Глава седьмая

  Декабрь в тот год пришёл в Арденны без привычной мягкой оттепели. За одну ночь промозглый осенний ветер сменился колючей, сухой стужей, сковавшей лесные ручьи звонким льдом и засыпавшей узкие улочки Сен-Мартена плотным серым снегом. Вслед за морозами в бедные, плохо протопленные хижины приползла зимняя лихорадка.
С утра до поздней ночи в пресвитерии кипел медный котёл, наполняя низкую комнату едким паром ивовой коры, багульника и сушёной полыни. Отец Гийом, осунувшийся и потемневший лицом от бессонных ночей, еле держался на ногах — подагра скрутила ему суставы так, что каждый шаг давался старику со сдавленным стоном. Вся беготня по заснеженной деревне легла на плечи Луи.
Молодой викарий с рассвета до темноты месил сугробы в тяжёлой, намокшей сутане. Он разносил глиняные кувшины с тёплым отваром, колол дрова в избах, где взрослые лежали в беспамятстве, а испуганные ребятишки жались к холодным печам, и сам поил больных с ложки. К середине недели силы его начали иссякать, а запасы сушёных трав и чистого полотна в пресвитерии подошли к концу.
В четверг, когда серые сумерки уже опускались на крыши Сен-Мартена, у ворот церковной ограды звякнули колокольчики. Луи, как раз выходивший из дома с пустой корзиной, замер на крыльце: к ограде подъехали лёгкие сани, запряжённые гнедой кобылой.
С облучка проворно спрыгнула Клер. На ней была тёмная шубка, подбитая заячьим мехом, и толстый шерстяной платок, из-под которого выбивались тёмные пряди волос, покрытые инеем. Не дожидаясь, пока кучер разгрузит поклажу, она достала с сиденья вместительный плетёный короб и быстрым шагом направилась к викарию.

   — Добрый вечер, господин Моро, — произнесла она, переводя дыхание от быстрого шага и глядя на осунувшееся, усталое лицо юноши с неподдельной тревогой. — До нас дошли слухи, что в деревне слегла чуть ли не половина дворов. Дедушка велел привезти вам старые льняные простыни для перевязок, мёд, сушёную малину и немного вина для ослабевших. А я... я пришла помочь вам ухаживать за больными, если вы, конечно, не прогоните меня обратно.

Луи растерянно посмотрел на тяжёлый короб в руках девушки, затем на её раскрасневшиеся от мороза щёки. В горле у него неожиданно пересохло, а привычная семинарская настороженность мгновенно растаяла перед этой тихой, решительной готовностью разделить чужую беду.

   — Прогнать вас, мадемуазель Клер? — тихо переспросил он, бережно забирая у неё тяжёлую корзину, и их пальцы снова на мгновение встретились сквозь шерстяные варежки. — Да вы сейчас для нас дороже целого обоза из Реймса. Но в избах душно, воздух тяжёлый, а ваш дедушка...

   — Дедушка сам меня благословил и велел не возвращаться без пустых корзин, — мягко перебила она, поправляя сбившийся набок платок. — В усадьбе за ним присмотрит старая кормилица, а здесь мои руки нужнее. Ведите, господин аббат, с кого начнём?

Весь остаток дня и весь следующий вечер они работали бок о бок. Луи поражался тому, с какой спокойной, небрезгливой сноровкой эта дворянская барышня, привыкшая к фарфоровым чашкам и томикам Паскаля, управлялась в тёмных, пропахших дымом и болезнью крестьянских хижинах. Она без лишних слов меняла мокрые компрессы на горячих лбах, терпеливо поила с ложки капризных, измученных жаром малышей и подбадривала отчаявшихся матерей тихим, ровным голосом.
Когда к полудню пятницы они обошли половину деревни, продрогшие насквозь, Луи настоял на том, чтобы вернуться на полчаса в пресвитерию — пополнить кувшины свежим отваром и дать Клер хоть немного согреться у очага.
Отец Гийом, сидевший в своём кресле с обмотанными шерстяным платком коленями, встретил их коротким, одобрительным кивком. Старик придирчиво осмотрел раскрасневшуюся от мороза девушку, пощупал её озябшие ладони и заставил обоих выпить по кружке горячего малинового извара.

   — Хороша помощница, ничего не скажешь! — проворчал кюре, пряча в седой бороде довольную усмешку. — Вся в деда пошла: упрямая, как арденнский мул, но дело своё  знает. Только смотри у меня, Луи, не загоняй барышню до полусмерти, а то маркиз Анри приедет сюда с охотничьим ружьём и потребует с меня отчёт за внучку.

Клер тихо рассмеялась, присаживаясь на низкую скамеечку у огня и протягивая к пламени озябшие руки. Отблески очага играли на её бледных щеках, а влажные от растаявшего снега тёмные пряди волос рассыпались по плечам. Луи, разливавший по глиняным бутылям дымящийся настой ивовой коры, на миг замер с половником в руке — настолько домашней, тёплой и живой вдруг показалась ему эта суровая, закопчённая комната, в которой ещё вчера царило угрюмое одиночество.

   — Не беспокойтесь, отец Гийом, — негромко ответила Клер, бросив быстрый взгляд на застывшего у стола викария. — В усадьбе мне порой бывает куда тяжелее, чем здесь. Когда сидишь целый день в тишине среди старых книг, кажется, что жизнь проходит мимо за закрытыми ставнями. А сегодня я впервые чувствую, что мои руки действительно кому-то нужны.

   — Вот это и есть главное лекарство от любой хандры, дитя моё, — кивнул старик. — Когда чужая боль становится твоей, собственная пустота исчезает без следа. Ну, ступайте, у вас ещё дальний край деревни остался — к углежогу загляните обязательно, у него младшенький с утра совсем плох был.

Они снова вышли на морозную улицу, но теперь между ними словно растаял последний лёд официальной вежливости. Шагая рядом по узкой, протоптанной в сугробах тропинке, Луи поймал себя на том, что нарочно замедляет шаг, чтобы подольше слышать рядом лёгкий скрип её башмаков и негромкий, спокойный голос, которым она расспрашивала его о детстве, о семинарии и о том, трудно ли привыкнуть к суровым арденнским зимам.
Поздно вечером в пятницу, когда последний больной в дальнем конце деревни наконец затих и уснул, они вышли на морозный, неподвижный воздух. Над чёрными крышами Сен-Мартена висела огромная, яркая зимняя луна, заливая сугробы холодным серебристым светом.
Луи и Клер остановились у старого каменного колодца, переводя дух. От усталости у обоих слегка кружилась голова, но на душе было удивительно светло и спокойно.

   — Знаете, Луи, — тихо произнесла Клер, впервые назвав его просто по имени, — глядя на вас сегодня, я поняла, о чём всегда говорил отец Гийом. Настоящая молитва — это не латынь под сводами храма. Это вот эти ваши обмороженные руки и тёплый отвар для чужого ребёнка.

Молодой викарий взглянул на её профиль, освещённый мягким лунным серебром, и почувствовал, как в груди разливается незнакомое, щемящее тепло, от которого вдруг стало трудно дышать. Он понял, что рядом с этой девушкой ему больше не нужно притворяться непогрешимым и строгим пастырем. Впервые в жизни он мог оставаться просто живым человеком, молодым мужчиной, и это пугало и радовало его одновременно.


Рецензии