвила Лиза.
– Это уж командир решит, чего с нею делать. Хех! Любовь Ивановну! – Митька с презрением фыркнул. – Тоже мне, нашлась Любовь!
Он вспомнил тетю Любу, которая спасла его от смерти в ту далекую ночь, когда он был просто недостреленный, оголодавший дезертир.
«Любы разные бывают…»
– Клянешься, что никому не скажешь?
– Клянусь!
– Ее не жалей. Она никого не жалеет. Полсела без пальцев ходит!
– Знаю…
– Все, держись Лизка!
Он хотел сказать что-то еще, но тут носатая кудрявая Авдотья, высунувшись из окна, погрозила Лизе кулаком.
Митька, тут же смекнув, принялся делать вид, будто грубо заигрывает с ней.
– А я все равно приду! Ночью тебя ка-ак подстерегу за сараем! Хвать!
– Чтой-то вы, гражданин полицейский, себе тут позволяете? – возмутилась повариха.
– Не ваше дельце, красавица!
– Чего-о?! Ах, нахал! – она захлопнула окно и, видимо, заспешила вниз, чтобы прояснить незваного гостя.
Митька торопливо стиснул нежные белые пальцы Лизы, чмокнул ее в щеку и зашагал прочь.
Прощение
Это случилось третьего января, когда, вдохнув морозный утренний воздух и порадовавшись щедро нападавшему за ночь, девственно чистому снегу, Люба уселась в сани.
Она распорядилась прокатить ее, сперва к елке на площади возле сельсовета (ее уже должны были закончить украшать), а потом просто вокруг села. Сердцу хотелось съездить куда-нибудь очень далеко, по белым полям в другое село или в заснеженный лес, но для таких капризов нужно было дождаться конца войны.
Елку срубили на славу. Больше всего повезло с украшениями, которые нашлись (и это было самое невероятное) в одном из бесчисленных чуланов усадьбы! Дверь туда за все эти годы, по какой-то неведомой причине, так никто и не открыл. Люба сразу восприняла это, как добрый знак.
– Вот, кто украл ангелочка? – по-родительски вздохнула она, всплеснув руками. – Висел такой красивенький вот на этой веточке, никому не мешал!
– Ребятенки, барыня! – отозвался возница, седоусый и вечно не унывающий Лев Макарыч.
– Ох, если бы ребятенки… Придется все красивое вешать повыше, от нашего народишки рукастого. Благо, четыре дня в запасе еще есть. Н-да… Как бы звезду ветром не сдуло!
Она вернулась в сани и, поправив на голове пушистую соболью шапку, велела:
– Трогай!
Они ехали по главной улице, когда на глаза Любе вдруг попался стоявший у дороги Федька Гришин. На нем был его обычный залатанный армяк, судя по виду, заставший все три русские революции.
Но больше всего Любу изумило то, что при виде саней, Гришин почему-то начал спешно стаскивать с ног тяжелые валенки, а когда они поравнялись, он согнулся в подобострастном поклоне, стоя на снегу в одних драных носках и глядя исподлобья на Любу с каким-то необъяснимым пылом.
«Господи, он же допился до чертей…»
Она отвела взгляд, чтобы не мараться чужим срамом.
В следующий миг приземистый, кривоногий Гришин вдруг ринулся за санями, выхватывая из-под полы нож.
Все произошло слишком быстро. Люба едва увернулась от удара.
Перед ней была озверелая небритая рожа, с шальными глазами, дышащая в лицо мерзким горячим паром.
Она схватила его за опасную руку, вопя и мечась на сиденье. Гришин дал ей кулаком в нос. Люба в ужасе и бешенстве попыталась его лягнуть.
Сидевший все это время при ней Трунь бросился на врага.
Федька выдернул руку с ножом и занес ее для нового удара, но в этот миг сани резко остановились и он, не удержавшись, полетел на дорогу.
Верный Лев Макарыч не подвел, однако, справиться со злодеем оказалось не так-то просто. Гришин уже знал, что это его последняя схватка, и все продолжал с маниакальным упорством лезть к застывшей в ступоре Любе.
Наконец, Макарыч и подоспевший на помощь полицай Семен (тот, что ехал за ними на коне, держа стометровую дистанцию) уложили избитого Федьку лицом в мерзлый дорожный снег.
– Не-не не бейте! Не убивайте его! – с трудом пролепетала Люба. – Он не один! Надо в-выяснить, кто…
Гришин был помещен под стражу, где его не раз и не два допросили с пристрастием. Рождество прошло без гуляний и без попойки, о которой в тайне мечтало доброедовское мужичье. Разумеется, Карасиков не мог публично не обвинить в этом Гришина, и это обстоятельство начисто перекрыло в глазах врагов Любы его неоспоримый подвиг.
– Вот дурачина! Ну и поделом! – ворчали многие.
К тому же, немцы, у которых в январе явно и пугающе быстро посыпался Сталинград, предупредили Любу о недопустимости шумных празднований. Люба мысленно послала их к черту.
В ее мечтах гитлеровцы и большевики должны были обескровить друг друга, после чего истинная, придавленная двумя оккупантами Россия неизбежно поднимет голову. Россия не темная, не мужицкая, но обновленная, возглавляемая каким-нибудь новым Бонапартом, о котором, пока что, никто и понятия не имеет. Больше всего Любу вдохновляли слухи о формировании некоей русской добровольческой армии, набранной из пленных, и возглавляемой генералом-перебежчиком.
«Может быть, вот они – те самые рыцари? Только бы не сглазить…»
В Прощеное воскресенье все село встало на колени на площади возле сельсовета. Люба, в белом облачении, в присутствии Карасикова и отца Михаила, смерила своих крестьян благосклонным взглядом.
– Прощаю! Простите и вы меня!
Она поклонилась им в пояс, хоть минуту назад и не имела в мыслях ничего подобного.
– Всем сейчас тяжело, дорогие мои… Будем сильными!
Она прочувствованно взглянула на дрожавшего у позорного столба Гришина.
– Тебя я тоже прощаю!
Гришин глядел на нее с видом побитого, измученного пса, и вдруг рот его скривила плачущая улыбка (хотя улыбаться ему теперь было уже совершенно нечем), а глаза заволокли слезы счастья.
Люба простила его. Но прощение не означало отмены наказания. Все, что до сих пор пережил Гришин, наказанием считаться никак не могло.
Тем же вечером его отвезли в лес, а утром привезли обратно. Гришин начисто сошел с ума: метался, рыдал и бил себя по голове. У него отсутствовали три пальца, левый глаз и оба уха. Лицо и тело горели шрамами от чьих-то страшных когтей.
В то же утро стену сельсовета украсил обновленный устав. Розги почти во всех пунктах заменялись кнутом, к отрезанию пальцев прибавилось отрезание ушей и вырывание ноздрей, а нормы работ существенно выросли.
«Ибо нечего!»
Побег
После случая с Гришиным Люба вдруг осознала, что ненавидит доброедовцев. Осознание это было тем страшнее, что разум прекрасно понимал неправильность и несправедливость этой ненависти. Но сердце не желало его слушать.
Крестьяне казались ей какими-то непростительно грязными и запредельно тупыми (хоть она и прекрасно знала, что настоящие средства гигиены в селе доступны только ей, а в темноте народа, он сам виноват в последнюю очередь).
«Впрочем, кто это сказал? Бесконечные народные жалельщики, которые этот народ в глаза видеть не желали?»
Кроме того, Люба уже почти кожей чувствовала ответную ненависть этих нищих и страшных человеческих существ. Их ненависть тихо сводила её с ума, как постоянный смрад, от которого нигде невозможно скрыться.
Она не смела жалеть о том, что попросила у немцев село, как капризная девочка просит у родителей кукольный домик.
Подарок был слишком дорогим. Он требовал контроля, заботы и ответственности, на которые Люба все меньше была способна.
Бежать было некуда...
В конце марта в Доброедово приехала с гастролями сама Ванесса Римская, угасающая звезда эмигрантской эстрады, сорокасемилетняя актриса и певица, от которой в прошлой жизни, очень недолго, но бурно сходил с ума весь Петербург. Революция подрубила на корню её раннюю славу, чего она никак не могла простить родной стране.
Визит Римской был, конечно же, целиком заслугой Любы. Доброедово старательно готовилось принять знаменитую гостью. На въезде была вывешена приветственная растяжка, украшенная бумажными цветами. Крестьянам велели привести в безукоризненное состояние свои дворы и одеться во все лучшее, что у них было. Пьяниц, нерях и неблагонадежных Люба отправила под замок.
Сама она в то утро также отдала красоте болезненную дань: Лизушка четверть часа затягивала на ее талии жесткий корсет.
– С тобой все хорошо? – холодно спросила Люба, разглядывая в зеркале свое не молодеющее лицо.
– Да, мадам, – ответила Лизушка.
«Корсет не лезет на твою коровью тушу!» – в мыслях ненавидяще добавила она.
Люба начала аккуратно смазывать губы багровой помадой.
– Тогда не мямли себе под нос, не опускай глаза и не сутулься! Сейчас у всех не сахар жизнь!
– Простите, мадам.
Люба невольно крякнула и шумно втянула воздух ноздрями.
– Принц на коне за тобой не приедет. Не та эпоха. Ферштанден?
– Йа, мадам.
– Ну вот... К четырем часам наша прима должна явиться. Пойдём с тобой встречать!
Прима явилась к семи.
Сопровождал ее развеселый мужской эскорт из тех самых офицеров новой русской армии, встречу с которыми Люба в тайне предвкушала.
Римская не прожила в селе и двух суток. Она блистательно исполнила на сцене доброедовского «театра» арию Кармен, а также несколько русских романсов и модных шансонеток, под гробовое молчание сидевших на лавках крестьян, с жидкими овациями в перерывах.
Это молчание оскорбило ее до глубины души.
– Скоты, вот кто они такие! – орала она в лицо Любе. – Настоящее быдло! Мне говорили, у вас тут какое-то новое общество! Ну-ну! В гробу я видала вас с вашим колхозом!
– Вы сказали, быдло? – грозно скрежетнула зубами Люба.
– Да! Быдло! Это, по-польски, стадо, да будет вам известно!
– И все же, это стадо мое.
– О, поздравляю! Никогда не встречала пастухов, которые так ценят свою профессию! Ну, ваше, так ваше – мучайтесь с ним! Вы были в Париже?
Люба не ответила.
– И никогда там не будете! А я туда вернусь уже через две недели! Оревуар!
Она удалилась к себе в комнату, стуча каблуками и театрально вздыхая на весь коридор.
Римская должна была уехать уже завтра. Но Люба не осталась в долгу. Улучив момент, она прокралась в комнату артистки, раскрыла чемодан с её бельем и подложила туда раскрытый флакончик, полный клопов и блох, которых перед этим за полчаса наловил, по её приказу, Трунь. Возвращение в Париж обещало стать незабываемым.
Люба впервые за долгое время искренне рассмеялась, но не узнала своего смеха в этом злобном, с хрипотцою, карканье старой вороны.
Тем же вечером русские офицеры, расположившись за столом в гостиной, решили основательно надраться. Поминутно сожалея, что «Ванесса Юрьевна что-то не в духе», они опрокидывали в себя стопку за стопкой, икали, пели песни, грезили о скором переходе всех красноармейцев на их сторону и о том, что уже к лету немцы начнут наступать с новой силой.
Люба наблюдала за ними с натянутой молчаливой улыбкой, машинально поедая шоколадные конфеты. Она все яснее видела в них представителей того самого «стада по-польски», а не благородных рыцарей из своего сновидения. Это огорчало её куда сильнее, чем скандал с Римской.
Лизушка, как незаметная тень, прислуживала за столом. В какой-то момент один полковник, по фамилии, кажется, Хомутов, нежно приобнял её за талию и спросил, сперва у неё, а потом у Любы дозволения «заполучить красавицу на ночь».
Лиза содрогнулась и вдруг даже не уронила, а почти бросила блюдо с селедкой на стол так, что оно треснуло. Резко развернулась и в яростном ужасе выбежала из гостиной.
– У-ти, какие мы нежные! – пробурчал Хомутов, почесывая ус. – Уже и предложить нельзя…
– Может, она подарочки любит? – подал голос тонкошеий майор, с внешностью сержанта.
В горле у Любы что-то булькнуло. На спине лопнула корсетная нить.
– Завтра же утром все отсюда вон! – страшным тоном, побледнев, приказала она.
– Чего? – Хомутов выкатил пьяные глазенки.
– Вон из села!!!
Люба вскочила и, оглушительно хлопнув дверью, вышла прочь.
Она поднялась в спальню к Лизушке, чувствуя, как красная пелена заволакивает ей взор.
Не говоря ни слова она, схватила служанку за русую косу, дернула к себе и принялась отвешивать ей пощечины: одну, вторую, третью. Потом со всей силы ударила, плакавшую Лизу лбом о спинку кровати. Швырнув ее на пол, дала ей несколько пинков своей остроносой туфлей.
Она вколачивала в непослушную девку все то, что с огромным удовольствием вколотила бы в Римскую и в ее пьяную кодлу.
– Дрянь… Отродье… – тяжело и хрипло дыша, прошептала Люба. – Долго ж ты сосала мою кровь!
Она покинула спальню, шатаясь, словно в полузабытье.
В следующий полдень, когда гости наконец-то убрались ко всем чертям, Люба поднялась к закрытой двери Лизушки.
Осторожно постучала. Толкнула филенку.
– Лиза!
Дверь была не заперта (у Лизушки не могло быть ключа), но придавлена чем-то тяжелым изнутри.
– Лизушка, ты ведь прекрасно помнишь, о чем мы с тобой договорились, – миролюбивым и даже слегка виноватым тоном промолвила Люба.
Ответа не было.
– Ты страшная эгоистка, Лиза!
Люба стала приводить ей в пример селян, которые, в отличие от нее, не знают, что такое ванна, кофе по утрам и чистое белье (при том, что она, Люба, конечно же, предпринимает все возможное для улучшения их жизни).
Где-то в своем сердце она уже решила сделать для Лизы что-то хорошее: привезти ей из Берлина новое платье или пару туфель.
– Да, я знаю, ты не понимаешь многого из того, что здесь происходит. Но скоро поймешь.
За дверью было тихо.
И вдруг до нее дошло, что Лиза молчит не потому, что обижается, а потому что не слышит.
В комнате явно, до звона в ушах, не было живой души.
«Повесилась! Господи!»
Люба принялась, как безумная, ломиться в дверь.
Через какое-то время Лев Макарыч, ловкий не по годам, проникнув через соседнее окно в комнату Лизушки, открыл дверь изнутри.
Лизы не было в спальне ни живой, ни мертвой. Окно было распахнуто. Дверь приперта сундуком. От ножки кровати к окну и вниз тянулись, связанные узлами, простыня, платье, шарф и плед.
Птичка улетела из клетки!
Схватка
Лизу не нашли. Собак-ищеек в селе не было, а две карасиковские овчарки (как и их хозяин) умели только калечить, жрать и нагонять страх, но не могли взять след.
Вариант: бросить на поиски чудищ, отпал сразу. Люба точно знала, что психика Лизы не выдержит даже одной встречи с ними.
«Глупая, ох глупая!»
Оставалось лишь бессильно рвать себе локоны, кусать губы и проклинать весь мир.
В окрестных деревнях и селах за поимку Лизушки была назначена щедрая награда. Люба мрачно ждала вестей.
Как-то вечером, не питая особых надежд, она постучалась в избу к Колычеву.
– Д-добрый веч-чель... – промямлил Самуил Андреич, встретив её совершенно стеклянным, отупевшим взглядом.
– Господи, вы опять! – Люба сокрушенно всплеснула руками.
– Так и-и... пятница же!
– Вам дают спирт для гигиены и растопки печи! И всё!
Она глубоко вздохнула и посмотрела на учителя с вынужденной снисходительностью.
– Послушайте, вы здесь единственный, кто похож на цивилизованного человека. Скажите, Лиза с вами о чем-нибудь говорила накануне своего исчезновения?
– К-кто?
– Лиза, моя горничная! Лиза Веллер! Вы ее видели много раз!
Колычев что-то невнятно промычал и с таким животным равнодушием махнул пьяной рукой, что Люба мгновенно вышла из себя.
– Мне вам напомнить, зачем вы здесь?
– Ч-че...
– Скотина!
Колычев поглядел на нее с весьма довольным видом, потом облизнул корявые губы и показал ей все пять пальцев левой руки, один из которых был замотан грязным бинтом.
– Режь! С-сучка гитлеровская...
Люба, в шоке вытаращив глаза, схватила его за грудки и принялась яростно трясти, как мешок с трухой.
– Что?! Что-о?! Как ты меня... Ты! Кто написал письмо, а?! Пьяная морда! Письмо мне с угрозами кто в ящик подложил?!
Она выпустила Самуила Андреича, и тот с гордым видом победителя всей тушей грохнулся под стол.
Колычев был наказан розгами и карцером, но легче от этого Любе не стало.
Как и от беседы с отцом Михаилом, который только и мог, что поддакивать, хлебая из блюдца мед и теребя свою козлиную бороденку.
Когда он, выслушав ее исповедь, начал нести какой-то явный льстивый вздор, Люба, сорвавшись, перебила его на полуслове:
– Я говорю вам про Титанию, про высшее существо, которое явилось мне в видении! Перестаньте лить елей!
– Так она и есть Богородица.
– Хех! То есть, я дочь аж самой Пресвятой Девы?
– Выходит…
– И с ее помощью я священника убила?
– Выходит, что так, матушка! Пути Господни неисповедимы.
Беда пришла не одна. На носу была новая поездка в Германию, которая на сей раз не предвещала ничего хорошего. Немцы настаивали на использовании Любиных друзей в карательных операциях для усиления террора. Но Люба имела свое твердое мнение на этот счет.
– Мы ведь не просто так дали вам эту деревню, – говорил во время их последней встречи фон Тильман, прогуливаясь с Любой по аллеям своей загородной резиденции.
– Нам было важно посмотреть, насколько хорошо вам удастся выдрессировать этот народ. Мы собирались дать вам определенные директивы и подсказки, но... – он восхищенно хмыкнул. – К нашему удивлению, вы до всего дошли сами! Почти.
Люба пожала плечами.
– Кстати, что вы думаете о русском народе?
– Я?
– Да. Вы, дорогая Либе, – фон Тильман с усмешкой многозначительно покачал головой. – Лично я в жизни не встречал более дрянного народца! И расовая теория тут даже не при чем. Просто личный опыт… С ними невозможно ни сотрудничать, ни воевать!
– Я... часть... этого народа, – сказала Люба, с трудом подобрав слова на чужом языке.
– О, да. И это делает ему честь.
Фон Тильман придержал за поводок свою суетливую таксу и посмотрел на Любу невеселым взглядом:
– Все сильно изменилось. Не скажу, что дело – дрянь, но… Соглашайтесь, пока не поздно. У вас мало времени.
Люба ещё ни разу всерьез не думала, что немцы могут проиграть. Кровавое болото, в которое превратился фронт, бурлило, но казалось вечным и непроходимым.
Люба допускала, что в лучшем для большевиков случае, с немцами будет заключен какой-нибудь малоприятный для последних мир. Но чтобы Германия потерпела крах...
«И в Доброедово вернутся красные!»
От одной этой мысли земля начинала уходить из-под ног.
Люба не знала, что красные уже давно имеют на столе в землянке точный план ее села, что ее собственное фото, вырезанное из оккупационной газеты, лежит в планшете у капитана НКГБ Игоря Осадчего, что дата и время нападения на Доброедово уже оглашены всем бойцам партизанской роты, и что ее беглая Лизушка подробно рассказала Осадчему все, что знала об охране села и о планах барыни на ближайшее время (партизаны боялись, что не застанут ее дома).
Зяблым апрельским утром в лесном лагере царил бодрый, предгрозовой дух. Все грезили поднятым над доброедовской усадьбой красным знаменем, расправой над полицаями, ну и, конечно же, схваченной прямо в своей постели хозяйкой-людоедшей (ее несомненная тяга к поджаренным человеческим пальцам, носам и ушам, уже стала притчей во языцех).
– А ну-ка, братки, напрягай мозги! – хлопая в ладоши, орал дед Юра, главный балагур и затейник во всем лагере, по кличке Хреновод. – Что с ведьмой сделаем?
– Сожжем заживо!
– Шкуру содрать надо!
– Пальцы все ей отрежем!
– А чё с такими в старину делали? – весело подал голос Митька, ковыряя в ухе. – Привязать ее к лошадиному хвосту, а лошадь пустить вскачь!
– Дикие вы, однако, люди! – усмехнулся, как всегда появившийся из ниоткуда, капитан Осадчий. – Петля! Просто петля. И все! Гуманизм и социализм всегда должны идти в ногу!
– Есть, петля! – шутливо отдал честь дед Юра. – А под зад ей вместо табаретки свинью – пусть покатается!
Раздались циничные смешки.
– Будь осторожен, прошу тебя! – прошептала Лиза, взяв любимого за плечо.
– Да не боись, все путем, – с улыбкой ответил Митька.
– Путем… Тоже мне! Шкуру неубитого медведя делят!
– Да это мы всегда так – дурака валяем… Так-то у нас мужики серьезные, стреляные. Осадчий голова, настоящий спец! Как он осенью засаду на конвой организовал. Троих потеряли, полсотни положили! Никто бы так не смог. С самим Стариновым работал!
Они тепло обнялись и поцеловались.
В лагере ржали лошади. Грузили в телеги тяжелые трофейные пулеметы, винтовки и ящики с боеприпасами.
Осадчий, дымя самокруткой, водил по карте пальцем, в полголоса обговаривая с приближенными детали плана:
– Главное, быстренько снять часовых. Группа Б подберется к барскому дому.
– Только тихо, – промолвил начштаба. – Ближний подступ через овраг. Идем, не палимся!
– По сигналу? – шепнул комиссар.
– Без суеты, – кивнул Осадчий. – Сначала снимаем пост, потом держим перекрёстный огонь, отсекаем отход, всё!
– И без геройства: тихо – быстро – назад, – начштаба косо взглянул на разгоряченных партизан.
– А вот тут неувязочка! – вздохнул главный разведчик, переведя взгляд на комиссара. – Ты, Саныч, их так распропагандировал, что без куража не уйдут. А мразь эту че, с собой потащим, что ли?
– Повесим, – закрыв глаза, примирительно улыбнулся капитан. – Там же. Успеем, дело нехитрое. Петли уже готовы. Карасикова и попа – рядышком, пусть болтаются.
Они вспомнили предостережение Митьки о каком-то таинственном отряде Утехиной. О нем должны были позаботиться пулеметчики, а также снайперы: Кислов и Полищук.
Рота двинулась в путь.
В ту ночь Любе приснился страшный сон. Будто она, молодая и счастливая, вместе с любимым мужем Генрихом Топфером и пятилетней дочкой Лизушкой, отправилась в лес на пикник.
В какой-то миг Лизушка вдруг исчезла. Люба долго в ужасе искала ее, пока не обнаружила кровавый след, тянущийся багровой нитью в сумрачную чащу. Эта находка ввергла ее в такое отчаяние, что она, рухнув на колени, принялась, рыдая, звать на помощь друзей.
Люба очнулась. За окном лил дождь.
– Дрянь! – измученно прошептала Люба. – Ну и будь с тобой, что будет…
И вдруг она почувствовала, что действительно позвала во сне друзей. Такое случалось с нею два или три раза за всю жизнь. Она вызвала их во сне, послав мощнейший телепатический сигнал! Как-то растолковать им, что произошла ошибка, не было возможности.
«Теперь обязательно придут!»
Хотя никто из друзей в жизни бы не посмел выказать Любе раздражение, она испытала тяжкую неловкость и поняла, что теперь уже точно не заснет.
Ходики на стене показывали: без четверти двенадцать – впереди была вся долгая ночь.
Люба проворочалась без сна не меньше трех часов. Потом сознание помутилось, мысли стали превращаться в пляшущие перед глазами бредовые тени…
Выстрел!
Еще!
И снова!
Люба вскочила и, не помня себя, бросилась к окну.
Над селом алело красное зарево осветительной ракеты. Где-то совсем рядом адски забарабанил пулемет.
Первое, что сообразила Люба: советская армия не могла подойти так близко, даже прорви она фронт. На село напали бандиты! Те самые одичавшее лесные садисты, воры и негодяи…
Паника в ее душе схлестнулась с поднимающейся яростью.
Митька, Пеструхин и дед Юра палили в метавшихся по дворам, как перепуганные куры, полицаев.
Митька убил наповал полуголого толстяка, который за каким-то чертом, стал прямо у них под носом лезть через забор.
– Так его, борова! – ухмыльнулся дед Юра, щелкнув затвором.
– Может, гражданский? – с тревогой молвил Митька.
– Да навряд ли! Слишком уж жирный! – гоготнул Пеструхин. – Ай-да! Вперё-ёд!!!
Враг огрызался редкими выстрелами, но, в целом, дело шло еще лучше, чем рассчитывал Осадчий.
Основная группа уже зачистила две трети села, взяла под контроль площадь и закидала гранатами и горящими бутылками сельсовет, где расстреляв последние патроны, пытались сдаться четверо оставшихся предателей. Их душераздирающие крики были встречены с житейским юморком.
– А что там наши бэшки? – проворчал Осадчий, перезаряжая свой «Люгер».
– Да, видимо, найти не могут! – усмехнулся комиссар. – Надо было вам…
Он не закончил.
Сверху на него прыгнуло что-то черное, с когтистыми лапами и огромными ногами.
Люба не знала, благодарить ли судьбу, Господа-Бога или мать Титанию.
Когда вооруженные до зубов громилы умудрились не справиться с запертой дверью, когда зачем-то принялись палить по окнам, видимо решив, что внутри засел целый гарнизон, их судьба уже была решена.
Она ощутила близкое присутствие друзей. А потом под окном раздались крики…
Митька бежал, не помня себя от ужаса. Он видел, как бесстрашный дед Юра всадил штык в брюхо самого крупного из них. А через миг деду размозжило башку. Осадчего загрызла какая-то мелкая тварь, в которую он успел разрядить пол обоймы. Вопли Пеструхина до сих пор звенели эхом в голове.
Со стороны леса яростно били пулеметы, рассыпая над головой желтые огни трассеров.
Каким-то чудом не словив пулю, Митька скатился в колючие мокрые заросли оврага и только там вспомнил, что у него прокушена кисть руки.
Волчья пасть… на человеческом теле…
Он трясся, сжавшись на талом снегу, как заяц, которого искали собаки.
Все было кончено.
Низвержение
В грязных рассветных сумерках, как язвы, стали проступать масштаб и следы ночного побоища.
Женщины выли над трупами полицаев: мужей и сыновей. Объятый пламенем, ревел и трещал сельсовет. Лаяли собаки. Стонали раненые.
Колычев со страху закопался в коровье сено. Карасикова нашли за баней, с выпущенными кишками. Отец Михаил исчез неведомо куда и нашелся лишь на третьи сутки у какой-то бабы в соседнем селе.
Любе было плевать на всех. Эта ночь принесла ей новые утраты.
Друзья шли на ее зов, не зная о предстоящей битве, и впервые оказались не готовы к столкновению с людьми.
Одному из близнецов раздробило голову крупнокалиберной пулей. Его тело продолжало шевелиться, но было ясно, что его не спасти.
Шестилапого разорвало на куски гранатой.
Ее маленький любимец, коротышка с козьими рогами тихо скулил, будучи расстрелян из пистолета в упор. Люба обняла его и прослезилась.
Когда на улицах стали появляться люди, Люба велела друзьям скорее уходить в лес. Она бы с гордостью представила селянам их спасителей, но новый взрыв всеобщей паники нужен был сейчас меньше всего.
Останки погибших чудищ как-то вдруг незаметно истлели, обратившись в бесформенный прах и мертвые кости.
Со свинцовым сердцем Люба ехала в Берлин.
Там, в кабинете на Зайдельштрассе ее со спокойной змеиной полу-улыбкой впервые встретил наедине оберштурмбаннфюрер Моргенштерн.
– Фон Тильман больше не при делах, вы его не увидите, – проговорил он с ленивым презрением. – Собственно, у меня к вам только два вопроса: Будете ли вы исполнять приказы? И знаете ли вы, что вас ждет в противном случае?
– Не знаю, – честно ответила Люба.
Ее отвезли в учреждение, где людей подвешивали к потолку, избивая резиновой палкой, плющили им пальцы молотком, секли железными прутьями и вырывали зубы вместе с мясом.
– Вы понимаете, что с вами сделают то же самое? – осторожно поинтересовался старый знакомый, переводчик Манфред, который с некоторых пор вдруг обрядился в эсэсовский мундир.
– Да, – с мертвой невозмутимостью ответила Люба, слушая адские вопли.
– Что вы решили? – спросил Моргенштерн, когда Люба вернулась к нему в кабинет.
– Я отвечу вам завтра.
– Хорошо. Это ваш последний шанс.
Моргенштерн жестом велел убрать ее с глаз долой.
На следующее утро Любу предупредили, что днем в ее комнате пройдет обыск, а затем помещение продезинфицируют. Конечно же, это было сказано неспроста!
Люба взяла с собой все немногое, что было ей дорого.
Переступив порог мерзкого кабинета в третий раз, она тут же заметила перемену в обстановке: слева от стола на нее глядел круглым иссиня-черным объективом металлический ящик на треноге, очень похожий на фотоаппарат. Рядом стоял сутулый остролицый тип ученого вида, готовый, очевидно, привести его в действие.
– Ваш ответ? – произнес Моргенштерн.
Люба точно знала, что есть вещи, бояться которых претит человеческой природе. Одна из таких вещей сидела в трех метрах от нее, самодовольно щурясь сквозь линзы пенсне и стуча ногтем по столу.
Это был не офицер, не человек и не мужчина.
– Ваш ответ?
Люба косо взглянула на Манфреда.
– Передайте господину оберштурмбаннфюреру, что он очень плохо закончит, – сказала она бесстрастным, испепеляющим тоном.
Она увидела ужас, промелькнувший в его лакейских глазах.
Манфред, запинаясь, перевел сказанное.
Моргенштерн раскрыл рот, словно только что получил мощную затрещину, вытаращился на Любу в абсолютном бешенстве. Затем, овладев собой, с иезуитской ухмылкой подал знак ученому за аппаратом.
Щелчок – комнату залил ослепительный и какой-то ирреально-белый, не похожий ни на электрический, ни на солнечный, свет.
В первый миг Люба ничего не поняла.
– Вот! Вот он!!! – в восторге заорал Моргенштерн, вскакивая из-за стола.
Трунь прыгнул с Любиного плеча на люстру; но теперь он стал абсолютно черным и был виден лучше всех!
Он перескочил на стеллаж, который тут же повалили. Оттуда – на занавеску. Потом Моргенштерну на голову, впившись когтями ему в затылок.
Люба видела, как он забился в чьих-то руках, но уже ничего не могла сделать. Двое палачей волоком затащили ее в уборную и, швырнув на кафельный пол, принялись избивать ногами.
Она не орала, не плакала и не молила. Ее тело словно обратилось в безжизненный тюфяк, готовый принимать удар за ударом.
«Будьте прокляты…» – вспыхивало в Любином мозгу.
Когда она подняла окровавленный взор, перед ее лицом торчали два черных сапога.
Кто-то вздернул ее за волосы, заставляя смотреть вверх.
Моргенштерн, скалясь, как нажравшийся человечины пигмей (он, и правда, был весьма невысок) держал в руках клетку для крыс, внутри которой беспомощно метался пойманный Трунь.
– Ну, разумеется, – сладко проговорил он. – Кобольд! Древнейшая и мудрейшая тварь. Это благодаря ему и только ему, они понимают твои мысли и команды. Хе-хе! Прозрачность не равно невидимость, так профессор Цорн? Ваш спектральный регистратор аномалий – просто чудо!
Люба попыталась что-то ответить, но вспухшие губы не слушались. Враг наклонился к ней.
– Имей в виду: если ты не подчинишься, я заставлю тебя съесть твоего дружка живьем. А твою паршивую деревню спалят вместе с жителями. Я ясно выразился, м-м?
Манфред с холодным достоинством перевел слова оберштурмбаннфюрера.
– А теперь… фокус! – Моргенштерн, вдруг повеселев, взметнул палец вверх. – Э-э… Спички, зажигалка – у кого есть? Курящие, ко мне!
Манфред вынул из кармана и протянул ему серебристую зажигалку.
Моргенштерн передал клетку одному эсэсовцу и, пустив огонек, принялся поджаривать снизу, сидящего в клетке Труня. Кобольд визжал и карабкался наверх, но держащий клетку всякий раз резким движением стряхивал его. При этом Трунь от боли дико и лихорадочно менял свой цвет, становясь то рубиново-красным, то золотым, то пурпурным, то невидимым в синих прожилках.
– Он прекрасен! – восхищенно посмеивался Моргенштерн, продолжая свое «шоу».
Люба яростно рычала. Она попыталась встать, но грубая подметка сапога придавила ей спину.
Сознание покинуло ее.
Без имени
Несколько дней Люба провела в тюремном лазарете, получив черепно-мозговую травму, перелом ключицы и двух ребер. Она не знала, что за это время фон Тильман, который был понижен в звании и теперь сам страшился ареста, рассказал Моргенштерну, что Люба – «женщина с мозгами из камня и Савонарола в платье». Применять к ней пытки было, в целом, бессмысленно, но чревато введением ее в состояние ступора и апатии, в котором она стала бы совершенно бесполезна.
– Нужно отправить ее обратно в деревню! – озарился идеей Моргенштерн. – В статусе преступницы. Пусть убедится, как ее «любят» ее собственные крестьяне.
– Распни его? – мрачно улыбнулся фон Тильман.
– Именно! Когда она это поймет, она сама будет рада поубивать их. И не только их.
Назад в Доброедово Любу привезли в зарешеченном фургоне, под конвоем роты егерей на рычащих мотоциклах.
Сперва изрядно перетрусившие селяне не сразу осознали, что происходит.
Лишь когда их бывшую управительницу в серой арестантской робе и наручниках поставили к позорному столбу перед пепелищем сельсовета, слух о падении тиранши покатился по селу взрывной волной.
Рослый надменный лейтенант, внешне до дрожи напомнивший Любе Вадима, поставил ее на колени в грязь и повесил на шею картонку с надписью: «Монстр».
Затем через переводчика он возвестил селянам, что оккупационная администрация прознала о бесчинствах, совершаемых в селе сумасшедшей управительницей, и милостиво приняла решение избавить народ от этой напасти.
Любе вменяли все, что немцы творили сами в куда больших масштабах: по-судебному холодно, с бюрократической дотошностью и запредельно циничными нотками осуждения.
Люба ждала расправы, линчевания, но страх в народе засел, кажется, слишком глубоко.
Однако толпа начинала смелеть.
Когда лейтенант дал добро на глумление и побои, сперва одна женщина, потом вторая приблизились к Любе и от души надавали ей оплеух. Потом ее без разбору лупили, пинали, таскали за волосы, в нее плевали и тыкали в лицо обрубками пальцев. На втором часу позора Степанида (та самая!) облила Любу из ведра помоями. Колычев читал нараспев свой (таки, свой!) стих про барыню безродную, не забыв, правда, убрать из него упоминание Гитлера. Лев Макарыч, мелькнув седыми усами в толпе, поскорее ушел. Демид Капустин и его сын привели дворового пса и уже хотели пустить его в ход, но офицер сказал: «Хватит!»
Люба сорванным голосом кляла обидчиков, обзывала их тварями и желала мучительной смерти им всем.
– Неблагодарное дерьмо… – прошептала она под конец, задыхаясь от бессилия, унижения и сводящего с ума, бесплодного гнева.
Она смотрела на гогочущую толпу сквозь грязные патлы, видя в ней окончательный итог всех своих замыслов и стараний.
На следующий день, сидя под арестом в спальне своей бывшей усадьбы, Люба с помертвевшим лицом и угасшим взглядом согласилась исполнять волю немцев.
Ее отвезли в комендатуру, где она впервые за эти дни встретилась с Трунем, но не увидела его: Трунь сидел в металлическом ящике, разделенном, как ей объяснили, внутри на две части. Одна часть предназначалась для маленького заключенного, во второй имелось автоматическое устройство, которое, в случае взлома замка и поднятия крышки, должно было наполнить ящик парами синильной кислоты.
Немцы просчитали каждый шаг, чтобы обезопасить себя. Ежемесячное кормление кобольда кровью должно было осуществляться через узкое отверстие в крышке, которое потом намертво защелкивалось.
Расчет на то, что Люба слишком дорожит жизнью Труня, был верен. Однако, для подстраховки, охране было приказано тотчас убить ее выстрелом в голову, если поведение монстров пойдет вразрез с официальным приказом. По мнению лучших немецких умов, «бесчувственная нежить» должна была просто отключиться, после гибели хозяйки.
Замершая на время, жизнь вновь потекла своим чередом. Люба делала все, что ей велели, абсолютно точно зная, что не переживет второго стояния у столба. Она заметно осунулась и начала седеть. Ее терзала бессонница.
Тускло и незаметно светило в окно майское, потом июльское солнце.
Люба думала о смерти, хотя давно уже отвыкла баловать себя суицидальными девичьими фантазиями.
Титания обманула ее!
«Твой век на земле не будет долгим… Эти слова!»
Которые она приняла за чистую монету, вообразив, что вольна делать все, что захочет перед скорым концом.
В середине августа Любу снова доставили в комендатуру и подвели к столу, с расстеленной на нем картой.
Длинный сухой генеральский палец требовательно постучал по какому-то лесистому участку.
– Вот Орша. Ваши твари должны перебраться сюда! Лес в семи километрах к северу от города. Вам ясно?
Люба не ответила.
Ее взяли за шиворот и грубо встряхнули.
– Мы отходим на запад! – продолжил генерал. – Вы поедете с нами. Завтра вашу деревню сожгут. Мы уничтожаем все, что может быть полезно противнику!
Этой ночью, не собрав вещей и даже не пытаясь заснуть, Люба сидела у окна, правая створка которого была разбита пулей, и мысленно прощалась с Доброедово. Ей было жаль село, но не людей. Впрочем, никакого злорадства она тоже не испытывала, прекрасно помня мораль романа «Моби Дик»: зверю нельзя отомстить!
«Зверям…»
Из-под окна донесся легкий шорох. Любе было запрещено открывать его, но этот шорох карабкающихся по стене когтистых лапок она бы не спутала ни с чем на свете.
Она лихорадочно распахнула окно, и в комнату прыгнул, тут же став видимым, Трунь.
– Господи! – задохнулась Люба. – Ты?! К-как ты…
Умей Трунь говорить, он бы с гордостью поведал ей, как ловко и просто провел своих мучителей. Как все это время ночами он провоцировал дежурного унтер-офицера своим шумом и визгами. Немец в ответ взял моду колоть его длинной спицей через дырку для кормления. Трунь притворялся, что очень боится этой штуки. Но в эту ночь он вдруг выдернул спицу из пальцев дежурного, и, сунув ее сквозь решетку, поломал устройство, которое должно было распылить газ, и которое он за все эти дни успел детально изучить.
Это было бы лишь частичной удачей, если б немец не оказался полным идиотом. Он сунул в дырку палец, который Трунь мигом цапнул зубами.
Дежурный, сдавленно воя и жаждя избавления, вопреки строжайшему запрету, открыл замок и поднял крышку ящика, чтобы схватить кобольда свободной рукой. Трунь выпустил палец и пропал.
Люба с величайшей нежностью прижала его к груди.
Начиналась ее игра!
В эту ночь друзья находились совсем недалеко.
Пока в комендатуре двое офицеров крыли последними словами «тупого ублюдка», пока готовили транспорт и поднимали собак-ищеек, в Доброедово уже во всю бушевало веселье.
Люба вышла во двор, переступив через труп лейтенанта, ставившего ее к столбу. Полумедведь и полулось ждали ее.
На прощание Люба велела чудищам издать самый страшный вой, на который были способны их глотки, и сама присоединилась к нему.
«Чтобы все услышали!»
Любе было плевать на селян. Очень скоро им и так суждено было потерять все.
Ее душа горела ненавистью к немцам!
И тут, словно узрев внутри себя высшее знамение, она вдруг осознала, что готова совершить настоящий подвиг всепрощения и добродетели. Подвиг, достойный Иисуса и Жанны Д’Арк. После всего, что ей пришлось здесь пережить…
– Помяните хозяйку добром, свиньи! – проорала она, запрятавшимся в ужасе по избам, невидимым жителям села. – Не вам подыхать!
Они помчались по ночному шоссе, навстречу светящимся фарам колонны грузовиков, в которых ехали факельщики. Сонные, не ждавшие нападения. Не знавшие приемов капитана Осадчего.
Утром, когда на дороге остались лишь пустые машины и разодранные тела, Люба навсегда простилась с былой жизнью. Впереди был страшный путь, ведущий во мрак. Но зато она чувствовала себя как никогда живой, сильной, неуязвимой и бесконечно, пьяняще злобной.
Отныне у нее не было имени.
Часть четвертая
Злой дед
Be-bop-a-lula, she's my baby!
Be-bop-a-lula, I don't mean maybe!
– Да выруби его уже – задрал! – крикнул Влад с заднего сиденья. – Би-баба-люба! Тыдын-тын-тын!
– Ты че, это же Элвис – классика! – усмехнулся Серега, лениво придерживая руль одной рукой. – Или тебе это… наше родное подавай?
– На фиг! Нормальный музон хочу! С темой!
– С те-емой?
– Щас опять поругаетесь, нормально же едем! – встряла Ирка.
– Не думай… о секундах… свысока… – скорбно и прочувствованно выдал Серега, подняв глаза к зеркалу заднего вида. – Наступит время…
Влад пнул его сзади по сиденью.
Серега зло вытаращился на него, вывернув шею:
– Хорош, блин! «Москвич» батин, что случится, он мне за него башку оторвет! А я – тебе!
– Началось! – вздохнула Шурка.
Ирка раздраженно щелкнула выключателем радио.
Минут пять ехали молча.
Кругом тянулись выцветшие за лето подмосковные луга, бежали, мелькая сухими рыжими стволами, сосны. В окнах, с опущенными стеклами, шумел ветер.
Серега, вдавив педаль, снова обогнал тащившийся у них перед носом «ЗИЛ», который уже дважды каким-то непонятным образом оказывался впереди.
Метнул в него окурок.
Грузовик зло прогудел в ответ, но от поединка отказался.
– Мне тут один козлодой месяц назад джинсы подогнать обещал. Взял авансом за полцены, – мрачно пожаловался Влад. – Теперь на связь не выходит. Телефон общаги дал…
– Ну, сам хорош: кто ж вперед без фарцы в аванс лезет! – пожал плечами Серега, выстукивая пальцами ритм по кожаной оплетке руля.
– Ладно, хватит! Мы ж отдыхать едем, – примирительно вставила Ирка. – На даче и без джинсов можно!
– Кстати, «Дип Пёрпл» там послушаем! У Сарика вроде есть, – мечтательно сказала Шурка, поправляя свою холеную крашеную челку.
– Ага, «есть»! – фыркнул Серега. – У него вечно на словах все есть, а на деле, кроме Битлов, ничего и нету. Все винилом хвалится... придурок!
У Сарика, и правда, не оказалось никакой кассеты с «Дип Пёрпл». Его самопальная «пластинка», вырезанная из рентгеновского снимка, осталась в квартире.
Сарик с Валькой, примчавшие на мотоцикле на дачу раньше всех, уже успели высосать наедине бутылку вина, испортили шашлычное мясо и запутали всех обещанием, что скоро подтянется сам Фред, который вовсе и не собирался приезжать.
К пяти часам созрело единодушное решение выехать на реку.
– Щас нельзя купаться, вода холодная. Август! – пробубнила Шурка, которую, впрочем, никто не послушал.
До конца лета оставались две недели, и всем хотелось урвать последнее.
В сумерках развели костер. Орали под гитару, жарили картошку с сосисками, травили анекдоты, в которых больше всего доставалось Чапаеву, Чукче, крокодилу Гене и тому, за шутки о ком, по некоторым слухам, до сих пор сажали.
Искры весело взмывали в небо, словно желая примкнуть к светящимся в бездне звездам. Потрескивали горящие сучья, звенели комары, кузнечики без устали, как ножи, точили свои лапки. У воды, слева от пляжа сонно шелестела неподвижно-черная стена камыша.
Серега начал рассказывать про своего дядю-дипломата, недавно вернувшегося из ФРГ…
– Слышь? – насупился Сарик.
– Че?
– Идет кто-то!
Все прислушались. Из темноты, и правда, стали доползать чьи-то тихие, грузные, приближающиеся шаги.
Шли, кажется, двое.
Серега, на всякий случай, пощупал карман джинсовки, где у него лежал складной походный нож.
Из мрака в световое пятно костра вынырнул дед (именно дед, не старик) с квадратной небритой челюстью, в обвислой старой шляпе и плаще, и другой: в кепке, с ржавой проседью в усах.
– Чё орем? – хмуро спросил дед. – Всю рыбу нам уже распугали!
– Извините! – осклабилась Шурка.
– Давайте-ка по домам!
– А рыба что, слышать умеет? – весело спросил Влад, строя из себя дурачка.
– Умеет! – отозвался усатый.
– Ка-ак же, умеет, конечно! – со знанием дела ответил дед. – Еще как слышит! Особенно плотва и уклейка – чуть что, сразу уходит!
– А мы здесь сидим задолго до того, как вы пришли! – жестко проговорил Серега. – И, к тому же, от вас далеко! Хватит с больной на здоровую валить!
– Чё-ё? – дед изумленно поднял косматые брови.
– То-о!
– А тебе, мальчик, что, не рассказывали, что старших уважать надо? – шутливо, но уже грозновато, промолвил усатый, шагнув к Сереге. – Ты смотри, каков!
– И-и-и! Ты глянь: вихры-то отрастил, как у девчонки! – дед насмешливо ткнул в него заскорузлым пальцем. – Ты че, не советский, что ль? Весь в джинсе, в каком-то!
Серега щелчком выкинул лезвие ножа.
– Назад! Алкаши!
Глаза деда спрятались под бровями и теперь смотрели из-под них, как две рычащие овчарки из-под ворот.
Все вдруг поняли, что случилось непоправимое.
– Чё, так и пырнешь? – мрачно спросил он, не надвигаясь, но и не отступая.
– Ишь, хлюст! – усмехнулся усатый.
– Меня! Ветерана войны! Ножом!
– На хрен пошли отсюда! – скомандовал Серега.
Незнакомцы как будто переглянулись и вдруг, ничего не сказав, неуверенно, слегка роняя достоинство, двинулись восвояси.
– Ладно-ладно! – крикнул из темноты усатый. – Попомнишь ты у меня!
Валька шутливо захлопала в ладоши.
– С этими только так и можно! – ухмыльнулся Серега, складывая нож.
– Зря ты! Нормальные дядьки! – с чувством вины вздохнул Сарик. – Просто пообщаться хотели…
– Да по фиг!
Серега вновь принялся рассказывать про заграничную жизнь, разбавляя услышанное от дяди щедрыми фантазиями, но вдруг из темноты снова донесся знакомый шорох шагов.
– Эти, что ль, опять? – недоуменно буркнул Влад.
Вскоре перед ними, и правда, выросла знакомая парочка.
Только теперь дед держал в руке маленький топорик, а его приятель сжимал здоровенную суковатую палку.
– Всем сидеть! – глухо приказал дед. – А ты мне щас за слова ответишь!
– Чего-чего?! – вспыхнул Серега, вскакивая на ноги. – Да блин! У меня коричневый пояс по карате! Валите отсюда оба, пока живы!
– Где твой ножик-то? – невозмутимо спросил дед. – Закон толковища знаешь?
– Да они пьяные совсем! – истерично закричала Валька, отползая ближе к Сарику.
Серега выхватил нож.
Он хотел крикнуть что-то Владу, но тут усатый с размаху косо заехал ему палкой по макушке. Серега свалился замертво.
Девки хором завизжали; в тот же миг дед подскочил к Ирке и вполне привычным, отточенным движением приставил лезвие топорика ей к горлу. Костер осветил наколку у него на руке.
Усатый поднял нож рядом с телом, лежавшего без сознания Сереги.
– А теперь, щенки, все по домам! – взревел дед. – Кроме этой! Тебя мы сами домой отвезем!
Ирка, плача и пища, билась в его совсем не старческих объятиях.
Сарик и Валька бросились к мотоциклу.
– Мы… мы в-в милицию щас! – затараторил Сарик, судорожно забираясь в седло.
Он долбанул ногой по стартеру, но мотик только кашлянул.
Усатый подбежал к ним и Серегиным ножом перерезал проводки у руля.
– Пешочком пойдете!
– У кого ключи от машины? – зловеще спросил дед, продолжая держать Ирку и все больше косясь на «Москвич».
– Отпустите ее! Ну пожалуйста, дяденька! Ну что вы… – запричитала Шурка, сунув крашеные ногти себе в рот.
– Это его машина! – еле слышно сипло выдохнул Влад. – Ключ там… внутри.
– Все, Палыч, давай! Рюкзак, удочки тащи! – скомандовал дед, страшно по-волчьи рыская глазами. – Этого тоже возьмем! Неча ему тут лежать!
Он передал Ирку в лапы сообщнику, а сам подхватил, только начавшего приходить в себя Серегу и очень ловко и быстро, как куль, втиснул его на заднее сиденье.
– Вот шакалы, а! – крикнул Сарик, когда «Москвич» с похитителями и похищенными уже скрылся в ночи.
Игра
Они долго ехали по каким-то темным шоссе и сельским дорогам. Сидевший за рулем дед, которого его товарищ называл Кузьмич, с непривычки путался в маршруте.
Усатый Палыч сидел сзади, вместе с оцепеневшим Серегой, держа острие ножа у его ребер.
Ирка тихо всхлипывала.
Они заехали в какую-то деревню, где горели от силы два или три окна и остановились рядом с приземистым старым щербатым домом на отшибе.
Дед проворно выскочил из авто и, не дав Сереге опомниться, выволок его с сиденья на траву. Ударом в ухо вышиб из него остатки спеси.
– Все в дом! – рыкнул он, железной хваткой ведя парня за загривок.
Серега что-то мямлил про отца, у которого связи в милиции, но который, конечно же, заплатит, если надо, какие угодно деньги.
Кузьмич бросил его на грязный пол и зажег лампу. В доме пахло мышами и сушеной рыбой.
– Чё ты там говорил? Какой у тебя пояс? – спросил он.
– У него коричневый, коричневый! – в слезах закричала Ирка, словно ее слова могли придать Сереге сил.
– Хех! А это как? – дед оскалил три железных зуба.
– Это предп-последний перед черным! – заикаясь, ответил Серега. – Второй кю!
– Кто второй?
– Да карате это, Кузьмич! – усмехнулся Палыч. – Ну там, где ногами махают!
– Про карате я знаю, а вот про кю…
Дед снял рыбацкий плащ, куртку и остался в майке-тельняшке. Его бугристые, твердые, как мороженое мясо, плечи и руки покрывали затейливые рисунки. Без шляпы Ирка разглядела его узкий, скошенный лоб. Он был совсем не такой старый, каким сперва показался в лесу.
– Ну чё, парень, давай! Все по-честному, один на один! – проговорил Кузьмич, разминая плечи.
Окончательно опешивший Серега с трудом встал на ноги.
– Я… Н-нет, я…
– Давай, давай! Вон твоя девка на тебя смотрит!
– П-приемы к-карате в мирной жизни…
– Чего-о?
– З-запрещены з-законом!
Кузьмич, а следом Палыч, от души захохотали.
– Ладно, ты у нас по башке получил, – снисходительно махнул рукой Кузьмич. – Я тоже водочки выпью. Чтобы уж совсем на равных!
Он глотнул из початой бутылки, стоявшей на столе.
Через мгновение Серега получил оглушительный удар в челюсть, потом в глаз. Попытался провести прием, но пудовый кулак уже врезался ему в живот, вышибая дыхание.
– Да ты че, фраерок? – недоуменно и, кажется, даже с жалостью промолвил дед, глядя на забившегося в угол, трясущегося и скулящего Серегу. – Я ж тебя еще даже не бил!
Смачно плюнул на его длинные волосы. Обернулся к Ирке.
– Вот тебе и весь каратист!
Палыч настороженно выглянул в темное окно, потом задернул занавески.
– Барышню в спальню! – по-хозяйски распорядился Кузьмич, беря Ирку за руку (его горильи пальцы почти сомкнулись на ее предплечье). – А этого – связать и в курятник!
Заведя Ирку в маленькую комнату, он посадил ее на кровать и включил ей телевизор. Телевизор был «Рубин», довольно новый, которому в такой хибаре было, кажется, совершенно не место.
– Все, успокойся… – грубовато, но не зло промолвил он. – Вот и песня для тебя.
На сцене светловолосый тенор мученически застонал: «Изда-але-ека-а до-олго-о! Те-ечо-от ре-ека-а Во-олга-а!»
Он вышел, оставив дверь полуоткрытой.
В трех шагах от Ирки тускнело окно. За ним – заросший огород, низенький проволочный забор и свобода.
Можно было, улучив момент, рвануть ко входной двери; Ирка очень недурно бегала.
Но никакая сила не могла сдвинуть ее с этой кровати.
Она слышала, как продолжавшего ныть и сучить ногами Серегу выволокли из дома.
Вспомнила, как год назад ночью, после дискотеки он надавал тумаков одному пьяному, приставшему с каким-то идиотским вопросом. Им с Шуркой тогда еще пришлось выгораживать его перед дружинниками.
После этого случая Ирка решила, что Сергей опасный человек. И вот…
Кузьмич снова зашел в спальню.
Его шершавая лапа легла на ее волосы и стала не спеша спускаться вниз.
Ирка содрогнулась.
– Да ты не боись, отпустим, – прошептал он. – Поговорим с тобой кое о чем и отпустим. Дороги сюда ты не вспомнишь, фамилий наших не знаешь. А в фотороботы я не верю… Мы ж уже старые, с Палычем. Нам тоже сладенького-то хочется! Э-эх… А вот дружок твой мне че-то сильно не понравился. С ним тоже разговор будет. Особый.
Он вышел за дверь, о чем-то заговорил с Палычем. Ирка расслышала несколько фраз:
– Нехорошо это все! C огнем играемся!
– А я фартовый! В пятьдесят восьмом пронесло? Пронесло! В шестьдесят третьем Кисловодск помнишь?
– Дак там совсем другое дело было… В составе группы…
– Но за жабры-то нас взяли!
Спустя четверть часа Серегу вывели из курятника за калитку. Впереди, в сотне метров от дома чернел лес. Справа едва тлели далекие огоньки.
Дед Кузьмич, дымя папиросой, поднял двуствольный обрез.
– Щас с тобой в одну игру поиграем. Игра серьезная – на жизнь! Давно в нее не играл. Летом сорок первого, когда из окружения выходили… Да-а, было дело! Дрались, как черти! А знаешь, почему? – он криво ухмыльнулся. – Потому что лейтенант наш всех трусов и дохляков перед строем вывел – там тоже лес рядышком был – и приказал им бежать до этого лесочка. Фору дал роскошную – десять секунд. А мы по ним палили. Одного я красиво пришил. Другого в плечо ранил… В общем, фраерок, щас ты от меня побежишь. Вправо, влево метнешься – убью сразу. Как шулера. Петлять разрешаю. Пригибаться – тоже. Ползти по-пластунски – нет; догоню – убью. Фора… семь секунд. У меня стволы хреновые. Добежишь до леса, и свободен.
– Да ну к лешему! – проворчал Палыч. – А если услышат?
– Кто услышит, Матвеевна, что ль? – Кузьмич с хрустом зарядил патроны в оба ствола. – А услышат – скажем: по бутылкам баловались.
– Сука!!! – истерично заорал вдруг Серега, обернувшись к дому, где тем временем сидела Ирка. – Чё я-то один побегу?!
– Один… – скомандовал Кузьмич. – Два…
Серега сорвался с места, как напуганный заяц.
Он бежал по пояс в густом бурьяне, среди полыни и пижмы, боясь обернуться и отчаянно пригибаясь.
– Семь! – досчитал Кузьмич.
Первая пуля обожгла Сереге бедро. Он завизжал, но продолжил отчаянно, уже на голом животном инстинкте рваться к лесу.
Кузьмич, тщательно прицелившись, спустил второй курок, но выстрела не случилось. Обрез дал осечку.
– Ах, б… Ч-черт!
– Уйдет! – вскрикнул Палыч.
Кузьмич начал спешно перезаряжать обрез, но Серега уже скрылся в спасительных зарослях лещины.
– Нечестно… – прохрипел Кузьмич.
Он вдруг перевернул обрез и сжал его в одной руке, как дубину.
– Пойду за ним!
– Да не гони! – засуетился Палыч. – Там дальше, все равно, одно болото; он сам там потонет с концами! Или кровью истечет!
– Я его утоплю!
Чердак
Кузьмич, ломая ветки, как злобный неандерталец шел по следу.
В его мозгу орал Высоцкий. Песня про охоту на волков всегда обдавала его жаром, как хорошая сухая парная.
Внезапно из чащи раздался дикий пронзительный мальчишеский вопль.
Это был не вопль ужаса или отчаяния, а вопль смерти.
Так мог кричать лишь тот, кому уже точно пришел конец.
Кузьмич остановился. Вспомнил про заряженный обрез. Перевел дыхание.
Все его звериные лагерные инстинкты вдруг наперебой стали звать его прочь из леса, назад в дом.
– Опа-на… – выдохнул дед.
Он услышал очень быстрый приближающийся шелест лап.
«Волки!»
Оскалив железные зубы, приготовился стрелять.
Из кустов на него выпрыгнуло что-то громадного роста, черное, с разинутой пастью и горящими глазами. Острые когти вонзились ему в грудь, клыки – в горло…
Тем временем, стоявший у калитки Палыч ждал друга, будучи абсолютно уверен, что тот решил вопрос – парень уже закричал. Правда, топи были сильно дальше, и Кузьмичу, видимо, предстояло провозиться с телом не один час.
Палыча пробрала зевота. Захотелось проведать пленницу.
«Хоть в чем-то буду первый, хе-хе!»
И вдруг он нутром почуял, как кто-то невидимый наблюдает за ним из леса.
– Кузьмич! – неуверенно крикнул он. – Егор!
Никто не ответил.
Палыч вернулся в дом, выпил водки, чтоб унять тревогу.
Он вдруг понял, что вся эта история с девчонкой очень некстати. Что там, на реке надо было выбрать что-то одно, и что если бы Кузьмич тогда был трезв, он бы сам это прекрасно понял.
«Может, уже сбежала, пока мы…»
Он зашел в спальню, где продолжала смиренно сидеть, дрожа от страха, Ирка.
– Иди-ка сюда! Вот коза, да не трону! – он схватил ее за руку и выдернул из комнаты.
Велел ей подставить лесенку и открыть деревянный люк на чердак.
– Лезь туда! Давай-давай, ходчее! Отсюда не сбежишь!
Он защелкнул люк. Шепотом матерясь и перетирая пальцы, сел за стол. Хлопнул еще водки.
По идее, Кузьмич уже должен был вернуться, требуя содействия.
«Че удумал, а?! Дурак колымский… В болоте топить – сами в темноте сгинем. В лесу оставить – грибники найдут; у них как раз щас сезон! В огороде закопать? В речку сбросить? А машину куда?»
Далеко, безвозвратно далеко был тот светлый день, когда он, Константин Палыч, честный механизатор, давным-давно завязавший с кражами, решил на свою голову проведать старого приятеля.
Он перевел взгляд на окно и вдруг увидел за занавесками близкую, странно выпирающую тень.
– Ег… Егор!
Тень молчала.
Палыч хотел отдернуть занавеску, но не смог пошевелить и пальцем.
В следующий миг первобытный ужас понес его в спальню. Он захлопнул дверь, слыша, как кто-то здоровенный сокрушил оконную раму и топает по полу.
Таранный удар в дверь отбросил его на пол.
Сидя на чердаке, Ирка слышала чудовищные вопли, грохот, лязг и жуткое рычание внизу. Лишь спасительный обморок не дал ей выдать себя криком.
Утром ее плач услыхала гулявшая со своей козой Матвеевна.
Дело
Пожилой полковник милиции Дмитрий Захарыч со сдержанным сочувствием смотрел на сидевшую перед ним измученную девушку в запачканном летнем платье.
– Хорошо, Ирина. Пока больше ничего не нужно. Если что-нибудь вспомните, даже самую мелочь, сообщите. Вас проводят, устроят на ночь. Завтра, может быть, еще побеседуем.
– А Сережу? Вы его найдёте?
Взгляд полковника ничего не обещал.
– Будем искать. Не отчаивайтесь раньше времени. Идите.
Когда Ирина вышла, полковник нажатием кнопки вызвал капитана.
– Иванков, ко мне!
В дверях появился сорокалетний усач в глаженой форме, с веселым, хитроватым лицом.
– Вызывали, товарищ полковник?
– Садись. Что у нас по району?
– По найденным телам пока без изменений. Следов огнестрела нет, характер повреждений непонятен. Эксперты пока затрудняются с выводами. Свидетелей почти нет. Ближайшая соседка, Юлия Матвеевна спала. Один мужчина утверждает, что ночью слышал выстрелы и какой-то рев, но он был нетрезв. Ребята, на которых у реки напали те двое: Владислав, Шура...
– Да, я с ними уже беседовал.
Полковник внушительно поднял пепельную бровь.
– Знаешь, Иванков, что это такое?
– Э-э…
– Утехина.
– Простите, товарищ полковник. Кто?
– Любовь Утехина.
– Это… А, это та, которая секретаря райкома утюгом забила?
– Которая на Смоленщине пальцы резала! В войну. Коллаборантка, садистка… по некоторым слухам, настоящая ведьма. Неужели, не слышал?
– Эм-м… Д-да… По моему, в школе нам что-то про нее…
– В школе! Село Доброедово до сих пор на карте есть! Съездил бы, пообщался с местными. Там ею по сей день детей пугают.
– Доброедово?
– Да. Долго ее после войны искали… Не нашли!
Дмитрий Захарыч перевел взор на окно, погружаясь в какие-то далекие, не проходящие кошмары своей военной юности.
Снаружи звенел и лучился жаркий августовский день, должно быть, уже последний. Туповатая муха бесцельно бодалась о стекло.
– Я сам с нею встретился. Ну не лично, конечно… Когда в составе партизанской роты воевал.
Он показал шрамы на тыльной стороне руки.
– Это не собака мне оставила!
– А кто? – насупился Иванков.
– Не знаю... как объяснить. Людьми их назвать было нельзя. Большие, черные, быстрые, на двух лапах. Пули их не брали. Почти всю роту вырезали за пять минут... Очень похожий почерк. Никому про них не рассказывал; только тем, кто сам слышал или видел. Про них на передовой ходили слухи.
Капитан развел руками, не зная, что сказать.
– Эта сволочь их как-то контролировала. Я про Утехину. Сам... м-мало что о ней знаю. Ей все эти годы КГБ занималось, у них попробуй, выведай. Родственника ее нашли; вроде до сих пор жив. Шишка номенклатурная. Уже на пенсии. Но он ее только в детстве знал.
– А ей самой-то сколько сейчас лет?
– Да много уже. Если вообще жива. Может быть такое, что она-то как раз померла, а вот зверинец ее, как без хозяйки остался, в разнос пошел. О-очень долго про них ничего не слышали. Потом, где-то год назад стали сообщать об убийствах в подмосковных лесах. И все какая-то жуть: следы когтей, зубов. Причем разных: когти, например, медвежьи, а зубы волчьи. Коров, коз на опушках тоже грызут. Вот только свидетелей до сих пор не было.
– Товарищ полковник... – неуверенно начал капитан. – То есть… в-вы всерьез предполагаете, ч-что...
– Да, пока только предполагаю! У нас есть факты, которые нужно проверить.
Дмитрий Захарыч усмехнулся и подмигнул:
– Что, думаешь, на пенсию мне пора?
Иванков нахмурился и замотал головой:
– Никак нет!
– Тогда вот что, Иванков! Подними все нераскрытые убийства и случаи безвестного исчезновения за последний год в этом районе. Запроси судебно-медицинские заключения по найденным телам. Пусть эксперты отдельно обратят внимание на характер повреждений. Ориентировку пока делаем без фантастики. Пропал человек, возможное нападение неизвестного крупного животного. И никаких самодеятельных вылазок по лесам – чтобы мне потом не пришлось искать еще кого-то.
– Есть, товарищ полковник.
– Если кто расскажет тебе про каких-нибудь чертей или леших, не спеши отправлять его в дурку. Веди ко мне. И следи за подчиненными, чтоб не вздумали писать отписки.
– Понял.
– Удачи!
– Разрешите идти?
– Иди.
Капитан вышел, и дверь за ним закрылась.
Полковник еще некоторое время сидел неподвижно, разглядывая затянувшиеся старые шрамы на руке.
«Тридцать два года прошло… Вот и привет!»
Карлов
Дмитрий Захарыч проехал мимо монстрического памятника Курчатову, состоящего из одной громадной бронзовой головы, мимо строящихся многоэтажек; заглянул в универсам, где купил кое-какие гостинцы к столу и кое-что в подарок внучке, а затем велел шоферу свернуть во двор к дому 15 по улице Расплетина.
– Па-апа! – Василиса упала ему на грудь, забыв про телефонный разговор.
– Здравствуйте-здравствуйте! – улыбнулся Дмитрий Захарыч, переступая порог. – Вот заехал к вам на часок!
– Только на часок? И все?
– И все, Василисушка, и все. Дела! А где наша Царевна-Ватрушка?
– Как мама? – шепнула Василиса.
– Нормально, восстанавливается. Доктор сказал, без осложнений – слава богу! В четверг должны выписать.
В дверях появилась светленькая голубоглазая девочка лет шести.
– Деда!
– Танечка! Привет тебе от бабы Лизы! Скоро вместе к вам приедем. Гляди-ка, что я привез!
Он вынул из плетеной сумки голубого плюшевого слоника.
Загоревшиеся было глаза внучки тут же погасли.
– Спасибо… – насупившись, смущенно промолвила Таня, беря уже давно непотребную ей мягкую игрушку.
Дмитрий Захарыч понял, что непоправимо сглупил. Но делать было нечего: Танечка росла со скоростью секундной стрелки, а взрослела вообще скачками.
Ему вдруг вспомнилось лицо несчастной Ирины и фото растерзанного Сергея, которые вовсе не так давно были такими же юными счастливыми детьми. Сердце пронзил холод.
«Спаси и сохрани…»
Они выпили чаю.
Таня показала свои рисунки и поделки.
– Может, останешься? Володя уж скоро приедет. Он как раз с тобой насчет колес поговорить хотел.
– Дела, Василисушка! – вздохнул Дмитрий Захарыч, сгоняя с колен кошку Кассандру и вставая из-за стола.
Черная служебная «Волга» повезла его на другой край Москвы.
Он не солгал капитану Иванкову, когда сказал, что почти ничего не знает о деле Утехиной. В сравнении с акулами на Лубянке он действительно очень мало знал. И все же больше, чем ничего.
Он знал о допросах Алексея Карлова, который открещивался от родственницы, но при этом упорно не желал говорить о ней что-то плохое.
Знал о ее любовнике Генрихе Топфере, который после революции сбежал в Литву, где покончил с собой еще в конце тридцатых, написав в предсмертной записке, что боится впасть в полное безумие.
Знал, что никто из ее нацистских покровителей не пережил войну и Нюрнберг: Гиммлер отравился, Зиверс был казнен, фон Тильман бесследно исчез (по основной версии погиб, но, возможно, скрывался под новым именем где-то в Южной Америке). С Моргенштерном под конец войны случилась какая-то темная чудовищная история, детали которой также покоились в лубянских архивах.
– Дом одиннадцать… – промычал шофер Сашка, сбавляя ход и приглядываясь к солидному кремовому зданию сталинской постройки.
– Вон туда, в арку сворачивай. Второй подъезд.
Дмитрий Захарыч поднялся на старом грохочущем лифте на пятый этаж и, подойдя к обитой кожей двери, вдавил кнопку звонка. Показал в глазок удостоверение.
После нескольких глупых вопросов ему открыла домработница, которую тотчас оттеснил заспанный седой старик в старом халате и спортивных брюках.
– Чего? – испуганно промолвил он. – Это Денис? Опять он что-то устроил?
– Нет, я по другому вопросу. Полковник Родимов, мы с вами уже один раз встречались.
– А-а… Ну проходите! Извините за мой внешний… Что-то сидел, задремал.
Квартира, с некоторых пор овдовевшего Алексея Карлова напоминала музей случайных вещей. Особенно поражал камин, сплошь увешанный кинжалами, кремневыми пистолетами, уставленный статуэтками, гравюрами и разномастными бутылками с чем-то очень дорогим и неприкосновенным. В одной из них, с китайским иероглифом на этикетке была заспиртована настоящая маленькая змея.
Восточные ковры, картины, роскошный диван, японский телевизор и фортепьяно – на всем лежал отпечаток запущенности и пыльной старческой меланхолии.
«Непаханое поле для ОБХСС…» – с неодобрением подумал полковник.
– Я должен поговорить с вами о Любови Утехиной. Извините, но вам придется ответить на мои вопросы.
Карлов хлопнул себя по бокам.
– Ну что?! Что я еще могу сказать? Ничего не знаю! Плохого ничего за ней не замечал! Про хорошее вам говорить опасно! Еще статью заработаешь!
– Алексей Александрыч!
– Я считаю, что она погибла в оккупации в начале войны. Это мое личное мнение! Была какая-то еще, другая Люба Утехина: сумасшедшая, кровожадная, предательница…
– Простите.
– Может быть, они были даже внешне похожи!
– Вы видели ее фото?
– Ничего не могу сказать… Да, видел!
– Это она?
– Слушайте! Я ее живьем видел последний раз еще в детстве. Да и качество фотоснимков было не ахти. Откуда я знаю! Ну какая-то баба стоит вместе с фашистами…
Полковник тяжело вздохнул.
– Алексей Александрыч, я не хочу копаться в прошлом вашей семьи. И я понимаю, что вам хочется сохранить в памяти лучший образ вашей родственницы. Но… Вы их видели! Сами. Своими глазами.
– Кого?
– Ее тварей. Я знаю, что произошло с вами, когда вы везли генерала Кокоцкого. Осень сорок первого. Я читал протокол вашего допроса.
Карлов беспомощно развел руками.
– Ну, видел, да.
– И я их тоже повидал во время атаки на Доброедово.
Он показал свою изувеченную кисть.
– Да их много кто видел, – пробормотал Карлов. – Сколько я от фронтовиков про этот ужас слышал… Такие истории ходили. Говорили, что гитлеровцы научились их как-то из разных кусков сшивать и оживлять электрическим разрядом. Какой-то там у них биологический институт этим занимался…
– Да нет, – Дмитрий Захарыч махнул рукой. – Как раз немцы-то уже воспользовались готовым! Но говорим мы сейчас не о прошлом…
Он взял паузу.
Карлов вопросительно почесал седую небритую щеку.
– Они опять людей убивают! – тихо сказал полковник. – По Подмосковью. Колхозников, дачников, туристов… Совсем недавно в дом ворвались. Три трупа.
– Ох ты!
– Скажите, вы точно рассказали все, что знаете? У нас есть основания думать, что ваша родственница до сих пор жива, и что это дело ее рук!
– Да, точно, товарищ полковник! Ну не знаю я ничего о ней! Она такая всегда была… ну… в стороне держалась. Родителей моих особо не любила. Брат мой, муж ее погиб еще до революции… из-за денег вроде. Потом она уехала, больше не виделись.
– Хорошо. Верю вам.
Полковник встал из кресла.
– Мне не хотелось вас тревожить вызовом, поэтому я приехал к вам сам. Из чистого уважения. Будьте готовы, Алексей Александрыч! В ближайшее время вам могут позвонить; не отключайте телефон и не пропадайте. Речь идет о жизни и смерти десятков, а, может быть, и сотен людей. Вот мой номер, на всякий случай.
Он выдрал из записной книжки лист и записал на нем телефон.
– Я… Да, я понимаю! – промолвил Карлов, опустив глаза.
«Стреляный патрон…» – отметил мысленно Дмитрий Захарыч, покидая квартиру.
Письмо
В первые дни бабьего лета Алексей Карлов, махнув рукой на обещание, решил съездить на дачу, чтобы кое-что проверить и кое-что оттуда забрать.
Впав на склоне лет в постыдное сибаритство, он, вопреки всему, продолжал оставаться трудолюбивым огородником. Сам ставил теплицы, сам солил огурцы и копал картошку.
Машина была в ремонте, и Алексей Александрыч просто поехал на электричке.
«Не пропадайте… Нашелся тут командир! А если пропаду? Чем я-то вам могу помочь? Все, что знал, уже давно выложил!»
Конечно же, он не признался им, что не раз встречался с Любой, будучи уже взрослым. Это грозило неприятностями ему самому и его семье.
На даче Карлов провел два дня.
Утром третьего прямо у себя на одеяле он обнаружил пожелтевший кусок обоев, на котором кто-то написал карандашом следующие слова:
«Здравствуй, Алеша! Я Люба. Я жива, и мне нужно тебя видеть, потому что скоро меня не станет. Приезжай сегодня вечером в Антипово и иди за огоньком. Он приведет тебя ко мне. Не бойся орангутангов, они тебя не тронут».
Больше всего Карлова поразило не само письмо и даже не то, что кто-то незаметно пронес его к нему в спальню. А то, что письмо было написано на куске его обоев, из рулона, который уже много лет пылился в кладовке, и написано оно было, по всей видимости, его же карандашом, лежавшим на полу возле кровати.
Он тут же вспомнил, что в эту ночь видел жуткий сон, будто к нему на одеяло забралась с пола какая-то странная, как будто бы невидимая крыса – он даже на миг проснулся от испуга.
Алексей Александрыч впал в смятение. Это могла быть действительно Люба…
«Но как она здесь оказалась?»
Это могла быть (даже вполне себе могла быть!) провокация людей в погонах.
Это мог быть он сам!
Карлов понятия не имел, каково это: впадать в маразм, и какие симптомы этому предшествуют…
«Впрочем, почерк-то явно не мой!»
Он сел завтракать, но бутерброд не лез в горло. Хотелось немедленно что-то сделать…
«Позвонить, сообщить?»
Никакого телефона на даче, конечно же, не было. Листок с номером полковника Родимова остался дома. Ближайшее отделение милиции находилось черт знает где.
К полудню Карлов практически убедил себя, что все это лишь наглая провокация.
А через полчаса он запер дачу и пошел на станцию с твердым намереньем разгадать тайну.
«Ничего не потеряю. Даже если убьют – свое я уже пожил. Да и зачем им?» – думал он. – «А вдруг… действительно?»
Он вдруг понял, что каким-то образом знает, чувствует, что письмо не обман. Хотя совершенно не представлял себе, кто и как умудрился подложить его ночью ему на одеяло.
Мастера подлогов и лжи сработали бы куда тоньше. Это не было похоже на КГБ. Это было похоже на Любу!
Вспомнил он и самое главное: страшилку про орангутангов, которой она пугала его в детстве. И которую, кроме него, в целом мире не слышал никто.
«Не бойся орангутангов…»
Это был их пароль!
Карлов знал путь до Антипово, которое давно переименовалось в Комсомольское, но продолжало радовать дачников своей речкой, прекрасными видами и старой монастырской башней.
«Куда меня несет, зачем?» – мучился Карлов, пересев с электрички в автобус.
Его недавнее старческое бесстрашие и фатализм сменились вдруг столь же естественной старческой трусоватостью.
«А если, и правда, убьют? Если она там совсем с ума сошла, со своими… Господи! Куда ж я, старый пень, еду? К ним на ужин?!»
Он понял, что надо срочно вылезать из этого автобуса, ехать в Москву, звонить Родимову…
Но остался сидеть, как истукан.
Ясный сентябрьский день потихоньку догорал. В зеленых кронах, как седина проглядывала золотистая листва. Усталое солнце в хрустальном небе отдавало последнее обманчивое тепло.
Алексей Александрыч миновал рынок, заполоненный старухами в платках, которые, кажется, ничуть не изменились со времен его детства.
Над головой кричали галки. Двое забулдыг у ларька затеяли склоку, пихая друг друга в грудь.
Карлов не пошел туда, где когда-то провел свои лучшие дни, вместе с родителями, Любой и братом.
Их дом уже давно перестал существовать. После революции в нем жил какой-то писатель, потом его расстреляли; дом перешел к кому-то не менее важному. К шестидесятым дача окончательно обветшала и была снесена. На ее месте теперь торчал двухэтажный салатовый дом, с какой-то крикливой полусумасшедшей бабой в панамке. Раз повстречавшись с нею, Алексей Александрыч навек утратил охоту гоняться за ностальгией.
Солнце уже почти зашло. Карлов почувствовал себя абсолютным идиотом: он поехал черт знает куда, не зная ни адреса, ни времени встречи. Он должен был идти за каким-то «огоньком»! Сперва он почему-то решил, что речь идет о горящем в темноте окошке или фонарике…
«Но идти на огонек и за огоньком – это ведь не одно и то же!»
Он присел на скамейку возле заколоченной сторожки, не без облегчения думая о том, что если в течение часа ничего не увидит, то встанет и, не оборачиваясь, поедет домой в Москву, заплатив какому-нибудь дачнику, чтоб подбросил до станции.
Он, кажется, задремал от накатившего с дороги утомления. А когда очнулся, перед его лицом в сизой полумгле висел летучий огонек, зовущий в путь.
Пламя
Потрескивала рация. Милиционеры: сержант Швец и старший лейтенант Бесфамильный неслись по Калужскому шоссе сквозь ясные сентябрьские сумерки.
– Фига се! – прошептал Швец, глядя из-за руля вдаль.
Едущий навстречу желтый «Пазик» начал сходить с ума прямо на дороге.
Его мотало из стороны в сторону. Но самое чудовищное открылось миг спустя, когда, высунувшись сзади, по стенке автобуса полез вперед кто-то здоровенный, худой, с рогатым рылом вместо головы.
Автобус пролетел мимо с дьявольским пассажиром, вцепившимся в борт.
– Чё это было-то? – выдохнул сержант.
– За ним! – заорал Бесфамильный.
«Волга» на ходу развернулась, описав на асфальте полукруг.
У них на глазах «Пазик» вылетел с шоссе в кювет и, опрокинувшись на бок, врезался в столб.
Уже остановившись и выскакивая из авто, они услышали детский визг и нечеловеческий рев.
Монстра не было видно, но сам автобус чуть трясся, словно его кто-то бешено пытался поднять.
Преодолев оцепенение, старший лейтенант взобрался на опрокинутый корпус и, взглянув вниз, увидел перекошенное лицо водителя. Водитель отбивался ногой от твари, которая лежала, придавленная всем весом «Пазика», и могла только клацать зубами. Она пыталась приподнять автобус незажатой лапой, однако сил ее чудовищных конечностей явно не хватало.
– Ох, ты ж… – лейтенант чуть не свалился вниз.
– Чё там? – крикнул Швец.
– Вызывай подкрепление!
Бесфамильный сунул водителю руку сквозь разбитое окно (от двойного удара: о землю и о столб почти все стекла повылетали).
Шофер, с безумными глазами и разодранной в кровь правой ногой, до которой тварь-таки добралась, судорожно вылез из окна.
Бесфамильный увидел с десяток школьников-подростков, которые в панике карабкались из окон или, вопя, жались в задней части салона.
Он выхватил пистолет, прицелился в рычащую бычью морду с белесыми бусинами глаз; ни мгновения не думая, что за чертовщина перед ним, открыл огонь.
Монстр кривился и дергался от пуль, как от пощечин. Но ничто не могло выбить из него жизнь.
Швец, то ли вызвав подкрепление, то ли не вызвав, тоже взобрался на автобус и вовсю помогал детям. Кажется, никто из них не был тяжело ранен; многие были в крови от ссадин и осколочных порезов.
Он видел учителя, который бешено ругаясь, пытался поднять и вытащить потерявшую сознание девочку.
Чудовище вдруг как будто пришло в себя и принялось с особым остервенением трясти автобус, пытаясь высвободиться любой ценой. Но теперь, благодаря весу людей сверху, он стал еще тяжелее.
– Канистру! – взревел лейтенант.
В багажнике «Волги» лежала небольшая казенная канистра, полная бензина.
Открыть треклятый багажник оставленным в машине ключом, заняло, кажется, целую вечность.
Лейтенант почти налету подхватил брошенную напарником канистру, отвернул крышку, и на морду хрипящего чудовища полилась горючая жидкость.
Из автобуса уже вытащили девочку без сознания, и теперь, геройски остававшийся внизу учитель отчаянно выталкивал наверх паренька с тяжелым переломом, обезумевшего от боли и страха.
Самым краем сознания Бесфамильный возблагодарил судьбу, что автобус лишился стекол. Не случись этого, все сидевшие внутри оказались бы в смертельной западне.
– Все здесь?! – закричал он, хоть и сам прекрасно видел, что в «Пазике» никого не осталось.
Он достал зажигалку. Спохватился, что нечего поджигать.
Сержанту пришлось вновь бежать к «Волге», чтобы достать из бардачка служебный блокнот.
Монстр неустанно ерзал под автобусом, с какой-то бесконечной, не свойственной живым существам, энергией.
Лейтенант поджег блокнот и, облегченно выматерившись, бросил его на тушу врага.
Пламя вспыхнуло. Охваченное огнем существо вдруг прекратило реветь, метаться и щелкать зубами. Оно сгорало спокойно и с достоинством, как давний, бесчувственный труп.
Мимо иногда проносились машины. Едущие в них были уверены, что стали свидетелями обычного ДТП.
– Фига се… – раз за разом повторял сержант Швец, глядя на огонь неподвижным взглядом.
Последняя встреча
Позади были километры пути через поле, лес и бесконечное болото. Карлов недоумевал, как в его груди продолжает до сих пор колотиться сердце. Словно неведомая сила все это время помогала ему идти, при этом начисто отбивая все здравые мысли, звавшие его повернуть назад.
В какой-то миг он ясно понял, что страшный светлячок завладел его сознанием, и даже попытался поймать его рукой, но тот оказался бесплотным.
Идя во тьме по тропинке, ведущей через кошмарную топь, привыкнув к ночным звукам и чавканью у себя в ботинках грязной воды, Алексей вдруг разглядел впереди ветхую, приземистую избушку, внутри которой рыжевато теплился огонек.
Его летучий поводырь скрылся в окошке.
Карлов подошел к дому и, понимая, что выбора нет, снедаемый страхом и, в то же время, отчаянным любопытством, толкнул ладонью дверь.
Они увидели друг друга.
Люба встала с лежанки, подслеповато щуря водянистые глаза.
Карлов никогда бы не признал в этой усохшей, исхудавшей, морщинистой, абсолютно седой, одетой в старое платье, давно обратившееся в жалкое рубище, древней старухе, ту самую…
– Постарел… – едва слышно произнесла Люба, улыбнувшись беззубым ртом.
– Здравствуй… – ошалело прошептал Алексей.
– Долго мы не виделись…
Люба подошла к нему, как будто не веря, что он реален. Кожа на ее руках была настолько суха, что напоминала змеиную.
– Больше тридцати лет ни с кем живым не разговаривала! – пожаловалась она.
Карлов бегло осматривал ее убогую обитель, скупо освещенную лучиной. Дом загромождали горы книг, большинство из которых безнадежно отсырело и превратилось в зловонную гниль. Рядом стояли какие-то банки с жидким содержимым ядовитого вида. На стенах висели графические рисунки: красивые пейзажи, изображения птиц и ужасающие человеческие портреты, выписанные с невероятной злобой. С дальней стены на Алексея таращились несколько черепов (как он потом с облегчением осознал, всего лишь звериных: лосиных или медвежьих).
«Как же она здесь зимует?!» – пронеслось в его голове.
– Ты что… в-все это время… т-тут? – вымолвил он окостеневшим языком.
– Да, Алешенька. Как видишь… Времени попусту не теряла. Все дела, да дела.
Карлов осторожно, словно боясь, что та рассыплется в прах, положил руки ей на плечи.
– Да как же ты…
– Я никого ни о чем не просила. Никому не врала…
Люба рассказала ему, как после войны спряталась и обустроилась на болоте, там, куда в здравом уме не зайдет, да и не сможет зайти ни один живой человек. Как поклялась ни с кем не говорить, чтобы не унижать себя постыдной ложью. Рассказала и о тех, кто заботился о ней и не давал ей пропасть все эти годы.
– Что ж, это… п-правда? – сипло выдохнул Карлов.
– Правда, Алешенька.
Он почувствовал, что вот-вот упадет. Сердце саднило, в голове бушевал смерч.
– Ты… Люба…
– Все правда!
– Ты что… Ч-черт! Они же… Это ты их посылаешь людей убивать?!
– Я! – Люба кивнула, скорбно закрыв глаза.
– З-зачем?
– Они только плохих убивают, хороших не трогают.
Карлов вдруг почувствовал, что его распирает истеричный смех. Более страшного и, в то же время, нелепого ответа невозможно было придумать.
– А ты чё, самолично решаешь, кто хороший, кто плохой? – дрожащим голосом, задыхаясь проговорил он. – Ты ж сама сказала, что уж тридцать лет людей не видела!
Люба подошла к стене и сорвала один из портретов.
– А мне и видеть не надо. Я на эти рожи, Алешенька, в былые времена ой, как насмотрелась! Я рисую, они ищут, находят, вершат суд.
На какой-то миг в ее блеклых глазах сверкнул призрак прежней Любы. Во всем ее образе вдруг проступила неизбывная сатанинская ярость.
Алексей прислонился спиной к кривому дверному косяку и закрыл лицо ладонями.
– Люба… Господи… Это мне что, снится, что ли?!
– Я скоро умру, – сказала Люба. – Все болит, тело чернеет. Показывать не хочу.
– Да что ж ты…
– Ты моего мужа, Генриха ведь знаешь?
Никакого Генриха Алексей, конечно, не знал, впрочем, это не имело ни малейшего значения.
– Скажи ему… Так и не попрощались… – вымолвила Люба, печально опустив глаза.
Наступило тяжкое молчание. Потрескивала лучина, где-то утробно и гулко хмыкнула болотная топь.
– Мне… д-домой надо! – наконец, сбросив оцепенение, сказал Карлов. – Сам не дойду… Годы не те.
Люба покивала и, не говоря ни слова, вынула откуда-то горсть чего-то напоминающего серо-зеленоватый пепел.
Прижала вдруг костлявую ладонь с сухой, рассыпчатой дрянью ко рту и носу Алексея.
– Прощай, Алеша…
Он очнулся на лугу. Уже рассвело. Позади шелестел лес. Вдали виднелись серые шиферные крыши и водонапорная башня дачного поселка.
Конец
О том, чтобы утаить от Родимова встречу с Любой, теперь не могло быть и речи. Карлов абсолютно точно знал, что поступи он иначе, кровь новых невинных жертв осталась бы на его руках.
Перед этим он велел своему сыну, внукам и невестке срочно перебраться в Ленинград. Сам почти перестал выходить из дома.
После долгих поисков, лесную избушку заметили с вертолета.
Дмитрий Захарыч и капитан Иванков, в сопровождении нескольких сотрудников милиции и группы спецназа, держа наготове оружие, вошли в логово болотной ведьмы.
– Во те на, да тут целая библиотека! – пробормотал Иванков, разглядывая изнутри опустевший дом.
Как вскоре выяснилось, помимо банок и книг, в избушке хранились десятки исписанных тетрадей, сплошь наполненных философскими умозаключениями, мизантропическими памфлетами, обрывками мемуаров, рисунками, а также проектами обустройства мира и установления контроля над человечеством, без которого оно, естественно, обречено погибнуть.
«Люди – куры!!!» – этими яростными словами заканчивалась последняя рукопись, датированная маем 1975 года.
– Ересь… – вздохнул Родимов, отложив тетрадь.
Никто из гостей понятия не имел, что пятью часами ранее хозяйка вышла из своей избушки.
Она позвала друзей, среди которых не оказалось сгоревшего на шоссе долговязого. Люба с тяжелым спокойствием приняла эту утрату.
Она тепло попрощалась и обнялась с каждым из них, а затем приказала чудищам вернуться в топь, из которой они вышли, и больше никогда не вставать.
Друзья смиренно подчинились. Они уходили в черную жижу, на глазах дряхлея и превращаясь в мертвые, рассыпающиеся кости.
С Трунем на плече Люба покинула болото, вышла из леса, потом передохнула в бурьяне и, опираясь на палку, заковыляла туда, где – она могла забыть все что угодно, но только не дорогу к ней – на лесистом холме высилась старая башня.
Мать прижала к себе трехлетнего сынишку при виде сухой, косматой, словно бы выскочившей из книги страшных сказок старухи, в темных, ветхих лохмотьях. Ее облаял дворовый пес, но тут же отступил, поджав хвост.
– Куды поперлась, ведьма?! – крикнул вслед сельский алкоголик.
Люба молчала и даже ни на кого не глядела, сознавая один непреложный скорбный факт:
«Я такая же, как они… А может быть, и хуже!»
Башня была уже близко.
Она была уверена, что в последний миг так или иначе встретится с Титанией, и готовилась предъявить ей счет за обман.
Винтовая лестница стоила Любе последних сил. Она прошла много километров, преодолев путь, совершенно немыслимый для ее возраста, и теперь, изнывая от боли, мучительно побеждая ступеньку за ступенькой, приближалась к своей последней в жизни цели.
Вот и каменная площадка.
Первое, что приковало ее взгляд: на полу лежал скелет. Скелет девочки в летнем платье и туфельках. Точно такие же, кажется, были когда-то у нее самой.
Она узнала себя. Если только все это было реально.
– Правда… – прошептала Люба с последним выдохом, уже видя перед глазами вечную тьму.
Башня обрушилась, похоронив ее в себе.
Трунь обратился в сыча и выпорхнул из руин.
В память о хозяйке описал круг над каменной грудой.
Его земная миссия подошла к концу.
Свидетельство о публикации №226111701320