Глава 12. И ещё несколько грустных историй
Он понял, что уже больше не Денис: тот, сотворённый дядюшкой образ, исчез. И теперь он пребывает в совсем другом теле. Чужом теле чужого ему человека. Подобное, и, наверное, сама с собой, даже без помощи дядюшки, может проделывать Ада. Ну, а ему опыт подобных ощущений явно преподнёс именно его вечный друг и спутник... Интересно, зачем?
С чужим телом он, однако, кажется, сжился совсем уж моментально, и конечно же, удивляясь этому безмерно. Он теперь знал все мысли того человека, в теле которого пребывал, его чувства, воспоминания и желания. Хотя, впрочем, при этом совершенно не знал другого, а именно: в каком пространстве и времени он сейчас находится. Да и не было это таким уж важным.
Разом на него нахлынули чужие воспоминания, депрессия, ностальгия и одиночество. Кажется, человек, в теле которого он теперь пребывал, явно был одинок и давно уже в разводе. Его любовная лодка, как это почти всегда бывает, давно вдребезги разбилась о быт, как сказал бы Маяковский. Безденежье, безработность, безнадёга – множество разных без, как и у тысяч, а возможно, даже миллионов других людей. Однако, этот человек не был полным овощем и всё же вырвался и уехал в тот город, где жил когда-то в юности: в город своей мечты. Всем он говорил, что приехал сюда на заработки, но сам, глубоко в душе, знал, что просто хотел именно здесь умереть. Ему казалось, что тогда, быть может, он когда-нибудь снова родится именно в этих краях. Ну, а до того, ему ещё выпало счастье погулять по любимым улицам, пройтись по некогда знакомым паркам...
Жил он теперь в хостеле, среди других понаехавших, и пока что по-прежнему не находил себе работы. А сейчас, заварив себе чая и выпив его без сахара и без печенья, он выглянул в небольшое окно. Дождь, казавшийся бесконечным и зарядившим на целый день, всё же закончился, и внезапно выглянуло солнце, сияющее теперь в синем и ясном небе. Тучи рассеялись, и по небу проплывали только лёгкие облака. Солнце ярко осветило небольшой дворик с жёлтыми листьями клёнов и одинокой лавочкой. Погода в Петербурге нередко менялась так внезапно, что была совершенно не предсказуемой.
Человек накинул лёгкую джинсовую курточку и отправился бродить по улицам. Рано или поздно, ноги привели его в Таврический сад, и он опустился на лавочку возле фонтана с тёмной фигуркой посередине -мальчика с уткой. Этот фонтан был расположен на небольшом возвышении, к которому вели ступени. Он сидел под деревьями близ фонтана, и рядом тихо лилась вода, и обстановка располагала к размышлениям.
Кажется, этот парк в годы его юности был немного другим. Сейчас здесь появилось много новых строений и перегородок и стало гораздо меньше лавочек и деревьев – а быть может, ему так только казалось. Ведь нередко виденное раньше искажают воспоминания, накладываясь друг на друга в странной и сумбурной их очерёдности.
Он сидел и размышлял, и почему-то мысли его блуждали где-то рядом с башней Иванова, поскольку находилась она где-то здесь, поблизости от Таврического сада. Тот дом с башней был от его ограды лишь через дорогу, и как он знал, поскольку видел это раньше - теперь он находился на капитальном и наверняка бесконечном ремонте. А башню можно было увидеть, если пройти по правому краю парка и подойти поближе к его ограде. Конечно, сейчас, отсюда, он не мог видеть и не видел ни той башни, ни того дома: разве что, своим внутренним взором. И просто размышлял о том, что могли видеть и чувствовать те люди, что бывали в том самом доме, а порой вылезали на крышу из той самой башни. Каким оттуда, тогда, им виделся этот сад и этот город? Какие были деревья, какие строения вокруг, какой воздух? К примеру, когда Блок впервые прочёл там свою «Незнакомку» своим величественным и отстранённым голосом, и многократно повторил её на бис.
Рядом, по кругу, близ фонтана, располагались и другие лавочки, и там почему-то то и дело останавливались и присаживались только люди с детьми или с собаками. Глупые дети пытались лезть в фонтан или кидать в него какую-нибудь дрянь, а умные позировали на его фоне бабушкам с фотоаппаратами. А собаки были самыми разными: маленькими, белыми и пушистыми, или же гладкошерстными, поджарыми, и при этом одетыми в штанишки или же в закрытые целиком костюмчики на молнии – он никогда не знал, как такое изделие называется: кажется, комбинезон. Важно прошагали мимо две пожилые дамы, одна из которых была в спортивных штанах и майке, а другая – в вечернем платье и босоножках. Продефилировала молодая особа в коротком платьице и кожаной курточке. Дама была подшофе, споткнулась и чуть не уронила себя на борт фонтана, но её подхватили мускулистые татуированные руки подоспевшего к ней спутника, тоже слегка пьяного, слегка подшофе, и взяли её под локоток:
- Ну да, подруга, ты ещё в этом вот фонтане возьми да и искупайся, – проворчала эта груда загорелых мышц, уводя даму в таинственную даль. А на статую мальчика с уткой сел одинокий сизый голубь.
В общем, жизнь шла своим чередом.
Но этого одинокого, сидящего на лавочке человека то ли воображение, то ли мысли уносили в совсем иные времена, когда, всего лишь единственный раз, он назначил здесь встречу своей однокурснице, чтобы передать ей конспект. Она была очаровательна. И весело смеялась, когда парень бодро рассказывал ей и об этом парке, и о костюмированных вечерах и посиделках на башне Иванова, а с деревьев опадала жёлтая листва, шуршащим своим покрывалом устилая землю, и казалось, что впереди у них обоих будет ещё долгая, интересная, счастливая и насыщенная событиями жизнь. И будто ветер иных времён и событий, и чувства иных, давно уже исчезнувших людей, переполняли его тогда и наполняли смыслом этого странного бытия.
Хотел бы он, чтобы всё это вернулось? Снова оказаться в то время, в том парке и с той девушкой? Наверное, да. Но только, если бы остановить всё именно на том мгновении, и ничего снова не было бы после. Не переживать потом снова, по второму разу, всю эту тоскливую и невыносимую жизнь. Ту, что была после. Но, только ещё раз увидеть те смеющиеся глаза, и какой-то свет и вокруг этой девушки, и в тех её глазах, и вновь испытать неповторимость того момента и тот неясный порыв чувств, и снова почувствовать ту уплывающую из-под ног землю и вдохнуть ту самую осень.
А сейчас? Сейчас всё вновь расплывалось вокруг, и он снова был вне времени и вне пространства. Где-то там, в мыслях и воспоминаниях. И ему вовсе не хотелось выходить из этого состояния, отринуть весь этот волшебный флёр - и вновь оказаться в безысходности и одиночестве, на лавочке, в парке, на исходе жизни.
– Знаешь, в чём смысл? – услышал он рядом с собой голос, повернулся и увидел знакомую фигуру в твидовом костюме. Здесь, на лавочке, рядом с собой.
– В чём? – спросил он.
– В мгновениях. Вырванных с мясом из тела жизни мгновениях, которые лишь одни – есть твои собственные, потому что ты вник тогда во что-то большее, чем эта жизнь... Но, увы, больше в ней нет никакого смысла. На вот, возьми – и он протянул ему какой-то замызганный листочек из своей записной книжки.
После чего, незримый для других его собеседник просто исчез: и он знал, что вокруг при этом люди абсолютно ничего не заметили, потому что они не могут заметить то, чего не могут объяснить, а если порой и замечают странное – то забывают это сразу, так уж устроена психика, так устроена человеческая память – а иначе, некоторые события и обстоятельства низвергли бы их насовсем в пучину неизвестного. Но человеку свойственно всё забывать.
Тем временем, у него в руке остался лишь маленький листок бумаги, на котором значился только номер телефона и чьё-то имя.
Финал этого эпизода не слишком ему запомнился и был каким-то смазанным. Он позвонил по этому телефону и попал на встречу в одной из квартир дома, расположенного в ужасном районе города, близ старого заброшенного завода «Красный треугольник». Собралось там какое-то тайное эзотерическое общество, в котором рассуждали о карме, о душе, о добре и зле, пели мантры, читали молитвы и медитировали. И давно ему не было так хорошо, как там. Многие из присутствующих женщин были в сари, а мужчины - просто в каких-то белых одеяниях, и все называли друг друга братьями и сёстрами. Но потом... Потом был разгром. Сюда, в чью-то квартиру, ворвались вооружённые люди, уложили всех лицом в пол, объявили злоумышленниками и сектантами, а их собрание - несанкционированным политическим мероприятием, а потом пришли ещё и другие, обзывая всех присутствующих безбожниками и врагами православия. Нескольких из них отправили в психушку, а остальных отвезли в обезьянник, избили и распустили наутро по домам.
*
Когда он проснулся в очередной раз, вокруг всё было другим. Он явно совершил новое перемещение. Поднявшись и посмотрев на себя в зеркало, он там обнаружил более молодого, чем раньше, человека. Среднего роста, с тёмными, коротко стриженными волосами. Лицо его было ничем не примечательным, и он был в пижаме.
Поднявшись, человек пошёл на кухню, где в полном молчании уже завтракали его жена и дочь. Он тут же вспомнил, что у него, кажется, есть какая-то работа – в отличие от прежнего случая. Однако, он работает просто дворником, и жена его постоянно упрекает. В том, что он – просто дворник. И поскольку, раньше бывали и лучшие для них времена. Сейчас почти все деньги, которые он зарабатывал, уходили на оплату съёмного жилья, а на то, что оставалось, прокормиться можно было с большим трудом. Жена заявляла, что, если так пойдёт и дальше – то она от него уйдёт, и вообще уедет отсюда к матери и заберёт с собой и дочь.
Теперь снова начался подобный скандал, и он не выдержал, вышел прочь, оделся и покинул квартиру, громко хлопнув дверью. Оказалось, что на этот раз он жил на Петроградке, и потому, как обычно, для осмысления жизни и своей нелёгкой судьбы он отправился к Петропавловке.
Там, и тоже как обычно, совершали экскурсии толпы туристов. Вначале он прошёл до пристани, куда прибывали и откуда отправлялись весёлые теплоходики с музыкой, а потом прошёл на выход, к деревянному мосту, и свернул от него в сторону, пошёл вдоль огромных каменных стен. Выйдя на берег Невы, где было не слишком много людей, сидящих здесь и загорающих небольшими группками, он тоже присел прямо на камни, в стороне ото всех.
И теперь совсем рядом, вблизи от его ног, плескалась вода, и отсюда хорошо просматривался и Троицкий мост, и противоположный берег Невы, и проплывающие мимо экскурсионные теплоходы, прогулочные маленькие катера, яхты, большие корабли и проносящиеся мимо метеоры. Он представлял, как раньше по Неве ходили парусники, и ещё не было ни гранита набережных, ни мостов, ни решётки Летнего сада. Но где-то здесь стоял Пётр и смотрел вдаль, на будущие верфи... Неужели, примерно так, здесь когда-то реально было?
– Привет! О чём мечтаешь? – рядом с ним, как и в прошлый раз, снова соткалась призрачная фигура в твидовом костюме.
– Ни о чём, дядюшка. Созерцаю Неву.
– Это – хорошо. Созерцания, медитации, вдохновение и раздумья – это то самое замечательное, что дано людям, и что они так мало ценят. Вот, возьми, – и он снова протянул ему небольшую бумажку. С именем и телефоном.
- Зачем мне это? – спросил он, как только взглянул на полученный листок. Но дядюшка уже умудрился быстренько растаять.
Благодаря звонку по этому телефону, на этот раз он попал на какой-то митинг, с одиноко стоящими в стороне пикетчиками, держащими в руках плакаты с конституцией. Люди с белыми ленточками махали воздушными шариками и скандировали «Мы здесь власть», а потом их ловили люди в касках и униформе и насильно грузили в автозаки. К счастью, ему удалось быстро скрыться и уйти незамеченным.
*
В следующий раз, он проснулся уже в собственной квартире. При этом, теперь он был совсем молодым человеком, работал администратором в кафе и неплохо зарабатывал. Жениться и обзаводиться семьёй он не собирался никогда и впредь, был совершенно свободен и полностью обеспечен.
Сегодня у него был выходной, но сил ни на что не было у него абсолютно, лишь валяться на кровати в позе морской звёздочки, поскольку до того он пахал три дня подряд по пятнадцать часов, и теперь вот всё и накатило. Потому, встал он только в два часа дня. Разве что, нужно было сходить в магазин за продуктами, или всё же съездить, наконец, в центр, да прогуляться.
Засунув ноги в джинсы и накинув на себя толстовку, он вышел из дома и направился к метро. Вход в него был за большим торговым комплексом, а впереди этого длинного здания была остановка, предназначенная для всех здешних автобусов, и почему-то он решил ненадолго присесть на лавочку именно там, возле неё.
Сюда подходили и отсюда отходили автобусы, в них загружались, а из них выгружались люди, и все они казались абсолютно и безнадежно безрадостными. А ещё, чуть поодаль, на пустом асфальтированном пространстве, было множество машин – то есть, там была стоянка, официальная или не очень. Там, на одном из джипов с прицепом, размещалась надувная ракета – ранее подобное он видел только в интернете, на фото. На этой надувной ракете располагалась надувная надпись: «Европа – говно! Трамп – говно! Путин – молодец! На Берлин!»
Рядом с остановкой вскоре расположился уличный музыкант, очень споро разложив рядом с собой не слишком многочисленные усилительные устройства, и заиграл на скрипке. Затрагивающая душу, пронзающая мелодия разлилась по округе, где всё так же к остановке подъезжали автобусы, и во все стороны спешили люди. У музыканта было вдохновенное, отрешённое от мира лицо с застывшей на нём бесконечной улыбкой, и он играл и играл, мелодию за мелодией, и только иногда чуть кивал благодушно, когда в его небольшой мешочек опускали денежку. Он походил на вдохновенного кузнечика, стрекочущего свои песни перед жабами. И молодой человек, сидящий на остановке – а вернее, пребывающий в нём ещё один, абсолютно чужой здесь дух, даже не знал ответа на никем не высказанный вопрос: хотел бы он сам, хоть на время, оказаться в теле того человека, того музыканта, что сейчас играл здесь на скрипке - чтобы испытать его чувства, или же – не хотел. Он действительно этого не знал.
Неожиданно, он почувствовал рядом с собой лёгкое дуновение, и краем глаза приметил фактуру твидового костюма.
– Я не смог бы перенести тебя в его тело, – ответил на странные его размышления очень уж знакомый голос. – Нельзя даже на время занять достаточно цельную или слишком вдохновлённую личность, личность человека со своим явным предназначением. Как нельзя, в противоположность, на время найти своё обиталище в теле подонка: а вот с теми, наоборот, всегда прочно сосуществуют совсем иные силы... Тёмные сущности. Наш с тобой – а вернее, твой временный симбиоз, или симбиоз Ады, возможен только лишь с хорошими людьми, но временно потерянными – и потому, размазанными по пространству... Странная вещь: человеческая жизнь. Не правда ли? – и он чуть приобнял своего вечного друга за плечи. – Посмотри вокруг, как много здесь политиков – и как мало музыкантов.
– Политиков? – переспросил Фауст. – Но, Меф, я абсолютно не вижу здесь и сейчас - политиков.
– А ты присмотрись повнимательней, взгляни на эти лица: они здесь, несомненно, есть. Те люди, что следят за политикой, ежедневно смотрят телевизор. Которые, как говорится, всё ещё ждут новостей и рассуждают у себя на кухне о пользе знаний о том, что сейчас творится в мире, говорят о том, что всем этим обязательно надо интересоваться... Вот потому, с моей точки зрения, все они - политики. Политики в отставке... И все они всегда будут славить именно то, что рекомендовано славить телевизором: будь даже то войны, репрессии или повышение налогов - что рекламируется, то и будут славить. Они любят этот социум, они варятся в нём. Они выражают озабоченность и сбиваются в те стаи, в которые им прикажут, они... Просто лысые обезьяны, стадные животные, которым нужен единый альфа-самец, вне зависимости от того, куда он их заведёт. Свои обезьяньи понятия они мнят «социальными отношениями». Злобные, жестокие и глубоко самовлюблённые твари... Кухонные Жанны д’Арк со свихнувшимися мозгами, искалеченные невозможностью развить и применить иные свои способности, кроме «интереса к политике», и не имеющие никаких других прав, кроме права подчиняться руководству. Они будут хлопать в ладоши представителям своей власти, даже когда те проименуют рвачество и стремление к наживе – развитием бизнеса, войну – движухой, а чужие жизни – своим ресурсом. Но самое ужасное в том, что всё это настолько далеко зашло, что выхода больше нет. Ни одна диктатура не может быть ликвидирована иначе, чем извне, Но тем, кто вне – плевать, а у тех, кто внутри, нет ни желания, ни сил, а у большинства из них – ещё и мозгов. Жаль только, искренне жаль тех двух – трёх процентов этого так называемого общества: тех, кто живя здесь, всё ещё имеет живые извилины. Грустно всё это...
Нет уж, здесь не слишком мало, а слишком много людей, которые «занимаются политикой»; это вместо того, чтобы петь песни, играть на музыкальных инструментах, возделывать свой участок или делать кальвадос... У них просто нет такой возможности. Я думал когда-то, что вскоре здесь то самое поколение иссякнет: ну, то, которому то за державу обидно, то горды они за неё безмерно – будто, они к ней имеют хоть какое-то отношение, или хотя бы хоть что-то здесь имеют. Однако, всё здесь по-прежнему, и оболванивание идёт, начиная с детского сада. Неиссякаемое оболванивание, длящееся больше века.
Странные животные... Из всех животных только люди могут осудить себе подобного только за то, что он выскажет мысль, что Земля – круглая. Или, напишет в интернете слова: «Нет в...е!» И этого бывает вполне достаточно, чтобы человека в первом случае сожгли, а во втором – засадили за решётку. Уж не знаю, за что конкретно: за дискредитацию армии или за пацифизм. Галилео Галилею, в отличие от Джордано Бруно, удалось отвертеться от своих взглядов, и заявить, что земля вовсе не вращается. А современной женщине, вернее, её адвокату, удалось доказать, что фраза «Нет в...е!» подразумевает за собой – нет вобле, и что его подзащитная очень уж не любит воблу... Кажется, именно так было, с этой проклятой воблой – но я не совсем в курсе этой истории. Знаешь ли, ни одно животное не уничтожает другое за так называемые «убеждения» – а только тогда, когда ему кушать хочется. Так что, прогресс и развитие, и так называемая эволюция, у нас налицо.
В последнее время мне кажется, что о подобного рода «эволюции» слишком заботится моя прежняя Контора, вполне удачно и крепко обосновавшая здесь своих членов. Вернее, это только на земле меня причисляли именно к представителям той самой Конторы, и раньше я не возражал на это и не был против подобных заявлений. Знаешь, мне кажется, что в аду, будь он действительно устроен для так называемых грешников, было бы не так страшно: там ведь нет тела. А настоящий ад возможен только здесь. На земле. И потому, они – тоже любят бывать здесь. Ну, ребята из нижнего, инфернального мира... В отличие от меня, существа свободного в своих перемещениях, они здесь – на отдыхе. Им здесь нравится.
Другие, подобные мне, свободные сущности однажды изгнали меня, упрекнув в том, что я не люблю Христа. Но мне его было просто искренне жаль. Хотя, как и многие другие, он получил статус великого бога. Став жертвой. Как и многие другие: Осирис, Прометей, Орфей, Геракл... Но Христу всех авгиевых конюшен здесь не очистить, и он до сих пор, когда смотрит с небес, льёт напрасные слёзы.
Мой разум, холодный и злой, как ты знаешь, избрал одиночество. Изредка я спускаюсь в мир и убеждаюсь в том, что сделал правильный выбор. Как поётся в песне моей любимой группы «Пикник»: «Чему вовсе не быть, так того не сгубить. А чего не сгубить, тому нету конца на Земле...» К счастью, они нас не достанут, мой дорогой племянничек: ведь нас с тобой здесь и сейчас, в сущности, и вовсе нет.
– Я уже осознал, насколько здесь грустно, побывав в шкуре нескольких людей, хотя оказался в ней на самое короткое время. Давай, мы с тобой исчезнем отсюда, Меф? И, если можно – прямо сейчас же, и немедленно... Я так хочу домой.
– Я долго ждал, когда ты однажды скажешь мне именно так: «Домой!» Да, парень, валим прочь из этого дурдома, пока наши уши не обросли обезьяньей шерстью...
И вскоре, они оба погрузились в полный и непроглядный мрак, а потом, из этого мрака, на пути возник их любимый и одинокий остров.
Свидетельство о публикации №226111701350